Шлейф

      До какой степени нужно любить человека, чтобы задыхаться в ночи от беззвучных рыданий, от собственного бессилия и отвращения к самому себе, теряясь в фантазиях о поцелуях и объятиях, которых никогда не будет, утопать в мягкости и сердечности тёплых слов, шёпотом касающихся сердца, которые никогда не будут сказаны? Как сильно нужно любить кого-то, чтобы вспоминать те немногие моменты, светлые и чистые, что ядом проникают под кожу, медленно отравляя, подводя к гибели, но хвататься, так слепо и отчаянно хвататься за них, как за единственный спасательный круг? Как сильно нужно любить, чтобы греть надежду на то, что однажды, как в сказке, вы окажетесь вместе, поговорите, и всё станет как раньше, всё будет лучше?.. Словно не было этих долгих лет в тянущей разлуке, словно не было этого токсичного чувства подвешенности и удушения, словно… после новой встречи, после слов и поступков… снова и снова греть надежду — её исток воспоминания. Не любовь.       Как он вообще дошёл до того, что сидит на краю своей личной бездны, крепко сжимая пистолет в руках? И почему вместо страха и надежды на спасение он чувствует лишь благодарственный покой и единение с той тьмой, что раскрывается под его ногами?       Этот ветер ледяной — он обжигает лёгкие при каждом вдохе. И каждый выдох лишь сильнее сдавливает грудную клетку. Словно в оковах, но при этом не ощущает себя пленником — фактически, являясь им, но теперь он свободен. Всё слишком просто и при этом прозаично. Судьба ли это? Чаварин никогда не верил в судьбу, ведь, в конечном итоге, именно его выборы и решения привели его сюда — к такому исходу. И не столь плачевному концу.       Нью никогда не думал о смерти всерьёз. Его учили не бояться, учили не надеяться на жизнь, а быть готовым к гибели — он тот самый герой в тени, он тот, которого история растворит в себе, потому что его никогда не существовало. Такие как он не имеют права на жизнь, такие как он не могут мечтать и надеяться на счастье. А ведь когда-то он так смело представлял небольшой дом и любимого человека рядом, где-то далеко-далеко, в глубинной глуши, где никто и никогда не найдёт… Когда всё закончится.       Чёрт.       Горькая усмешка на измученном лице.       Мечта-то, считай, сбылась. Вот он — Нью Чаварин, стоит на каменистом утёсе, апатично смотря вниз, на спокойные скалы, что так безобразно ласково ласкают ледяные волны. Сгущающиеся тёмные тучи как нельзя лучше дополняют эту тёмную романтику, и только хлопья нежного снега как бельмо на глазу — что соль на рану, от чего-то приносят ужасающую боль на сердце, казалось бы, уже не способного что-либо чувствовать.       Он переминается с ноги на ногу, с тоской представляя, как было бы прекрасно сорваться вниз из-за собственной неуклюжести. Но это невозможно. Он — идеально отточенный солдат, который не может нелепо пасть. И это тоже отвращает. Неужели нужно заплатить такую цену, чтобы понять всю ценность обычной, спокойной жизни? Неужели необходимо лишиться её, чтобы потом с ужасом осознавать свой крест — назад вернуться невозможно.       Как-то Нью сказали, что такие люди, как он, не имеют даже права мечтать о нормальной жизни, грезить о счастье, но, может, Чаварин уже настолько обезумел, что не видит в своей жизни грязи и ужаса, которыми она пропитана?       Хах.       Всё относительно.       Относителен и Нью, даже в собственных глазах.       Он садится на край утёса, прижимая одну ногу к груди. Подумать бы о жизни, наверное, надо, но… А думают ли самоубийцы о жизни перед тем самым… И что вообще они должны чувствовать? Нью чувствует, что он давно мёртв. Так что это может и не считаться грехом? Хах. Он столько жизней забрал, что едва ли его должно это волновать, но почему-то эта мысль беспокоит.       Плохой или хороший, но Чаварин всё ещё остаётся человеком, пусть даже не полностью, лишь кусками, но человеком. И даже такие простые мысли, что посещают его голову, лишь доказывают это. Он и правда наивный глупец, что не утратил последнюю частичку своей души во всём этом безумии.       Чуть склонив голову на бок Нью улыбается. Как-то слишком искренне и мягко — на душе буря. Она сносит всё, она разрушает основы, стирает в пыль стены, открывая его путь к краю. Пальцы крепче сжимают оружие. Укол сожаления влетает на скорости звука в сердце. Когда он плакал-то последний раз? О, точно, на той неделе. Ха-ха-ха! Какая ложь, что убийцы не плачут. Другой разговор, что их слёз никто не видит. Но сейчас… Это впервые, когда Нью плачет от ужаса осознания произошедшего с ним: с самого начала он пошёл вслед за любовью, гнался за ней, уверенный, что именно она их убережёт, но… именно она, получается, привела его к гибели?..       Широко улыбнувшись, потухшим взглядом, Нью смотрит на оружие, словно на своего друга. Единственный, кто был рядом с ним всегда, единственный, кто его ни разу не подвёл — вот что на самом деле жутко.       Нью крепко прижимает ствол к виску.       Этот пистолет никогда его не подводил, не подведёт и сейчас.       Он единственный, кому Нью может доверять.