Призрачная орхидея

             Наверное, это то, чего Такеши не мог представить себе и в страшном сне — сидеть в приёмной морга в ожидании. Альфа не понимает, как выдержал всё это. Прошлая ночь не сотрётся из его памяти никогда. После взрыва особняка потеряна всякая надежда, что Рэн останется в живых. Мужчине кажется, что и он тоже умер тогда же.       С утра вереницы соболезнований, бесконечных звонков, скорбных лиц… Всё вертится вокруг альфы жутким калейдоскопом. Весть о смерти супруга сенатора Такеши Накамуро распространилась быстро. И так же быстро молва нарекла сенатора несчастным вдовцом, потерявшим любимого супруга из-за страшного стечения обстоятельств. Рэн Накамуро погиб от рук мафиозной группировки, пытавшейся захватить город.       Новостные заголовки пестрят событиями неудавшегося захвата, восхвалением мужества силовых структур и таких патриотов, как сенатор Накамуро. Соцсети выдают одну публикацию за другой, где «очевидцы» говорят и показывают, как сенатор, рискуя собственной жизнью, бросался на баррикады, был, так сказать, вместе с народом в эту страшную ночь, а не отсиживался в кабинете. Да, теперь сенатор Накамуро — герой, защитник города, представитель народа. — Сенатор Накамуро, — голос патологоанатома выводит альфу из оцепенения. — Мне нечем Вас утешить, — в лоб говорит врач, — но опознать тело вашего супруга не представляется возможным, оно обожжено практически до костей. Мы можем провести ДНК-экспертизу, взяв образец из костных тканей. Вы можете предоставить что-нибудь из личных вещей омеги: расчёску, там могли сохраниться частички волос, или зубную щётку, средства гигиены? — Д-да, наверное.       Альфа не готов к этому. Услышать о смерти Рэна слишком болезненно. Дыхание спирает, руки дрожат, и подписывать лежащие перед ним бумаги невозможно. Лишь позднее альфа вспоминает, что и вещей омеги в его доме больше нет.       Он безвольно оседает на жёсткую скамью, зарываясь пальцами в короткие волосы. Но как бы ни было больно физически, она не сравнится с той болью, что клокочет внутри него. — Крепитесь, господин сенатор, — врач участливо пожимает его плечо. — Я сожалею о Вашей потере. Это то, что сохранилось на теле омеги, — мужчина кладёт перед ним потемневшую и чуть оплавившуюся по краям брошь из белого золота, согнутый цветок лилии из алмазных осколков — украшение, которое он когда-то подарил своему супругу. Слёзы неконтролируемо текут по впалым щекам, размазывая сажу и пыль. Рука зажимает в ладони испорченную драгоценность, и Такеши плачет, позволяя себе на одну минуту невероятную слабость — стать тем прежним, безумно любящим альфой, каким был. Но только на минуту… Больше ему некому дарить своё душевное тепло, свою любовь. Нет у него больше семьи, потому что сам так захотел. Никогда в жизни он не сможет себе простить предательство, сотворённое по отношению к собственной семье. Он предал Рэна, предал их любовь. И всё, что сейчас с ним происходит, он заслуживает. Автомобиль уносит его к новому зданию, туда, где альфа будет вершить судьбу всей префектуры, сидя в кабинете Окружного советника, являясь главным лицом в Йокогаме. И машина у него теперь другая — шикарная служебная Toyota представительской модели с личным водителем за рулём. На нём костюм от Brioni глубокого чёрного цвета, подчёркивающий его статную фигуру и новый статус, а всё остальное — пыль, грязь, совесть он смыл под душем в канализацию.       Вокруг здания парламента шумиха: репортёры и журналисты суетятся с самого утра. Едва альфа своими шикарными кожаными туфлями ступает на землю, тут же вспыхивают сотни камер. Все объективы устремляются на сенатора. Десятки вопросов озвучиваются одновременно. Наблюдай он такую картину ещё с неделю назад, сердце альфы ликовало бы, а эго распирало от довольства. Он сейчас стоит на вершине. Его долгожданная цель достигнута, сотни людей ждут его решения, внемля каждому его слову. Разве не этого он добивался? Разве не к этому стремилось всё его существо? Так почему же сейчас он замер под прицелом камер? Почему молчит? — Господин сенатор, что Вы можете сказать по поводу последних событий? — Сенатор Накамуро, что предпримут власти по отношению к лицам, замешанным в попытке захвата власти в городе? — Господин сенатор, пару слов… — Сенатор Накамуро, прошу Вас…       Драконьи глаза смотрят поверх голов, словно в пустоту. Такеши, окружённый своими соратниками, стоит на верхних ступенях, словно на трибуне. — Прошедшая ночь стала испытанием для нашего города, но мы его стойко выдержали. Да, есть потери среди населения, но более всех пострадали сами бандформирования. Сейчас с уверенностью можно сказать, что так называемая группировка «Хангурэ» полностью ликвидирована, а их главы погибли в ходе контроперации силовых структур. И всё это благодаря сплочённым действиям властей и их партнёров, в частности, корпорации «Яматэ Групп» и лично господина Масахито. Власти полностью контролируют весь округ и таких эксцессов более не допустят.       Вспышки фотокамер не утихают ни на минуту. Речь окружного советника транслируется по центральному каналу в прямом эфире. Его статная фигура в строгом костюме, волевые черты лица в обрамлении коротко стриженных чёрных волос, глубокий и уверенно звучащий голос внушают уважение и доверие. Но печаль во взгляде и залом на переносице говорят о личной трагедии сенатора. И это делает его в глазах людей «своим», вызывая расположение к нему.       Такеши умолкает на несколько долгих секунд, опуская взгляд на свои руки. А вокруг всё та же суета несмолкающей прессы. В ладони мужчины темнеет брошь, оплавленными краями впиваясь в кожу, но альфа сжимает её лишь сильнее, и глаза его наливаются затаённой яростью. С губ слетают слова, совсем незапланированные в подготовленном тексте. — Это станет уроком для каждого из нас… И для меня. Я потерял самое ценное, что было в моей жизни… — снова сенатор умолкает, а в глазах толпы ещё большее сожаление и участие. — Но я клянусь сделать всё, что в моих силах, и даже больше, чтобы город никогда больше не испытал этого ужаса и никто из нас более не терял своих близких! Я объявляю войну мафии! Отныне это дело чести, и я не отступлю, пока последний преступник не окажется за решёткой! Взгляд мужчины, направленный прямо в камеру, словно смотрит в душу каждого с экранов сотен телевизоров, решительно произнося эти слова. И нет ни у кого сомнений в том, что новый Окружной советник выполнит свою клятву.

*

Холодок бежит по позвоночнику, и Таканэки чуть ёжится, смеясь и смотря на экран плазменной панели. — О, как вжился в роль наш дорогой сенатор, — ещё громче смеётся альфа, откидывая голову. — Даже я поверил. В нём тщеславия больше, чем в нас, вместе взятых, — Таканэки оглядывает своих ближайших приспешников, собравшихся в высотке Ленмауэр-парка отпраздновать победу «Яматэ». — Оставьте нас! — коротко командует мужчина, взглядом пригвождая к месту своего племянника. Секунды спустя тишину в кабинете нарушает лишь монотонное вещание новостей по телевизору. Таканэки оглядывает парня перед собой с ног до головы, хмыкая с его выбритого и перевязанного затылка. — Никогда бы не подумал, что ты — моя кровь, мой наследник, на которого я возлагаю такие надежды, будешь стоять передо мной, огретый сковородкой по голове, — тяжёлый низкий голос Таканэки сменяется диким хохотом. — Тебя, наследника клана Масахито, будущего оябуна Йокогамы приложили сковородкой! Юдзуру молчит, сверля пол под ногами, а мыслями он совсем не здесь, и в ушах голос дяди звучит как сквозь вату. Но его хохот выбешивает и без того натянутые нервы. Таканэки прекрасно видит и понимает состояние молодого альфы и лишь подтверждает это своими словами: — Хорошо, — поднимает он руки в примирительном жесте. — Хотел бы я знать, кто это был. Он смог впечатлить меня. И тебя, кстати, тоже, — тычет ему в грудь альфа. — Он увел твоего омегу у тебя из-под носа! — и снова старший сгибается в хохоте, откровенно смеясь над беспомощностью Юдзуру. Рычание, сорвавшееся с губ Юдзуру, полно ярости и признания своей несостоятельности. — Я найду его! Из-под земли достану! Они не могли уйти из города. Все дороги и аэропорты контролируются. Рано или поздно они попадут ко мне в руки, — Юдзуру прекрасно знает, кто был тот омега, вырубивший его столь необычным оружием, но внутреннее чутьё подсказывает ему помалкивать об этом перед Таканэки. — Конечно, найдём, конечно, — снова этот обманчиво спокойный тон голоса старшего, словно он успокаивает сердитого ребёнка. — Но не ты. Юдзуру вскидывает обжигающий яростью взгляд, сталкиваясь с таким же. — Ты отправишься на Якусима к своей матери и пробудешь там до моего особого решения, — голос старшего не терпит возражений. — Это твоё наказание за ослушание и неуважение к моим решениям. — Нет! — Да! Не тебе спорить со мной. Лучше поблагодари, что не делаю этого прилюдно, подвергая большему сомнению и без того твоё униженное достоинство. Но, так и быть, я позволю тебе присутствовать на церемонии посвящения, — голос Таканэки смягчается. — В конце концов, тебя самого это ожидает в будущем. — Я никуда. Не уеду. Без своего омеги. Мичи только мой! — Юдзуру, — старший обхватывает его за плечи, не нажимая, а лишь требуя внимания. — Ты слишком молод, тебе многое ещё предстоит понять… и принять. Я тоже когда-то был таким, как ты. Тоже не принимал полумер, рвал и метал, если что-то было не по мне. Но жизнь меня научила всему. И главное — вовремя отказываться от того, что мешает, тяготит, отвлекает… — От друзей? Семьи? Чувств? — Да, — голос Таканэки спокоен, и взгляд его становится жёстче. — Ты будешь таким же. Пусть в тебе моя кровь лишь наполовину, но полно моих мыслей и взглядов, моих амбиций, моего честолюбия. От твоего отца лишь фамилия, от матери — лицо, но всё остальное — моё! Я тебя таким сделал! И сделаю ещё сильнее! У тебя будет власть, равной которой не будет ни у кого! — Ты забыл спросить меня и мою мать, нужно ли нам всё это. — О-о-о, оставь, Юдзуру, а то ты сейчас запоёшь «Мне ничего не надо… Мне нужен лишь мой омега» и так далее и тому подобное. — А если и так? — Я тебе больше скажу. Я сам точно так же говорил когда-то, да только когда мой отец при мне же застрелил его… — он запинается на мгновение, и нервно дёрнувшийся левый глаз выдаёт его минутную слабость. — В его смерти виновен лишь я. Я допустил самую большую ошибку — поддался зову сердца, которого, в принципе, у главы клана не должно быть. — У главы «Хангурэ» была большая и любящая семья! — И потому он испытал адовы муки перед смертью. Закончим на этом, Юдзуру. Омега Хару будет найден моими людьми и отправлен к своей почившей семье. Таково моё решение. Это их последний разговор, более Юдзуру не имеет права подходить к своему родственнику до окончания церемонии. Масахито Таканэки становится оябуном, верховным смотрителем Йокогамы, одним из глав «Якудза», во власть которого переходит весь город и вся префектура Канагава. Представительные Mercedes-Benz увозят их на рукотворный остров Синто, где находится резиденция Таканэки. Вокруг особняка столько охраны, словно внутри находится сам император. Одна шикарная машина сменяется другой, выпуская у парадного входа людей бывшего клана «Яматэ» и новых гостей, важно заходящих в особняк. Таканэки проходит через живой коридор своих людей, каждый из которых кланяется ему почтительно. Строгие чёрные пиджаки заполняют весь дом, и среди всей этой строгости шёлковое кимоно Таканэки, надетое им для церемонии, выглядит роскошно-эпично, словно он князь перед своими воинами-самураями. Юдзуру идёт за ним через всё помещение, ощущая на себе недовольные взгляды. Наверное, каждый в клане знает о суперсковороде, повергнувшей самого Юдзуру Айкава, и оттого зашитый затылок альфы неприятно чешется. Он останавливается за несколько шагов от выстеленного посреди комнаты татами, на котором находятся лишь двое: кумитё токийского «Якудза» и старый мастер-татуировщик, насквозь прокуренный табаком, перекрывавшим его собственный аромат. Традиционные для оябуна дары: кинжал танто и курительная трубка лежат в деревянной шкатулке перед Таканэки, и он плавным движением преподносит их кумитё. Кивком головы тот показывает, что дары приняты, и двое из сопровождающих его людей выходят на татами, становясь по обе стороны от Таканэки. Одним резким движением они срывают кимоно с плеч мужчины, оголяя торс, высвобождая руки из рукавов. Не говоря ни слова, заставляют Таканэки опуститься на колени и замереть в преклоненной позе, опустив голову перед главой «Якудза». — Готов ли ты присягнуть на верность клану «Якудза»? — раздаётся сверху, и Юдзуру чувствует, как по его коже пробегают мурашки. — Готов. Кивком головы глава подзывает татуировщика, что также молча, как и остальные до него, встаёт за спиной Таканэки. В его старых руках длинный бамбуковый стил с чернильным стержнем внутри. Пальцы уверенно обхватывают его, направляя острый кончик на кожу плеча, начиная с невероятной скоростью наносить первое тату. Боль пронизывает всё тело мужчины, а плечо словно обжигают укусы тысячи пчёл одновременно. Но Таканэки лишь стискивает зубы и дышит коротко. Старик не жалеет его. Кто бы мог подумать, что в его старых трясущихся руках столько силы и сноровки, а проявляющийся на коже иероглиф нэдзуми в дальнейшем должен разрастись на всём теле мужчины, обрастая клыкастым мифическим псом и алыми цветами гвоздики. — Отныне твой дом — это дом «Якудза». Твоя кровь — это кровь «Якудза». Кто твой вакагасира? — Айкава… Юдзуру, мой наследник, — хрипит альфа, едва распрямляясь и поднимая голову.       Юдзуру, как и положено по церемонии, выступает вперёд. Молодой альфа понимает, что это один из самых желанных моментов в жизни его дяди, да и в его, наверное, тоже. Они давно к этому шли — началу новой эпохи их клана, обретению безграничной власти, пусть и с чужим именем.       Глубокий поклон в знак уважения и почтения для важного гостя и такой же в сторону нового оябуна Таканэки, а вслед за Юдзуру одновременно кланяются и все присутствующие на церемонии.

*

Таканэки не скупится на праздник для своих людей: холодное саке и сливовое вино льются рекой, суши с дорогой красной рыбой и изысканные закуски приготовлены лучшими шеф-поварами города, услужливые гейши-омеги с выбеленными лицами украсили им праздник лёгкими разговорами и своими утончёнными танцами. Всё чинно-вежливо, пока столичные гости не откланиваются. А после Таканэки не сдерживает своих «псов», отдавая им лучший ночной клуб в Йокогаме — «XLV Bayside Motion», и то, что это великолепное заведение раньше принадлежало Ичиро Хару, лишь раззадоривает их сильнее. Традиционное саке сменяется дорогим алкоголем, гейши — элитными проститутками. И прямо здесь, в одной из комнат, обитых бордовым бархатом, устраивают своеобразный тату-салон, где люди клана набивают на своём теле символы их принадлежности новому клану «Якудза».       Среди пьянствующих и беснующихся нет Юдзуру. С окончания церемонии он шерстит со своими людьми весь город. Все места, где хоть малейшим образом может фигурировать имя Рэна Накамуро, обыскиваются его людьми: муниципальная клиника, где работает омега, дом в Ёканаи, а также дома его ближайших друзей, вплоть до подвалов. Но нигде нет и следов Рэна, как и Мичи.       Ночь на исходе. На рассвете Юдзуру должен отбыть на остров. То, что он не может найти омегу, одновременно радует его и погружает в бессильную ярость. Радует, потому что если не нашёл он, не найдёт и Таканэки. Но неведение о его судьбе вводит альфу в состояние невменяемого гнева. Мичи снова ускользает от него. Раз за разом Юдзуру убеждается в своей беспомощности перед ним, словно всё в этом мире против них.       У входа в клуб ждут его люди, часть из которых отправится с ним в «ссылку», но некоторые из них ему нужны здесь. Серая спортивная Audi ждёт своего хозяина, чтобы отвезти его в аэропорт, но перед этим он делает звонок одному человеку. Разговор короткий и достаточно тихий, лишь несколько ёмких фраз, короткое «Жду на острове», и альфа отключается.

***

      Тишина и яркое солнце над головой. Наверное, не так должно быть на кладбище — красиво и умиротворённо. Да и Тэён вряд ли бы оценил тишину и покой. Для него рёв мотора и бешеная скорость были лучшими стихиями, в которых он прожил свою короткую, но такую яркую жизнь.       Урну с прахом своего брата Хироки оставляет в одной из ячеек колумбария Кубояма. Альфе бы понравилось здесь, потому что с этой части стены открывается изумительный вид на Токийский залив, а главное, отсюда виден мотодром. Омега и сам не отрывает взгляда от мерцающих под солнцем вод залива и не скрывает своих слёз, так же, как и своей любви, жмётся к груди Омори, что не отходит от него ни на шаг. Если бы не альфа, Хироки не знает, выдержал бы всё это один. Как бы он ни храбрился, каким бы дерзким и смелым он ни был, внутри него омега — нежный и трепетный, жаждущий ласки и утешения. И порой Хироки так хочется уступить своему зверю. Но лишь на короткий миг. Не время для слабости. Не время поддаваться горю и отчаянию, прах его брата требует отмщения, его смерть должна быть оплачена смертью его палачей. Хироки не найдёт покоя, пока не загонит в ад всех тех, кто виновен в смерти Тэёна. Всех до единого.       И всё равно страшно…       Страшно одному идти на эту войну, которую омега объявил в ту же ночь, рыдая у тела погибшего брата. Как сделать первый шаг, зная, что будешь совсем один?       Но ведь он не один!       И это дают ему понять крепкие объятия и ласковый, полный тревоги за него, взгляд чёрных глаз. — Не бойся ничего, Хиро — сердце юноши замирает, а глаза распахиваются от радости облегчения, когда слышит голос Омори. — Не бойся ничего, мой колючий. Я с тобой до конца. Что бы ты ни задумал, о чём бы ни помышлял и к какой бы цели ни стремился, я буду с тобой всегда и поддержу во всём. — Омори!       Это всё, что может выкрикнуть в сердцах омега. Слёзы душат его по новой. Боги! За что ему достался такой невероятный альфа? Чем он заслужил Омори, этого мужчину с огромным добрым сердцем и безграничной преданной любовью? Хироки не знает ответа, но он ему и не нужен. Если судьба наградила его этим чувством, то он не откажется от него никогда.       Уже перед самым закатом, засыпая от тяжёлых переживаний и усталости в объятиях Омори, Хироки чувствует пробирающие всё его существо трепетные поглаживания и ласковые поцелуи, а тихое дыхание альфы медленно погружает его в глубокий сон. Омега спит спокойно, свернувшись рыжим котёнком на мягком футоне в крохотной комнатке над мастерской, и не чувствует, как сильные руки отпускают его, а сам альфа, бесшумно одевшись, выскальзывает из дома.       Серая Honda уносит Омори в сгущающиеся сумерки города, пробираясь через самый центр. Теперь, как странно это не звучит, только здесь они могут избежать опасности быть застигнутыми «Якудза».       Омори не может удержаться, кидая свой взгляд на дорогу Мотомати-Кита, на порт и темнеющее побережье. Теперь это всё утеряно. «Босодзоку» лишились всего, и их самих больше нет. От этой мысли горечь подступает к горлу, и кровь закипает в жилах: каждая пядь этих территорий обагрена кровью его соратников. Их души взывают к мщению. Их смерть не может стать напрасной.       Если бы когда-нибудь хоть одному из байкеров «Босодзоку» сказали, что они будут забивать стрелку в Минато Мираи, в районе, полном богачей и туристов, где всё вылизано и где каждый сантиметр асфальта — это чья-то частная территория, то услышали бы истерический смех или получили кулаком меж глаз. Но прямо сейчас происходит именно это в Лендмауер-парке, под носом у «Яматэ». Омори глушит свой байк перед входом в городской банк. Он не один, его ожидают двое молодых альф, чьи байки он замечает ещё на подходе.       Наверное, Тэён всё же чувствовал что-то такое, понимал, что группировка может подвергнуться уничтожению. И то, что он перед той роковой ночью отдал троим своим близким друзьям три одинаковых ключа, говорило об этом. Это были ключи от ячейки в хранилище банка. Любой, кто выжил бы из них троих, должен был достать содержимое ячейки и выполнить его последнюю волю. Волю, которую прямо сейчас разворачивает перед собой Омори.

***

— «Я объявляю войну мафии! Отныне это дело чести, и я не отступлю, пока последний преступник не окажется за решёткой!» — маленький переносной телевизор негромко вещает голосом сенатора, подсвечивая голубым бликом небольшую комнату.       Рэн слышит эти слова, произносимые когда-то родным для него голосом, смотрит в лицо когда-то родного для себя человека, что сейчас так горделиво-величественно стоит на ступенях здания окружного парламента. Его муж так давно об этом мечтал, так стремился к этому, что лёгкая улыбка радости освещает лицо омеги. Пусть так, растеряв всё по дороге к этой цели, потеряв семью, любовь, возможно, что-то чуть более ценное, чем карьера, Такеши всё же добился своего. И в эту минуту Рэн за него рад, пусть эта радость и отдаёт горечью.       Он переводит свой взгляд на спящего на кушетке юношу, укрытого мягким пледом. Мичи уснул лишь недавно, после того, как старший напоил его снотворным. Сейчас лучше всего поможет именно сон, глубокий и целительный. — Рэн, — тихий стук в дверь отвлекает старшего от созерцания спящего юноши. — Как вы тут? — молодой омега лет тридцати осторожно входит в комнату, за его спиной слышится приглушённый лай собак. — Я принёс поесть. — Спасибо, Су, я в порядке. Благодарю за заботу, — Рэн отвечает другу улыбкой. — Как он? — Су кивает на Мичи, и в глазах его неподдельное беспокойство. — Спит. Я дал ему успокоительное и немного снотворного. — Пусть спит. Такой малыш, а какое горе пережил! Только покорми его потом, обязательно, хорошо? — Конечно, спасибо тебе за всё, Су. — Не стоит благодарностей. Ты бы на моём месте сделал то же самое. — Не скажи. После моего рассказа ты имел полное право выгнать нас отсюда, а мог вообще не пустить странных людей, стучащих посреди ночи в двери твоей ветеринарной клиники. — Оставь эти глупости, Рэн. Я тебя сто лет знаю. Ты не из тех омег, что по своей дурости попадают в неприятности. Хоть ты и не сказал, кто стоит за всем этим, но я могу предположить, что без твоего мужа здесь не обошлось. — Не будем о нём, Су. — Придётся, — вздыхает омега. — Прости, Рэн, но я с плохими новостями, — мужчина умолкает, давая другу собраться с силами. — Тебя везде ищут, Рэн. — Что? — И это не твой муж. С утра перерыли всё на твоей работе в клинике, караулят возле твоего дома. Даже в отеле, где ты оставил свои вещи, стоят мордастые альфы. Я даже заикнуться о твоих вещах не посмел, не то что забрать их оттуда. — Скорее… ищут Мичи, — выдыхает старший, кидая взгляд на спящего юношу. — И я прекрасно знаю кто! Нам нужно уходить отсюда! Уходить из города! — Но как, Рэн? Человек, переполошивший весь город, перелопатит и весь округ. Кто он такой? — Не нужно тебе этого знать, Су. Тебе же самому будет спокойнее, — но и на другой вопрос Рэн не знает, что ответить. Он понятия не имеет, что будет делать дальше. Знает только одно: он ни за что не отдаст Мичи этому монстру Юдзуру Айкава. — Вот что, — снова заговаривает его друг. — Я собираюсь перевезти нескольких питомцев из клиники в реабилитационный центр. Могу спрятать вас там, но куда именно ехать — решать вам. А ты поешь, пока не остыло. И позаботься о Мичи. Всё будет хорошо.       Слова друга добавляют лишь ещё больше вопросов, от которых кружится голова. Рэн ложится рядом с Мичи, легко приобнимая его и укладывая светловолосую макушку себе на плечо. Куда им идти, где скрыться? Возможно, ему нужно вернуться в Осаку, в дом родителей? Там родные и близкие друзья. Но это означает подвергнуть и их опасности. Вряд ли Айкава остановится в своей цели найти омегу. Но Рэна мучает и другой вопрос: Такеши уверен, что он мёртв, а значит, Айкава не рассказал ему о том, что произошло в особняке Хару. Верить в то, что Такеши — отличный актёр, так искусно разыгрывающий горе от потери супруга, не хочется. Не настолько же альфа циничен. Хотя, чего теперь ждать от мужа, Рэн откровенно не знает. Снова эта минутная слабость: позвонить альфе, сказать, что с ним всё в порядке, попросить о помощи, укрыться за широкой надёжной спиной… И даже рука медленно тянется к стационарному телефону… — Папа! Нет, папа, нет! — слабый голос еле звучит, а кошмар заставляет юношу вздрогнуть всем телом, моментально открывая глаза. — Папа! — Мичи. Всё хорошо, маленький. Это дурной сон.       О, если бы это всё действительно было только лишь сном, самым страшным кошмаром. Но всё это было наяву, и выстрел, прогремевший во сне юноши, унёс жизнь его родителя в реальности. Мичи никогда этого не забудет. И сейчас, цепляясь за руки Рэна, он словно цепляется за саму жизнь. — Семпай… — голос совсем слабый и сам юноша вялый и отстранённый. — Я хочу домой.       Рэн теряется от этих слов и только открывает рот, чтобы сказать что-то утешительное. — Я хочу домой, Рэнни. — Мичи, мой хороший, послушай меня, я не думаю… — Нет, ты не понял, Рэн. Перед тем, как мы уйдём из города, я хочу пойти к моему дому, попрощаться… Посмотреть в последний раз. — Малыш, там больше не на что смотреть. Прости меня, но это, наверное, невозможно. — Пожалуйста, — Мичи смотрит ясными глазами, дурман снотворного постепенно проходит. — А после мы покинем город. — Мой друг поможет нам. Он вывезет нас, куда мы решим.       Но тут взгляд юноши проясняется, и он вскакивает с кушетки взволнованно, словно вспомнил что-то неожиданно. Он глотает воздух ртом, хватает руки старшего. — Нас? — Мичи сглатывает нервно, переспрашивая: — Нас, семпай? — а потом спрашивает так неожиданно: — Почему ты здесь, Рэн? — Что? — Почему ты здесь со мной? Почему не у себя дома, рядом с мужем? Я… я не понимаю.       Рэн выдыхает судорожно, сам разволновавшись и побледнев ещё больше, прячет глаза, но всё же шепчет тихо, словно признаваясь в преступлении. — У меня больше нет дома, Мичи. Как и нет больше мужа. А с тобой потому что ни за что тебя не оставлю, маленький.       Теперь Мичи смотрит виноватым взглядом. — Из-за меня? — Нет! Нет, малыш, ты здесь совсем ни при чём. Наверное, всё шло к этому, и когда-нибудь это произошло бы. Я сам хотел подать на развод, но… раз так получилось, что я «мёртв», то… так оно, наверное, и лучше.       От юноши не укрывается ни горькая усмешка, ни застывшие слёзы в глазах друга. Мичи понимает: старший что-то недоговаривает, но волновать его ещё больше своими расспросами он не будет, не время. — Нам надо уезжать, Мичи, — тихий голос выводит его из раздумий, но решение он принимает сразу. — Хорошо, — юноша поднимается медленно, всё ещё чувствуя слабость в ногах. — Но перед отъездом я хочу вернуться в свой дом.

*

      Чёрные обугленные стены с зияющими глазницами оконных рам, обрушенная из-за взрыва крыша и развороченный в перестрелке некогда великолепный сад. Таким предстает перед юношей его родной дом.       Рэн всё же привёл его сюда, попросив своего друга завернуть в район Яматэ. Фургончик Су ждëт их на обочине противоположной улицы. На дворе глубокая ночь, и охрану, видимо, сняли. Кто в здравом уме полезет в полуразрушенный особняк, не боясь потревожить души погибших. Рэн тоже боится и потому застывает нерешительно перед воротами, сорванными с петель. — Мичи, пойдём, мой хороший. В этом месте мы больше ничего не найдём. — Где тела моих родных? — Мичи игнорирует просьбу старшего. — Их останки… перевезли в здание городского морга, а после судебно-медицинской экспертизы — в крематорий, — тихо и осторожно шепчет Рэн, глаз не спуская с лица юноши. — Один из твоих родственников со стороны покойного господина Акио… позаботился обо всём. — Они знают, что я жив? — Мичи смотрит вполоборота, всё ещё стоя перед входом в дом. — Нет. Только то, что среди тел тебя не обнаружили. — Это хорошо.       Рэн пугается этого голоса, боится этого взгляда. Не должны маленькие мальчики так смотреть, словно в их глазах вселенская чернота. — Не ходи туда!       Его слова остаются неуслышанными. Мичи решительно перешагивает заградительную ленту, поставленную полицейскими, и делает шаг в темноту… А Рэн ныряет вслед за ним.       Звуки осколков под подошвой воскрешают в памяти прошедшую ночь. Мичи легко вздрагивает от каждого шороха, но идёт прямо и не останавливается. Всё ещё слишком свежо. Раны открыты, и кровь стекает по ним, как и слёзы. Белая шёлковая рубашка, его наряд светится лунным светом в темноте, и сам Мичи тонкий и лёгкий, словно дух. Омега и правда похож на привидение. Он и сам себя таковым ощущает, но не бестелесной оболочкой, а бездушным существом. Внутри него пусто.       В голове юноши горят слова, произнесённые Рэном в отчаянии: «Ты и так мёртв, Мичи! Для всех мы мертвы! Мертвы!». И только сейчас он понимает, насколько прав старший — Мичи умер прошлой ночью вместе со своей семьей.       Ноги сами несут к широкой лестнице, от которой остался лишь бетонный каркас. Огромный зал с обугленными стенами и сожжённым паркетом когда-то сиял и переливался хрусталём и музыкой, и был заполнен счастьем до краёв. Его счастьем! Их счастьем! — Чикара! — имя мужчины срывается в кромешную темноту, а Мичи замирает как вкопанный. — Рэн, почему… Почему мы с тобой оказались на улице? Как мы вышли? Я ничего не помню! — Мичи стремительно подходит к оторопевшему старшему. — Что произошло? Где был Чикара? Как он погиб?       Вопросы сыпятся один за другим, а Рэн впадает в ещё больший ступор: он ни разу не подумал, что скажет… Как расскажет об этом Мичи. Рассказать, как Юдзуру вырубил его ударом в голову и забрал бессознательного Мичи с собой? Сказать, что собственными глазами видел, как альфа в упор расстрелял Чикару, а после Рэн ударил его чугунной сковородкой и убежал с Мичи на руках из дома? Да, так и надо всё рассказать, но едва Рэн раскрывает рот, слова застревают в горле, что-то тревожное стучит в голове, а в сердце — буря из сомнений и волнения. — Я не знаю, — Рэн выпаливает это быстрее, чем позволяет себе и дальше обдумать всё.       Мичи смотрит огромными глазами, что светятся от пролитых слёз, и выдыхает со всхлипом: — Ты видел… его мёртвым? — юноша жмурит глаза сильно и чуть пошатывается от нахлынувшей горечи. — Да.       Слёзы застилают глаза по новой, а хрупкая юношеская фигура беспомощно застывает с опущенными плечами и повисшими тонкими руками. Мичи медленно оглядывается вокруг себя, не понимая и не принимая величайшую несправедливость в мире. За что небеса наказывают его, оставляя одного на земле? В чём он виноват перед богами? Почему отняли самое дорогое, что может быть у человека — семью и любимого?       Ответ находится быстро. Он и так пульсирует в его голове давно. Да, он «мёртв»! Да, внутри него пустота! Но теперь он знает, чем наполнит эту пустоту. Он до краёв заполнит себя яростью и местью! Это тело оставлено на земле, чтобы стать орудием страшного возмездия. Он сам станет смертью!       Крик, вырвавшийся из груди юноши, страшным эхом проносится по разрушенному дому. Дрожащие руки обхватывают голову, с силой сжимая её, пальцами зарываясь в медовые пряди, и хрупкое тело само дрожит, но не от слабости, а от невиданной и разрывающей всё его нутро ярости. — Мичии! — руки старшего омеги обхватывают его, прижимая к своей груди. Мичи чувствует и его слёзы, его волнение и гнев на несправедливость. Но разве что-то сравнится с яростью, бушующей в его сердце? — Я клянусь, Рэн!.. — слова с хрипом выходят из саднящего горла, но оттого лишь страшнее от этих слов. — Клянусь именем моих родных, клянусь их неостывшим прахом. Я отомщу! Я жестоко отомщу Таканэки и всем его приспешникам за смерть моих родителей и братьев! — Мичи, маленький, не надо! — Клянусь, что я выживу! Любой ценой, но я выживу и стану в тысячу раз сильнее! То, чему учил меня мой брат, то, что вложил в меня мой отец… и Чикара, — Мичи начинает задыхаться после имени мужчины, — всё это во мне сейчас так болит! — Хватит, Мичи. Прошу, замолчи. — Клянусь, смерть Таканэки будет неизбежна. Но перед этим я убью паршивого змея Чон Такео, этого аспида, притворявшегося другом. Это он убил Джиро! В чём была его вина, Рэн? Он же был совсем ребёнком!       И всё же Мичи рыдает беспомощно и надрывно, совсем по-омежьи, уткнувшись в плечо старшего.       Больно стоять босыми ногами на осколках разрушенного собственного мира.

***

      Остров встречает Юдзуру тишиной и загадочным зелёным сумраком реликтового леса. Якусима — это крошечный кусок земли, затерявшийся посреди океана, сотнями лет никем не замечаемый и потому сохранивший свой первобытный вид. Его минула участь сотен других островков, изрытых рисовыми полями, разбитых на морские фермы и туристические кластеры. Остров был освоен лишь во второй половине двадцатого столетия, и обнаруженная здесь уникальная древняя природа не позволила руке человеческой посягнуть на неё.       Но вряд ли этот остров был выбран матерью альфы из-за его первобытной красоты. Вероятно, женщина оценила его удалённость от некогда родного дома. До острова можно добраться либо на пароме за два с половиной часа, либо на лётном транспорте за полчаса. Да и не каждого пропускают на частную территорию, коим является весь северо-запад острова, принадлежащий Масахито Аси, матери Юдзуру.       Ещё на подлёте Юдзуру наблюдает в иллюминатор за высоким чёрным пиком — гранитной горой Нагато, невольно сравнивая её со своей матерью. Аси сама, как гранит, крепкая, непоколебимая… И красивая, конечно. Годы не властны над ней, хоть и минуло за её плечами пятьдесят три года. Чёрные, как смоль волосы, глубокие тёмно-карие глаза, точёный профиль и стройное подтянутое тело, неизменно облачённое в шёлковое кимоно. Такой её помнит Юдзуру. Такой она предстаëт и сейчас. — Ока-сан, — Юдзуру кланяется почтительно, прижимая раскрытые ладони к бокам. — Моё почтение. — Добро пожаловать, Юдзуру, — слишком хриплый для такой утончённой женщины голос доносится до преклонённого перед ней мужчины. Только потом Юдзуру распрямляет спину. — Неужто Таканэки-сама отправил тебя в ссылку? — на тонких губах усмешка, а в чёрных глазах твёрдость кремня. — Соскучился по Вам, ока, — Юдзуру также ухмыляется, знает характер своей матери. — Или не рады мне? — Рада, сынок. Идём пить чай. Расскажешь мне, за что изгнан, — с этими словами Аси разворачивается стремительно, жестом веля сыну идти за ней.       Минка «гранитной леди» под стать ей: тёмное дерево криптомерии опоясывает весь дом по периметру, толстыми балками проходясь по фундаменту, тонкими брусками подпирая террасу и почти невесомыми реями украшая балкон под самой крышей. Таких тонкостенных минка с тёмным деревом, белой рисовой бумагой и зелёной крышей несколько. Они соединяются меж собой удивительной красоты бамбуковыми лесенками и подвесными мостами.       Весь периметр усадьбы в тысячу квадратных метров находится под постоянным контролем личной охраны Аси. У «гранитной леди» подвластные только ей вооружённые люди, свой крепкий и устоявшийся бизнес по поставке амфетамина на территории префектуры, и несколько десятков легальных аптек, где этот наркотик сбывается. Она живёт на широкую ногу и ни в чём себе не отказывает. Аси имеет всё, чего может желать любая женщина. Всё, кроме одного — семьи. И то, что у неё номинально есть сын — одно из многочисленных планов её брата Таканэки.       Табачный дым сизым облачком поднимается вверх, когда женщина прикуривает кисэру. Рядом с Аси стоит изысканный и излюбленный ею табако-бон, блестящий в сумраке чёрным лаком и лиловым орнаментом. Юдзуру с детства наблюдал за пристрастием матери к табаку, хоть его самого никогда не тянуло к обманчиво-сизому дыму и бамбуковому мундштуку. — Тебе не надоело выжигать свои волосы? — чуть раздражённо спрашивает Аси, тут же затягиваясь трубкой. — У тебя были такие чудесные чёрные и мягкие прядки в детстве и такая тонкая белая кожа. Ты был похож на ангелочка, — чуть спокойнее выдыхает женщина вместе с табачным дымом. — Ты и сейчас похож, — усмехается она с оттенком горечи, — только скорее теперь на архангела. И пахнешь ты кровью! — резко выпаливает Аси. — Так и ты, ока. Твой сын всего лишь повторение тебя самой.       Женщина поджимает тонкие накрашенные губы, понимая, что её сын ей под стать, и спорить с ним она больше не будет. — Таканэки-сама теперь… — переводит она разговор в другое русло. — Новый оябун Йокогамы, — доканчивает за неё Юдзуру. — А мой сын?.. — хитрая улыбка ширится на её белом лице. — Вакагасира. Я буду руководить всей администрацией клана.       Аси заметно поджимает изящные пальчики на руке, что выражает крайнюю степень её довольства. — Выпьем за это!       Она щёлкает пальцами: суетливая прислуга, сидящая в ожидающей позе у стены, вскакивает с колен. Секунды спустя перед ними бамбуковый поднос с тонкостенными фарфоровыми пиалами и пузатым кувшином с круглым основанием и узким горлышком. Холодное саке оседает в пиалах, чуть плескаясь по краям, а Юдзуру опомниться не успевает, как под традиционное «Кампай!» Аси выпивает его залпом, требуя наполнить ещё.       Юдзуру чувствует отменный вкус «Кодзима Сакайя» и хмыкает, прикидывая цену одного такого пузатого кувшинчика, смотря, с какой скоростью алкоголь исчезает в недрах его матери. Видимо, кроме пагубной привычки в виде курения, у женщины есть новая нездоровая тяга к спиртному. — Так что делает вакагасира Йокогамы на забытом всеми острове? — женщина слишком быстро хмелеет, и улыбка её становится всё шире. — Неужто проявил неповиновение?       Ответ альфы сопровождается лёгким кивком, что не совсем подобает младшему перед родителем, но Юдзуру и сам хмелеет …И смелеет. — Я пошёл против дяди, когда он навёл курок на моего друга, и… Попытался спрятать кое-кого от него.       Тишина между ними длится несколько долгих секунд, лишь вдали слышатся переливы колокольчика фурин и еле заметный шелест шёлкового кимоно. — Твой друг оказался под дулом пистолета из-за тебя? — звучит как вопрос, но взгляд женщины просто утверждает это. Аси даже знает ответ, но ждёт слов сына. — Да. Я глубоко об этом сожалею, — опрокинутая в себя стопка кажется ещё более горькой от мыслей о потерянном друге. Мысли о Такео уходят на второй план, когда образ Мичи крошит его сердце и плавит мозги. — Ты не умеешь исправлять свои ошибки, Юдзуру. Потому что тебе не у кого учиться. Таканэки никогда этого не делал, ибо не считал свои поступки ошибками. И ты также не видишь той разрушающей силы своих действий. Скажи, ведь это он тебя заставил молчать и тем самым предать Такео?       Юдзуру понимает, что его мать знает куда больше, но ждёт от него ответа, ждёт правды. — Нет, дядя не заставлял меня молчать. Я сам поставил дело важнее дружбы, сам предал Такео. — Мм-м, — Аси поучительно кивает и поднимает изящный пальчик в воздух, — узнаю воспитание своего братца. «Клан превыше всего. Нет привязанности, нет друзей, нет союзников… нет любви» — так ведь?       Снова согласный кивок, очередное пренебрежение этикетом и традициями, но раз начался «вечер откровений», то теперь уж до конца. — А шрам на затылке? — чуть пьяно усмехается женщина, кивая за спину Юдзуру. — Не из-за того ли, кого хотел упрятать от моего братца?       Юдзуру заметно морщится, уголком губ обнажая десну, а женщина тепло улыбается. Сколько раз в детстве она наблюдала эту мимику на лице своего ребёна. — Кто это был? — уже более тепло спрашивает женщина, и в её тёмных глазах неподдельный интерес.       Юдзуру поджимает губы до проявившихся ямочек на подбородке, а уголки поднимаются, словно в ироничной улыбке. Аси узнаёт и этот жест, и «гранитное» сердце тает: перед женщиной сейчас сидит не всемогущий вакагасира, а маленький черноволосый мальчик, её сын, её ребёнок. Она слышит его глубокий вздох, чувствует напряжение в сильных руках, сжимающих пиалу… — Скажу лишь, что он единственный, кого бы я привёз сюда, к тебе.       Женщина замирает и, кажется, трезвеет на мгновение. В сердце в тот же миг всколыхнулись сотни собственных переживаний, воспоминаний, и самая яркая мысль — её мальчик влюблëн впервые в жизни! От этого выдох получается каким-то судорожным, а глаза блестят теперь вовсе не от алкоголя. Аси вновь чуть нервно закуривает кисэру. — Так почему его здесь нет?       Глаза могут рассказать многое, а взгляд мужчины сейчас — целая вселенная эмоций. И женщина читает в огне глаз своего ребёнка всё. Когда-то давно она смотрела в такие же глаза, и сама смотрела глазами, в которых был бездонный космос. И понять счастье и боль своего сына она может. Вот только проскользнувшая в сознание скользкой змеёй мысль заставляет женщину напрячься. — Где он, Юдзуру? — Я не знаю, ока. Каждая моя попытка приблизиться к нему, сделать своим, заканчивается крахом, словно небеса против этого. — Боги не могут быть против того, что они сами тебе внушили. Видимо, просто не время. Но ведь ты же сам понимаешь, почему он от тебя прячется? — Знаю, — снова криво усмехается мужчина. — Сам бы от себя такого сбежал.       Вопрошающий взгляд матери прожигает его насквозь, заставляя выложить всю правду, которую она и так знает. Юдзуру чувствует это, Аси полностью уведомлена о последних событиях в клане, но почему-то хочет слышать это от сына. И Юдзуру рассказывает.       В какой-то момент своего неспешного повествования тёплая волна детской нежности накрывает мужчину от понимания — мать просто слушает его голос, потому что скучала по нему. На её расслабленном лице нет откровенного удивления или озадаченности, нет вопросов в её взгляде. Она просто слушает и смотрит на сына. Но когда звучит имя Мичи, Аси замирает, даже перестает дышать и задаëт всего один вопрос: — Он видел всё собственными глазами? — Да.       Юдзуру не мог знать, в какой момент Мичи потерял сознание, но то, что он видел и слышал, как убивали его родителя и брата, было очевидным. Альфа скрыл… умолчал о Чикаре. С него хватает того, что лицо мастера и его последний взгляд на омегу стоит перед его глазами до сих пор, и, видимо, никогда уже не забудет. — Для тебя подготовили восточную минка. Твои люди могут располагаться там же, — как-то неожиданно заканчивает посиделки Аси, но Юдзуру, лишь сейчас замечая три пустых пузатых кувшина, понимает, что мать просто не хочет предстать перед сыном в более неприглядном виде, что и было бы, посиди они ещё чуть дольше.       Юдзуру кланяется почтительно, благодарит за угощения, желает доброй ночи и ещё раз доставляет хозяйке тихую радость, назвав её мамой. Аси мягко улыбается в ответ и по-матерински беспокойным взглядом провожает своего сына, пока он не исчезает с террасы. И как только широкая спина альфы скрывается из виду, женщина распрямляет тонкие плечи, медленно поднимаясь с колен. Взгляд её ясный и твёрдый, будто она и не пила вовсе, а движения точны и решительны. Она тут же стремительно разворачивается, и служанка бесшумно отодвигает перед ней сёдзи.       В сумраке комнаты на татами восседает молодой альфа, медленно и грациозно поднявшийся при появлении женщины. Его простое суконное кимоно глиняного цвета плотно обтягивает стройное и сильное тело. Короткие чёрные пряди отбрасывают тени на скуластое лицо. Хищные, необычайно красивые чёрные глаза смотрят на женщину, а почтительно преклонённая поза говорит об ожидании приказа. — Ты всё слышал, Сан? — Да, госпожа. — Этот омега должен быть найден. Я должна знать, где он и что с ним. — Так и будет, Аси-сама. — Каждый его шаг должен быть под твоим контролем, Сан. Укрой его в безопасном месте и сообщи мне сразу же. Я приеду при первой же возможности. И, скорее всего… Готовься к тому, что вам придётся отправиться на «Безымянный» остров. — Слушаюсь, моя госпожа. — И запомни, ни Юдзуру, ни тем более Таканэки не должны добраться до него. — Всё будет так, как Вы сказали, Аси-сама. — Отправляйся немедленно. Это утро омега должен встречать не в Йокогаме.       Короткий, но глубокий поклон — и альфа растворяется в темноте.