Тоска по грядущей тени

Каспра встретила Софью утренним густым туманом и оглушающими криками чаек. Последние полчаса девушка сидела, прислонившись лбом к холодному стеклу автомобильного окна, и всеми силами старалась не заснуть. — Вот и море рядом, — умиротворенно протянула девушка, слушая птичьи вопли. — Час пешей прогулки, — равнодушно ответил водитель. Для Софьи оставалось загадкой, как он способен ориентироваться при такой видимости: казалось, все объекты, находящиеся в полуметре от глаз утопают в овсяном киселе — отвратительном лакомстве, которое маленькой Софочке часто давали перед сном в детстве с обязательной ложечкой меда. При воспоминании о пище в животе заурчало от голода: она никогда не могла нормально есть в дороге, потому в поезде ограничилась чаем с сушками, любовно подкинутыми отцом в сумку с документами. — Ничего себе! Никогда не думала, что чаек так далеко слышно, — не без восторга прокомментировала Софья. — И вовсе не далеко, — равнодушно ответил водитель и махнул рукой вправо. — Они вот там живут, на городской помойке. — Романтично, — пробормотала Софья. Почти двое суток назад, в десять утра, ее поезд отправился от первой платформы столичного вокзала. Если бы не излишне суетливый отец, обычно отличавшийся барской степенностью, можно было бы представить, что Софье предстояла простая поездка на набирающий популярность курорт: по платформе неторопливо разгуливали дамы в длинных светлых платьях, поигрывая ручками кружевных зонтиков или кокетливо обмахиваясь веерами, дети в матросских костюмчиках звонко смеялись и убегали от гувернанток, господа в брюках и жилетах цвета топленого молока несли пузатые чемоданы, от пассажира к пассажиру шмыгали мальчишки-носильщики, выискивая глазами тех, кто не поскупится на лишнюю монету. — Как только доедешь, обязательно дай знать, — мать крепко сжала пальцы Софьи двумя руками, подумала пару секунд и снова ее обняла. — Первым делом покажись Воронцову, — строго добавил отец, — его уже поставили в известность о твоей командировке. Я написал ему, но, полагаю, в этом не было острой необходимости. Александр Михайлович — человек достойный, по-своему порядочный... — По-своему? — уточнила Софья, сдувая с лица растрепавшиеся после объятий волосы. — В какой-то мере и степени, — уклончиво ответил отец, показывая, что более говорить на эту тему не намерен. — Когда к тебе Варвара собирается? — Где-то через недельку. Поэтому, если вдруг захотите передать гостинцы любимому оголодавшему чаду, можете связаться с ней, она почтет за честь, — лукаво улыбнулась Софья. — Надо было тебе все же права получить, — не смогла удержаться от замечания мать. — Насколько проще было бы сейчас: загрузили бы багаж в автомобиль, доехала бы сама, в своем ритме, как самой удобнее... — Кому проще? — возмущенно откликнулся отец. — Я бы каждую минуту ее пути находился бы на грани инсульта и требовал бы, чтобы за мной следил весь штат Императорского военного госпиталя, включая акушера и патологоанатома. — Так Варенька же... Паровоз издал длинный протяжный гудок. Софья осеклась. Мать снова сжала ее пальцы и потянулась обниматься. Отец хлопнул по плечу и, стараясь не показать «лишних» эмоций, сурово пробасил: — Ты это там... Будь. Софья поцеловала отца в щеку, подхватила шляпку, повисшую на лентах (мама сбила рукой, когда в очередной раз обнимала на прощанье), по ступенькам поднялась в вагон и, обернувшись, помахала родителям обтянутой в белое кружево рукой. — Барышня, — голос водителя отвлек девушку от воспоминаний, — минут через десять будем на месте. Если добавите еще монету, помогу донести багаж. — А еды достать не сможете? — без особой надежды спросила Софья, чувствуя, что не заснет, если не придумает, чем можно позавтракать. — Мне даже двух монет не жалко. Она глянула на часы: короткая стрелка едва перешагнула отметку с цифрой пять. Маловероятно, что в маленькой Каспре существуют лавочки, которые не закрываются на ночь: обычно такими могут похвастаться исключительно крупные города, отличающиеся не только большим количеством жителей и туристов, но и низкой распространенностью преступлений. Каспра же, как было известно Софье, не могла похвастаться ни размером, ни спокойной доброжелательной атмосферой ночных улиц. «Даже если существует лавочка, которая открывается в девять утра, это же еще четыре часа без пищи», — мысленно простонала Софья, осознавая, что гипотетическую лавку еще нужно будет отыскать. — Нет, ну можно что-то придумать, — пожал плечами водитель. — Только давайте договоримся, что пиво, медовуха, вино и брага — не еда и мною не воспринимаются в качестве завтрака, — деловито добавила Софья. — Я бы предпочла что-то, что было бы приятно жевать и в чем нет ни капли алкоголя. — Какая вы капризная, — не без иронии отозвался водитель, лихо паркуясь рядом с гостиницей. Единственная, а потому лучшая гостиница города предсказуемо называлась «Каспра». Это было небольшое трехэтажное здание, выкрашенное в ярко-розовый цвет, с небольшими аккуратными балкончиками, скрывающимися среди обилия цветущих петуний и пеларгоний. К крыльцу кто-то предусмотрительный прибил розовую ковровую дорожку, явно лежащую здесь не первый сезон, оттого потерявшую на солнце яркость и отмеченную в нескольких местам небольшими дырочками. Софья вышла из автомобиля и поднялась на крыльцо. Она уже морально приготовилась, что дверь будет заперта, однако та легко открылась. Не веря своему счастью, девушка вошла внутрь. В холле первого этажа сидела уставшая хмурая женщина, переписывающая в домовую книгу какие-то данные из лежащих перед ней небольших блокнотов. — Доброе утро, — вежливо улыбнулась Софья. — Бронь на имя госпожи Ильницкой. — Второй этаж, пятая комната, — проигнорировала приветствие женщина, не отрывая взгляда от домовой книги. Софья поблагодарила (и снова никакой реакции от собеседницы) и послушно пошла в сторону лестницы. За девушкой последовал водитель, легко удерживая по сумке и чемодану в каждой руке. Войдя в комнату, девушка нерешительно застыла, оценивая обстановку: простая кровать светлого дерева, застеленная фиолетовым покрывалом, письменный стол со стоящим на нем телефоном, кособокий шкаф, розово-фиолетовая потертая ковровая дорожка... «Может быть, у кого-то из владельцев гостиницы хорошие отношения с хозяином ковровой фабрики?» — мелькнула мысль у Софьи. Водитель скинул багаж девушки на пол и, пообещав скоро вернуться, вышел из комнаты. Софья прошла в уборную и повернула красную ручку крана — потекла вода. Ее присутствие могло согреть лишь сердце, поскольку для обогрева рук, ног или других частей тела температуры бегущей буроватой жидкости было недостаточно. Девушка отметила висящие на местах банные полотенца, чистое зеркало и наборы для умывания. Без сил Софья прислонилась лбом к зеркалу и пристально посмотрела себе в глаза, надеясь найти поддержку. — Барышня! Госпожа Ильницкая! — в комнату вернулся водитель с объемным кульком. — Я вам завтрак доставил! Софья вышла из уборной, отсчитала десять монет, поблагодарила мужчину и обменяла деньги на кулек. Заглянув в сверток, девушка увидела бутерброд с копченой грудинкой, огурец и пару яблок. Очевидно, каждая сторона была довольна сделкой, потому рассталась Софья с водителем очень тепло и душевно. За оставшиеся шесть часов было необходимо поесть, поспать, привести себя в порядок, представиться канцлеру и попытаться убедить его оказать содействие. Поражаясь амбициозности своих планов, Софья вгрызлась в огурец. *** Константин Яушев, тайный советник и правая рука канцлера Александра Михайловича Воронцова, обреченно глядел на специально подготовленные к сегодняшнему утру графики, схемы и таблицы. Он предпочитал простые и дающие быстрый результат действия, которые требовали мгновенной реакции и не нуждались в таком обили макулатуры, красных ниток и наборе острых булавок с цветными ярлычками. — Какой-то набор юного конспиролога, — неодобрительно отозвался мужчина, пытаясь увидеть взаимосвязь между доской 1 и таблицей 15, которые дополняла диаграмма 7. — Конспирология — удел невежд, — терпеливо отозвался Воронцов, с нежностью рассматривая стенды. — Мы же, надеюсь, оцениваем себя куда выше. — Я согласен быть низким невеждой, если мне не придется в это вникать, — поморщился Яушев, пользуясь отсутствием в кабинете посторонних. — Нельзя быть настолько малодушным, Костя, — почти ласково пожурил Воронцов. — Ты слуга государев, вникать в это — твоя обязанность. Шашкой махать все горазды, а ты вот попробуй без шашки и без лишних движений... Как-то по молодости, еще до войны, я предлагал тогда еще Его Высочеству запретить все плохое, а все хорошее заставить выполнять. Как же рад, что никто нам не разрешил. — Это сколько вам лет было? — Яушев настороженно поднял глаза на своего непосредственного начальника. — Восемь или десять, —- столь же мягко ответил канцлер. — Немногим старше тебя был, потому подобные идеи были почти простительны... Константин фыркнул: полгода назад ему исполнилось тридцать три. Зато теперь стало ясно, как воспринимает его Воронцов. Как кого-то, кто должен нести чуть больше ответственности за свои мысли и поступки, чем восьмилетний ребенок. Пожалуй, это было не самое приятное мнение о себе, которое ему доводилось слышать от начальника. Константин запрокинул голову и принялся большими шагами ходить из угла в угол по кабинету: когда ему приходилось думать, он не мог усидеть на месте. Яушеву нравилось работать с Воронцовым: мужчина многому учился у своего наставника. Каждый юбилей Александра Михайловича с уст Константина слетала обязательная фраза о невероятной благодарности судьбе за счастливый случай, когда давным-давно, когда Яушев даже представить себе не мог, что однажды дослужиться до чина икс (здесь приходилось быть аккуратным, поскольку на карьеру Костантину жаловаться не приходилось), сам Воронцов обратил внимание на молодого исполнительного губернского секретаря, недавно лишившегося мечты о военной службе. И никто не смог бы обвинить Яушева в неискренности: все слова, произносимые им из года в год, пусть и были покрыты слоем глазури клише, говорились от всего сердца и с горячим чувством, хотя порой со стороны могло порой казаться, что это лишь собрание пустых фраз, которым положено звучать каждый праздник. Константин развязал шейный платок и повесил его на спинку стула. Еще не было одиннадцати, а уже мозг плавился от ужасающей жары и духоты. — Согласитесь, странное решение — пытаться превратить в курорт место, куда еще недавно отправляли в ссылку, — проворчал Яушев, открывая еще одно окно. Это действие не спасло, зато еще одно движение отодвинуло на несколько секунд необходимость делать выводы по «пентаграммам», которые притворялись важной информацией. Воронцов коротко рассмеялся, даже в его серых глазах появились искорки. — Восхитительное, — откликнулся он. — Полагаю, одно из лучших, которые МЫ могли принять. Пройдет время, и его обязательно оценят. В кабинет без стука вошел секретарь Воронцова: — Александр Михайлович, к Вам Софья Николаевна Ильницкая. — Просите, — разрешил канцлер, не делая попыток собрать диаграммы, графики и таблицы, словно их и не было в кабинете. — И ты, Костя, задержись-ка, думаю, тебе будет полезно. Минуты через три дверь открылась и порог переступила девушка, держащая в руках несколько бумажных папок. Она была одета по столичной моде последних лет: крайний муж вдовой тетушки Константина (она сама настаивала именно на такой терминологии) назвал бы короткое, сантиметров на пятнадцать ниже колена, серое платье госпожи Ильницкой верхом бесстыдства и обязательно проводил бы ее одобрительным задумчивым взглядом. Русые волосы девушки были заплетены в простую косу, что несколько выбивалось из образа: насколько Яушеву было известно, модницы предпочитали либо короткие стрижки, либо сложные прически. Даже здесь, в Каспре, парикмахеры могли посоревноваться между собой в умении создавать искусные плетения и удивлять необычными укладками. — Софья Николаевна, рад личному знакомству, — канцлер подошел к девушке и протянул ей руку. На мгновение Ильницкая замешкалась, но аккуратно вложила пальцы в ладонь Воронцова. Тот, в свою очередь, и не склонился в поцелуе, и не стал пожимать хрупкую ладонь девушки, лишь задержал на несколько секунд да отпустил, открыто улыбаясь. — Пожалуйста, присаживайтесь, — Александр Михайлович указал посетительнице на свободный стул. — У нас здесь все по-простому, вы быстро привыкните. — Не сомневаюсь, — вежливо соврала Софья и посмотрела на молчащего Константина, буквально на секунду перевела взгляд на спинку стула напротив, на которой висел шелковый шейный платок Яушева, и снова не без любопытства подняла глаза. Константин мог бы поклясться, что канцлер спрятал улыбку: серые глаза снова выдавали веселье начальника. — Мой помощник, Константин Сергеевич Яушев, тайный советник, — представил молчащего мужчину Александр Михайлович. Яушев понимал, что ему следовало бы что-то добавить, но в голову пришло «очень тайный и очень советник», что, очевидно, не сделало бы процедуру знакомства более приятной и менее неловкой. — Надеюсь, наше сотрудничество будет плодотворным, — тепло улыбнулась Софья и пододвинула к себе одну из папок. — До того, как мы начнем говорить о деле, хотелось бы уточнить, мы не встречались ранее? — канцлер внимательно посмотрел в лицо Ильницкой. Щеки девушки вспыхнули. Не дожидаясь приглашения, Константин сел напротив девушки и по правую руку от Александра Михайловича, не скрывая своего изучающего взгляда. Ильницкой не больше тридцати, вряд ли за последние несколько лет она могла оказаться в приграничных губерниях, где нес службу канцлер. Значит, либо старые семейные связи, либо обязательные светские мероприятия, либо все вместе... — Полагаю, Вы знакомы с моим отцом, — мягко улыбнулась Софья. — Или с дедом со стороны матери. Мужчины в моей семье — военные и чиновники. — Бесспорно, я пересекался и с Николаем Александровичем, и с Федором Андреевичем, — не стал спорить Воронцов, — но и эти фиалковые глаза я забыть не мог. После этих слов красные пятна появились не только на щеках Софьи, но и на кончике ее носа, на лбу и на шее. Даже правое ухо госпожи Ильницкой окрасилось в свекольные оттенки. — Когда мне было одиннадцать, Вы как-то настоятельно попросили перестать следить за вашим сыном, — с той же отстраненно-вежливой улыбкой призналась Софья. — Я гостила на даче своей подруги, а она была влюблена в него. Ваш дом был поблизости, но случайных встреч было преступно мало. Константин старался сохранить на лице вежливое выражение заинтересованности, но получалось не очень хорошо. К чести посетительницы, ее голос даже не дрогнул, только руки хаотично играли с уголком папки. С такими честными руками нельзя играть в азартные игры. — Припоминаю, — рассмеялся канцлер. — Уже тогда Вы поразили меня стратегическим мышлением, Софья Николаевна. Удивительно, что мой сын так и не поддался очарованию Вареньки. — Полагаю, непреодолимым препятствием к воссоединению двух сердец стала десятилетняя разница в возрасте, — серьезно добавила Ильницкая. Постепенно красных пятна исчезали с ее лица. — Или заграничная поездка моего сына, — в тон ей предположил канцлер. — Для столь юной особы, коей была Варенька, пятнадцать лет — длительный срок. — Не могу исключить, — не стала спорить Софья. — Мне бы не хотелось тратить ваше время, господа, не желаете ли начать обсуждение того дела, ради которого Его Величество отправил меня в Каспру? *** Дедушка всегда говорил, что одно из самых важных умений — не впадать в отчаяние, когда образ ожидаемого не соответствует происходящему. Софья готова была поспорить, что эти слова произносились кем-то еще, но в ее сердце они проникли исключительно благодаря стараниям деда. Когда она впервые рассказывала о своей идее Его Величеству, все прошло именно так, как Софье представлялась в мечтах: император был учтив, внимательно слушал и задавал именно те вопросы, к которым она готовилась накануне. Казалось, каждая фраза, которую она проговаривает, семечком опускается на сердце монарха, и пускает там корни, становясь уже собственностью Его Величества. Девушка помнила, как робко улыбалась и опускала ресницы (репетировала ни один вечер), когда император хвалил ее умозаключения. На всякий случай, она была готова даже к съемке своего портрета репортерами, потому заранее выбранное матерью платье соответствовало образу как нежной молодой женщины, так и строгого и решительного руководителя, даже жаль, что обошлось без этого. Только просидела лишние пару часов у парикмахера, когда можно было потратить это время на сон. В Каспре все прошло не по плану. Трудности начались с этапа подготовки, когда из крана перестала течь даже холодная вода. Отсутствие горячей не было для Софьи причиной для беспокойства — ее магический дар как раз идеально подходил для создания уюта и комфорта, только это работало, когда можно было чуть-чуть улучшить существующие условия, а не создать их с нуля. Словом, нагреть ушат холодной воды она могла за секунду, а вот создать что-то из ничего... За монету мальчишка из гостиной согласился принести несколько ведер чистой воды в номер Софьи. Более того, он даже справился с поручением: вода и вправду была чистой, жаль что соленой. Очевидно, вода из колодца, находящегося во дворе гостиницы, могла использоваться только для бытовых нужд. До этого момента Софья никогда не интересовалась дистилляцией, хотя в рамках курса по домоводству она должна была изучать процесс винокурения. Двадцать минут, показавшихся девушке вечностью, она пальцами выплетала сложные узоры и пассы, к которым ранее не обращалась. В какой-то момент она даже пожалела, что всегда отличалась хорошим поведением, а студенческие попойки прошли мимо нее: очевидно, будь она в свое время менее дисциплинированной, сегодня процесс пошел бы быстрее, а результат показался бы более удовлетворительным. Как бы то ни было, спустя некоторое время перед Софьей стояли два ведра теплой воды, а если не поднимать глаза на потолок, можно было и не заметить тонкого соленного налета. Поливая себя из пузатой вазы, найденной в номере (удивительные люди, нет бы ковшик поставить в шкаф или хотя бы баночку!), Софья умудрилась помыться. Расчесывая мягкие, похожие на детский пух, волосы (все чистейшая вода без каких-либо примесей), девушка осознала, что может опоздать. Благо заклинания глажки и чистки платья отлетали от зубов, а руки практически сами собой складывались в нужные пассы. Губернаторскую резиденцию девушка нашла сразу: большое светлое здание с белыми мраморными колоннами располагалось в центре города, недалеко от ротонды, где прогуливались праздные горожане и гости Каспры. Вид портила только грязная ковровая дорожка противного зеленого цвета, явно пережившая ни один дождь и тщательно закрепленная на белых мраморных ступенях. Софья легко взлетела по лестнице, взглянула на часы, перевела дух и попросила секретаря Александра Михайловича доложить о ее визите. Пока все получалось если не идеально, то вполне неплохо. *** — Я приехала в Каспру для открытия здесь интерната для детей, оказавшихся в сложной жизненной ситуации, — сказала Софья с неизменной вежливой улыбкой. Ох, если бы она была столь же уверена, как звучание ее голоса. Не даром дедушка столько с ней занимался в свое время! Даже эта улыбка... Он много раз говорил Софье, что стоит ей хоть на минуту перестать контролировать выражение лица, как оно принимает отталкивающее хмурое выражение. «Была бы ты мужчиной, никто бы даже слова не сказал, — повторял дедушка. — Тебе бы простили и агрессию, и усталость, но ты женщина, любая показанная тобой негативная эмоция зарубит на корню желание с тобой сотрудничать». Главное, не начать торопиться. Софья знала за собой этот недостаток — суетиться от волнения, потому ускоряться и начинать говорить чуть громче, что порой ее собеседниками принималось за агрессию. — Вы так любите детей? — неожиданно спросил молчавший до этого момента помощник канцлера. — Нет, — быстро ответила Софья и только спустя долю секунды, показавшейся вечностью, поняла, какую же гигантскую ошибку она совершила. Девушка сделала глубокий вдох и, нарочито неторопливо повернув голову, пристально посмотрела в глаза новому знакомому. — Мое отношение к детям не имеет никакого значения, когда дело касается стратегии развития Империи, — медленно, стараясь произносить каждое слово как можно мягче, произнесла Софья. — Мы совсем недавно живем мирной жизнью. Многие дети, потеряв не только родителей, но и всех родственников, оказались на улице без средств к существованию. Отсюда и всплески преступности, которые мы наблюдаем. Если ничего не предпринимать, ситуация только усугубится. По взгляду Яушева было непонятно, как он воспринял ее слова. — То есть, Вы не любите детей? — задал вопрос Константин и ухмыльнулся. — Я этого не говорила, — терпеливо ответила Софья. — Но, если Вас это так интересует, я не понимаю, как можно любить абстракцию. — Для Вас дети — абстракция? — помощник канцлера откровенно издевался. Что ж, имел право. Она сама виновата: если не хочешь, чтобы твои слова трактовали неверно, выражайся яснее. — Пока мы говорим о гипотетических детях, которые еще только могут оказаться в нашем гипотетическом интернате, они для меня являются абстракцией, — не стала отрицать Софья. — Более того, я не испытываю к ним каких-либо чувств. Когда же мы заселим первых воспитанников, познакомимся с ними, узнаем историю каждого, боюсь, даже мое холодное сердце оттает. Судя по открытой улыбке, Яушев был удовлетворен ее ответом. — Софья Николаевна, идея об интернате, бесспорно, хороша, — похвалил Воронцов. — Но каков интерес Империи тратить деньги из казны на этот душеспасительный проект? И тут девушка расплылась в довольной улыбке. Она оказалась на своей территории, где правили бал цифры, диаграммы, расчеты и прочие придворные в королевстве анализа информации. Наслаждаясь моментом, она открыла папки и разложила на столе часть документов, которые принесла на аудиенцию. Она легко подбирала слова, убеждала, приводила аргументы... Говорила о географическом расположении Каспры: сюда сбегаются бездомные дети со всей империи, поскольку здесь тепло и сыро; упомянула демографическую яму и как следствие — скорую нехватку рабочих рук и пустую казну. Даже об упавшей в цене человеческой жизни ввернула пару предложений, пока не увидела, что Воронцов и Яушев больше не в состоянии воспринимать информацию на слух. — Меня всегда пугали идеалисты, — вдруг признался канцлер, внимательно разглядывая расчеты Софьи. Девушка могла дать голову на отсечение — он понимал логику ее записей. Это и радовало, и настораживало одновременно: чаще всего на финальных этапах людей интересовали выводы Софьи, а не как она к ним пришла. Как правило, это было связано с отсутствием достаточного количества времени, а не нежеланием разбираться... Гляди-ка... — Не понимаю, почему приоритетом должно стать помещение в тепличные условия малолетних преступников, а не их строгое воспитание, — Яушев выглядел серьезным, было непохоже, что у него осталось желание подловить Софью или посмеяться над ней. Он откинулся на спинку стула и, перестав изучать документы, принесенные Софьей, без вызова посмотрел на нее. В молчании, воцарившемся в кабинете, звучало положительное решение. Безусплоно, сейчас озвучат вагон «но»: без этого нельзя — таковы правила — но, самое главное, никто ее обратно не развернет, отправив дорабатывать, дописывать, дособирать... Конечно, против воли императора никто бы не пошел, но и помешать канцлеру расхвалить идею и велеть приступить к ее исполнению, лишь чуточку доработав, тоже никто не мог. И все знали, что это «чуточку» может длится десятилетиями. Почувствовав, как напряжение покидает ее, Софья окинула канцлера и тайного советника изучающим взглядом: казалось, до этого момента от волнения она смотрела на них, но не могла увидеть. Не без удивления Софья отметила, что Яушев красив. Она бы обратила на него внимание, случайно увидев на улице: высокий, загорелый, черноволосый и темноглазый, с длинным прямым носом... Его внешность была достаточно яркой и необычной не только для маленькой Каспры, но и для столицы. Воронцов был круглолиц, но не тучен, среднего роста, с намечающимися залысинами, которых, судя по отсутствующим кокетливым попыткам спрятать их или замаскировать седыми кудрями, абсолютно не стеснялся. Вопреки жаре он соблюдал протокол: его шелковый галстук был завязан аккуратным узлом прямо под воротником белоснежной сорочки, а жилет и пиджак были застегнуты на все пуговицы. Александр Михайлович лучился обманчивой мягкостью, стоило ему улыбнуться, как на идеально выбритых щеках появлялись обаятельные ямочки. В том, что мягкость канцлера была лишь внешней, сомневаться не приходилось: тюфяк не стал бы четвертым канцлером за всю историю существования Империи. — Вы расстроились, Софья Николаевна? — участливо спросил Воронцов, откладывая мои расчеты в сторону. Опять это выражение лица, о котором предупреждал дедушка. — Нет, что Вы, — девушка отрицательно помотала головой. — Немного устала в дороге. — Вам следует отдохнуть. Для таких начинаний Вам понадобится много сил, — в голосе Александра Михайловича звучали теплота и забота. — Мы же с Константином всегда будем к Вашим услугам. Пока же Вам стоит подумать, как бы еще раздобыть денег. Я знаю, казна берет на себя все расходы, но поверьте моему опыту, от ее щедрот никто не умирал. Канцлер встал. — Я не знаю, примите ли Вы это за комплимент, но порой сегодня мне казалось, будто бы в этом кабинете находится и Ваш дедушка, — добавил пожилой мужчина, помогая Софье собрать документы в папки. На этот раз она опустила ресницы в абсолютно искреннем смущении, а вспыхнувший на щеках румянец не обжигал девушку, а приятно грел. *** К вечеру жара, наконец, спала. Константин неторопливым шагом шел по набережной, наслаждался звуком набегающих на берег волн и жадно вдыхал свежий морской воздух. Ему нравилось лето в Каспре, но он бы полюбил его со всей страстью, на которую только был способен, если бы оно состояло исключительно из вечеров. Раннее утро тоже не было лишено толики очарования, но Константин идентифицировал себя как «сову», потому наслаждение, ради которого приходилось вставать раньше десяти, было ему недоступно. Мимо проехали две дамы на велосипедах, поздоровались с ним и звонко рассмеялись. Константин проводил их взглядом, полным сожаления: он бы тоже не отказался от велопрогулки, но пока не находил в себе достаточно безразличия ко взглядам окружающих, которые, бесспорно, будут не только с любопытством смотреть на мужчину, слишком молодого для чина тайного советника, лихо катящегося по набережной на велосипеде, но и обсуждать примутся. А разговоров не хотелось. Как-то раз Константин поделился своими опасениями с Александром Михайловичем. — Тебе не обязательно что-то делать, чтобы люди это обсуждали, — заметил Воронцов и лукаво взглянул на своего помощника поверх пенсне. — И я уверен, ты сам это прекрасно понимаешь. Другое дело, принять пока не можешь... И ладно, всему свое время. Канцлер был прав. Константин признавал, что его опасения нерациональны, но и игнорировать их не мог, потому ему только и оставалось, что порой с тоской вздыхать об утраченной привилегии вести себя несколько глуповато при свидетелях. Самое удивительное, в выборе иных развлечений, способных отразиться на его репутации, Яушев не был столь щепетилен: порой его можно было встретить и в пабе, и на пляже, и даже танцующим на вечерах джаза. Константин свернул с набережной к лавкам с фруктами. Хотя бы раз в пару недель он старался навещать свою вдовую тетушку, приехавшую вслед за своим неугомонным племянником в Каспру в конце прошлого сезона, когда стало известно, что быстро отсюда Воронцова и его помощника не отпустят: после внезапной гибели прошлого губернатора Каспра и ее окрестности больше месяца была без руководителя, а эти места вольностей не прощают... Елизавета Алексеевна Резанова, бывшая Арсеньева, Бухарова, Вяземская и урожденная Столыпина, будучи состоятельной вдовой, приобрела в Каспре небольшой особнячок, как только очаровалась местным климатом (это произошло буквально через пару часов после ее прибытия в город). Пожилая женщина нежно любила племянника, но не настаивала не совместном проживании с ним, отмечая, насколько теплыми становятся их отношения, стоит им не видеться друг с другом несколько дней. Она отличалась отменным здоровьем, цепкой памятью и умением мгновенно начинать разговор на нужную ей тему. Константин признавался себе, что не будь они родственниками, он бы переходил на другую сторону улицы, лишь издали завидев бойкую старушку. В лавке было много народу: еженедельно утром по пятницам прибывал поезд и, судя по всему, новая партия туристов успела отдохнуть с дороги и принялась исследовать местное ягодно-фруктовое изобилие. Не без теплоты думая о предстоящем вечере, Яушев выбирал ароматные персики, когда почувствовал, как из его кармана чья-то маленькая рука не очень аккуратно достает монету. Будь карманник более опытным, Констанин бы даже глазом не моргнул, благо, у тайного советника не было иллюзий на свой счет... Будто бы разминая затекшее запястье, Яушев несколько раз повращал кистью и незаметно выплел незамысловатый узор пальцами. Воришка-таки вытащил монетку из его кармана, но Константин только усмехнулся: у любого поступка должны быть свои последствия. Пока он неторопливо рассчитался за персики, обсудил с торговцем настроение туристов и соблазнился на коробку халвы (пусть тетушка радуется!), на улице наступили сумерки. Он успел пройти метров семьсот и только-только свернул в парк, когда услышал знакомый голос госпожи Ильницкой: — И Вы будете настаивать, что здесь не жестокие нравы? Судя по пустой хлощевой сумке в руках, Софья тоже вышла за фруктами, но еще не успела ничего приобрести, поскольку по пути в лавку наткнулась на лежащего без сознания на земле мальчишку. Константин подошел ближе. Удивительное дело — аллея была безлюдна. Софья опустилась на корточки перед ребенком, поджала губы, разглядывая свежие следы побоев, раскиданных по лицу и телу мальчика, и достаточно ловко выплела над грудью пострадавшего несколько заклинаний, повисших в воздухе сизовато-лиловой дымкой. Рядом с мальчишкой лежали несколько пустых кошельков; очевидно, за них ему и влетело. Когда Яушев насылал на неловкого воришку временный паралич, он хотел не такого развития событий.