Amour, Amour

Цветной калейдоскоп сменял картинки одну за другой, вовлекая в свой безумный танец. Кто, кто же это? Кто это мелкий сначала, потом большой, потом большой и надломленный. Фигуры сменяли одна за другой, не отделяя мысли и фантазии друг от друга. Но кто же это, светлый с темными волосами? – А, - поняла Данута. - Это же я. Это был кто-то чужой и родной одновременно. Маленькая фигура, потерявшаяся в маминых руках. Вот она уснула в лесу, папа сказал - иди к маме сама. Она и пошла, и потерялась. Помнила, что есть старая постройка и к маме можно не идти, можно найти ту постройку и посмотреть что там. Ничегошеньки интересного не оказалось, старая халупа с мусором. Зато какой вокруг был лес! и какая мягкая трава. На ней можно было просто уснуть как в кровати. Вечером ее найдут жители деревни и принесут перепуганной насмерть маме, в чьих руках она снова потеряется. Картинки меняются калейдоскопом. Одна за другой, одна за другой. А вот ей тринадцать, у Даны растет грудь. Красивая, одноклассники не знают как себя вести и ведут себя, как клоуны. Хватают или дергают за волосы, больно. Дана видит себя и стыд за тело, которое становится все более женским, но ведь она еще такая маленькая. Это все еще я. А вот ей много больше, и опыт за плечами больной и сложный, и столько смертей вокруг, но она впервые видит море. И море такое большое и бескрайнее, а она такая маленькая и … -- Эй, я здесь. Такой знакомый голос и такой знакомый пляж. Она озирается, все больше осознавая себя и сколько ей лет, и где она, но как же она здесь очутилась? Вот скалы, вот море, вот шахматная доска. Она играла на ней вроде, но почему так зыбко ускользает память? Что она упускает? -- Эй, Дана, где ты витаешь? Я здесь, я всегда здесь. Я всегда рядом. Я знаю тебя, откуда я так хорошо тебя знаю. Волосы черные, но они крашены, под краской седина насыщенной жизни. Соль и перец, проскальзывает за краской, не спрятать. Плечи скрыты тканью, я в них стонала, когда ты меня брал, сжимала, чувствуя силу и вес на себе. И лицо, лицо как у фавна. -- Рихард. - Ты улыбаешься мне. -- Хорошо, я буду Рихард. Почему ты соглашаешься, это же твое имя. Почему так зыбко, я почти не чувствую как ты меня обнимаешь, но это твои руки, я узнаю их из тысячи других, какие сильные и большие. И как ты смотришь на меня, совсем как в первый раз, когда спустился за мной в кладовую. Как смотрел, прячась за дымом. Дана озирается, глядя на доску с хаотично расставленными фигурами. -- Что это? Я же не умею совсем играть в шахматы, - говорит она. Ты только улыбаешься, пряча свое лицо в моих волосах. Море шептало, что неразборчиво, но очень мудро. Я чувствую твой запах, совсем как в первый раз, какой же ты большой и сильный, как древние скалы. – Я проиграл эту партию, - говоришь ты наконец, продолжая меня обнимать одной рукой, а другой аккуратно лаская мое лицо. - Сейчас я ее проиграл. – Кому? Почему ты так печально улыбаешься, Рихард? Что это за берег, что это за шахматы, к чему вся это игра? Она как будто ловит воздушного змея за хвост, и вот понимание совсем близко, но ускользает как хвост из пальцев. Что она так упускает? – Я люблю твое лицо, - наконец говорит она. Это так просто, слова сами срываются с ее губ. Ты улыбаешься. Она тянет руки к нему, но почему рябит перед глазами, что со мной? – Ты никогда больше не будешь бояться, - шепчет такое прекрасное лицо, - Проснись, Дана, тебе надо проснуться. Но я не хочу просыпаться, здесь так хорошо, ты так близко, твое лицо… Становится четче, все более четким, свет белее и белее, и почему так дико болит голова…. *** Комиссар резко захлопнул крышку компьютера, поднялся с места и почему-то подошел к раковине вымыть руки. Тщательно вымыл и высушил найденным полотенцем. -- Ай, ненавижу, когда бьют женщин, - наконец произнес он, вытирая насухо ладони. Мужчины молчали. Рихард курил одну за другой, потирая свободной ладонью лоб, не в силах подняться. Пауль зорко следил за другом, готовясь подхватить в любой момент. Их лица осунулись, выдавая усталость и напряжение сложного дня. Шварц молча достал карту памяти и аккуратно вложил в пластиковый пакет для улик, вовремя поданный молчаливым криминалистом. Люди продолжали тихо сновать вокруг, молча делая свою работу. – Преднамеренное нанесения тяжких телесный повреждений, попытка убийства, употребление тяжелых наркотиков … - монотонно перечислял комиссар. – Отправлю запрос на анамнез, пусть возьмут сразу анализ, - вторил ему Шварц. – Я сам, - получил ответ. Комиссар делал свою работу, а Рихард собирал по кускам части себя. Пауль исчез. Какая мерзость. Рихард знал себя сложным, разным, независимым, злым, жаждущим справедливости, Пьяным, трезвым, требующим, смиренным, снова гневным, но то, с какой степенью ненависти в себе он столкнулся сейчас, он осознал впервые. Это не было похожим ни на что раньше, ни разу он так не ненавидел. Пауль куда-то запропастился, оставив Круспе без опоры на реальность. “Это не твое, гнида, - только и вертелось в его голове, - как ты посмел”. Если бы Марк находился рядом, он бы убил его на месте в то же момент. Как он только посмел сделать это, как только поднялись его гнилые руки. – Эй, поехали в больницу, - вырвал Рихарда из жвачки мыслей знакомый голос. Пауль прятал в карман телефон. - Я позвонил Риделю, он приедет с женой. Остальные тоже приедут, когда смогут. Пауль стал совсем старым сейчас. Он устал, это было видно. Он был обеспокоен за друга, за женщину друга, за свою семью. Ибо это была его семья. И он трудился ради них. – Дана нуждается в тебе. Рихард непонимающе смотрел снизу вверх на лицо Ландерса. Откуда-то издалека слышались голоса Фридриха и комиссара, деловито обсуждающих дело. Они уже видели всю картину, весь спектр, какие обвинения предъявить, что сказать. Дело было шито белыми нитками, для них все было понятно и прозрачно. И в картине всего этого проступало бледное лицо Пауля, твердившего, что пора в больницу. Толпа за дверьми рассосалась, для них больше не было ничего интересного. В машину садились молча, чувствуя каждый свой груз. Пауль молчал, растирая ладони, медленно завел машину. Замерли в заведенной машине, пребывая каждый в своем. Рихард нахмурил лоб, собирая гнев и боль воедино. “Как на спарринге”, - упрямо твердила четкая мысль, единственная, которая удерживала от срыва. Машина уже ехала какое-то время, Рихард и не заметил, как Пауль повел ее по указанному адресу. Ехали медленно. – Рихард, Я здесь, - вырвал из из мыслей знакомый голос. Это Пауль, я его знаю. -- Что ты думаешь? Пауль. Я люблю тебя, несгибаемый Пауль, вертелись мысли. Но это не та любовь. Не та смесь любви и жестокости, не та нежность и ярость, не то вожделение и поклонение, не та сталь и хрусталь. – Я люблю ее. - тихо отозвался Рихард. - Я не знаю, откуда, не знаю, почему. Пауль молчал и тихо вел машину через уже такой знакомый и такой обманчиво понятный Берлин. – А ты попробуй, объясни, - спустя вечность молчания отозвался его друг. - Пожалуйста. Что тебе сказать. Рихард терялся в своих мыслях, в своих ощущениях, в своей боли и наслаждении. Почему именно она - я не знаю. Я никогда это не объясню. Может быть что-то в ней, что меня включило, может быть что-то во мне, что включило ее. Может быть я что-то внес в ее личность, но - что более вероятно, - что-то вложила она сама. Хоть бы я знал, что. – Где она, там рай, - наконец хрипло произнес Круспе. Все просто. Я бы хотел умереть раньше, чем она, ибо это ее опечалит. И она хочет того же, потому что я не перенесу, когда ее не станет. – Нет ничего проще любви, - тихо говорил Рихард. - Но она мало кому доступна. – Потому что мы все зациклены на самих себе, - закончил за него его друг, когда Рихард уже вышел из машины, заходя в холл госпиталя. Пауль все понял, не спеша выбираясь из машины, думая о себе и своей семье, глядя в след Круспе. *** Больница была пустой и тихой. Персонал спокойно сновал по палатам, ресепшн встречал спокойной женщиной среднего возраста, ожидающего запроса. – Состояние стабильно тяжелое, в сознание не приходила. Палата на втором этаже, первая слева от лифта, - спокойный голос профессионала. Поднимался пешком, Рихард не спешил. Боялся того, что он там увидит. Замер возле входа в палату, застыл как истукан, не решаясь открыть дверь. Так и простоял, пока возле него снова не возник Ландерс. Тихо стал рядом. – Звонил Оливер, он поехал за женой. Скоро они будут тут, - не повышая голоса заговорил Пауль. Аккуратно положил руку на плечо Рихарда. Тот не дернулся даже, взгляд его оставался остекленевшим, погруженным внутрь. Наконец пошевелился, ответил на рукопожатие и, сделав глубокий вдох уже не сомневаясь, решительно открыл дверь. Палата ответила звуками приборов, за которыми не сразу можно было разглядеть больничную койку с лежащим на нем хрупким телом. Ее голова лежала повернутой на правую сторону. Рану на виске зашили и спрятали за повязкой, правая рука была в гипсе, из-под больничной робы виднелись повязки на ребрах. За синяками лица было не узнать. Рихард усилием воли подавил снова возникший гнев и бессилие. Не совсем понимая, что именно он может сделать рядом с ней, аккуратно придвинулся к ней, легко поглаживая пальцами лицо. Ее нельзя обнимать, он боялся просто трогать ее, вдруг это больно, и эти невесомые прикосновения - максимум, который он позволить себе, чтобы убедиться, что она все же жива. – Прости меня, - уже не в силах сдержать слез, проговорил он. - Прости, я должен был тебя уберечь. Его слезы капали на ее кожу, стекая по лицу вниз к шее и подушке. Он не мог никак успокоиться, заливая ее своими слезами, беззвучно крича от отчаяния. Боль так поглотила его, что он не столько услышал, сколько почувствовал легкое дыхание на своей щеке. И вот снова, нет, не показалось. – Что.. Что? Скажи еще … И тишина больничной палаты распалась на осколки, отбиваясь от немного безумного, но счастливого смеха пополам со слезами. Не в состоянии больше сдерживаться, Рихард мог только смеяться и плакать от почти невыносимого облегчения. В ответ а его смех ворвался в палату Пауль, до смерти перепуганный громкими эмоциями, опасаясь, что дело закончилось совсем трагично, и Круспе окончательно скатился в нервный срыв. Но на трезвонящие датчики медицинских приборов уже сбегался персонал, проверяя что Дана и правда очнулась, и теперь ей о ней нужно позаботится. Пауль смог наконец оттащить Рихарда в коридор, давая возможность персоналу делать свою работу, присел на корточках перед Круспе и знаком показал медсестре, что истерика его друга нуждается в успокоении. Рихард не сопротивлялся и позволил сделать себе укол, остатками сознания понимая, что нуждается в этом. – Что, что там случилось? - пытался добиться от него Пауль. – Чего тебя так вынесло? – Она сказала, что любит мое лицо, - выдохнул постепенно успокаивающийся музыкант, обнимая друга за плечи, - она сказала, что любит. – Блядь, Рихард, ты до смерти меня напугал. Я с тебя еще спрошу за мои седые волосы…. **** – Пятиминутная готовность, вам пора на точку выхода. Хрупкая женщина с коротко стриженными темными волосами диктовала по рации последние приготовления. Шоу вот-вот должно было начаться, стадион скандировал в пятьдесят тысяч глоток название любимой группы, ожидая выхода кумиров. Их кумиры же стояли за сценой, завершая последние фотокадры и готовясь двигаться дальше. Выбравшись сразу из больничной палаты и более-менее придя в себя, Дана моментально избавилась от своих длинных волос, заменив их на короткий темный ежик, который нисколько не портил ее женственный образ. Она поправилась на удивление быстро, чем сбила с толку врачей, предсказавших, что с такими травмами ей валяться в постели не меньше полугода. Но не прошло и двух недель, как женщина уже самостоятельно передвигалась по больничным коридорам, а спустя месяц и вовсе выписалась из госпиталя на домашнее лечение. Рихард тут же забрал ее отлеживаться на теплом Адриатическом море, под присмотром его семьи. Марк ждал суда, ему грозил срок на двадцать пять лет, но ничего об этом Дана не знала. Рихард строго настрого запретил своим близким что-либо ей говорить. Женщина, все быстрее идя на поправку, заскучала от безделья и попросила у своего мужчины работу в организации туров, какая ей быстро нашлась, хоть Рихард и был против. Помог в этом, как ни странно, Тилль, понимая, что технические навыки Даны пригодятся всем. И вот теперь она дожидалась группу на площадке, завершая все приготовления, видя как слаженно работают все участники этого шоу. Команда шла к ней, готовясь к выходу. И среди этих людей резкими и сильными чертами выступало лицо ее любимого. Вот идет к ней, обнимает одной рукой, другую протягивая за гитарой, отпускает и двигается в сторону платформы. – Все готово, мы можем начинать, - раздается по рации сильный и уверенный голос женщины. – А они все таки хорошо вместе смотрятся, - заметил Шнайдер в разговоре Оли и Фляке на афтепати после концерта. Они собрались в узком кругу друзей, и быстро разбились на небольшие группки по интересам. Дана и Рихард разместились в дальнем конце комнаты, причем Дана аккуратно сидела на подлокотнике кресла, в котором расслабленно развалился Рихард. Они о чем-то тихо переговаривались с Кирой, негромко смеялись. – Да, - согласился Фляке. - Это было заметно сразу, как он поперся за ней в ее кладовку в самый первый день их встречи. – Уж не хочешь ли ты сказать, – фыркнул на этот Оливер, - что это именно твоя идея, дорогой мой Фляке, свести их вместе? Серьезно? – Конечно, - ответил тот, - или ты и правда считаешь, что я не в состоянии был отдать тот злополучный ноутбук в сервисный центр? С этими словами и удалился восвояси, оставив Оливера стоять столбом и пораженно смотреть себе в след. Конец.