Часть 7. Брейк.
18 августа 2023 г., 23:14
Тёмное помещение, тяжёлые массивные столы, тихий шелест купюр и громкий стук пластика фишек — все под антуражем плотного дыма, карт, сгорающих ставок и надежд на большее. Большее, то, что он обязательно урвет, обведет это долбанное казино, и заберёт с собой одну из расхаживающих тут красоток. Нежные женские изгибы, осанки, цокот каблуков и вот эти изящные взгляды из толпы, под пушистыми, темными ресницами, что то и дело отрывали от карт, мыслей, расчётов — как тут не засмотришься, не почувствуешь это электричество по телу, когда эти тонкие наманикюренные пальцы скользят по пиджаку — а по ощущению, по самой коже.
— 20, — голос крупье вырезает затуманенные сознание точно из этого особо шлейфа, заставляя сфокусировать взгляд на картах на столе. И перевести на свои — шестерка и десятка.
— Вы проиграли, Господин Экхарт, — ставка забирается, но вот незадача — это уже долг.
Следующие события проходят медленно, как в тумане, чередуя городскую дождливую серость, скользкое чувство страха, доходящее до паранойи.
— Соберись, — он бьёт себя по лицу, смотря прямо в зеркало, на грязный кафель позади, на плесень по стенам, на ржавчину в раковине перед собой. На трещины в керамике, в которые въелась кровь.
Выдыхает и отходит на шаг в сторону, подхватывая машинку — а там уже просто. Налысо. Под чистый ноль, пока темные пряди падают, опадают на кафель, смешиваясь с грязью.
Вода с металлическим запахом — и он смывает с головы остатки, поворачиваясь на дверной стук.
— Готов? — грубый мужской тембр, — это решающий. Пройдешь — считай, заживешь житейку. Проиграешь, выкину как шавку вшивую, слыхал, пёс?
Машинка падает со звоном. Надо собраться. Выбора просто нет. До последнего хрипа, до последней капли крови, выдавливая гормоны до бешеного — глотая адреналин как воздух. Занося кулак, держа удар — до звона в перепонках, до удушающего. Отхаркивая кровь, на периферии зрения замечая чей-то выбитый зуб — только так, разъедая, впиваясь, отдирая челюстями плоть, разнося друг друга с искренней жаждой нет, не победить, а убить — и вот, обратный отсчёт, бешеное биение сердца, вздувшиеся до опасного вены напряжения на руке, пока он сверху, давит, хватая крепче, чем спасательный круг — но нет, на последней секунде резкое падение, удар в голову.
— Всё, брейк! — громкий истошный хрип, свист и взрыв толпы. Последние воспоминание, перед тем, как он вновь открывает глаза.
— Еба, ты жив, бро? — над ним сидит хлипкий пацанчик. Рыжий до неприличия. Кругом темнота. Звенит в ушах. Не пошевелиться, — я думал, что хана те, пиздец полный. Ты в ахуе там короче кровь харкал, ебать, а сейчас че, даж меня видишь? Тебя в какую мясорубку пропустили?
Поток вопросом льется, пока он через боль в мышцах выпрямляется, опираясь о стену. Определенно металлическую, ржавую, пахнущую солью.
— Где мы? — хрипит, ощущая, как по руке сочится кровь. Сыро. Тут пиздец как сыро.
— В последний путь, братан, плывем. А там кому как. Кого на запчасти, кому сразу пулю, кому повезет. Знаешь, типа. Стикс? — с усмешкой говорит он, нависая сверху.
— А ты че, Харон? — едва перебирая губами проговаривает он.
— Попутчик. А тебе надо срочно с этого райского круиза выбираться, — усмешка на тонких губах, пока самого накрывает вновь тьма.
При открытие глаз тьмы уже не оказывается — свет, что прорезает темное пространство.
— Пошевеливайся, — тянут за шкирку, пинают, ведут прямо, по качающейся палубе, куда вниз, на асфальт. Под горячим солнцем, что поджаривает открытые раны. Под солью, что до боли в костях заполняет те.
А перед глазами одно "драпай". Беги, кричит все естество. А океан позади приглашает, забирает свое дитя к себе — а у него и нет сил больше упираться. Бежит. Не чувствуя ног, не чувствуя боли, лишь краем уха улавливая выстрелы. И яркую вспышку истинной боли в плече, когда глубина достигает носа — он падает, оборачиваясь на последнем запасе энергии. И убегает. Сматывается туда, далеко, в самые пучины, где тьма водяной глади покоит под собой настоящих монстров.
И вот, он наконец добирается до уединённого острова. Где-то там, вдалеке от городской суеты, от страха улиц, от голого бетона. Он выходит из воды, держась за плечо и щурится на солнце. Под ногами — песок. По руке — кровь с плеча, на татуированном теле цветут синяки, раны. Кажется, одна рука вывихнута в своем неправильном положение. А перед глазами плывет. Он едва перебирает ногами, садясь где-то на ступеньках вверх и просто откидывает голову назад. На шее его настоящий строгач, что впивается в кожу, раздирает до безобразия. Из одежды только шорты, из кармана которых он достает зажигалку. Увы, вместо топлива в той осталась лишь соленая вода. А зубы идут ходуном. Язык скользит по прорези в ровно ряде, намекая, что тот зуб принадлежал ему. Больно. Но не так, как болит все остальное. И вот такой он, в состояние, близком смерти, забрел прямо сюда. Зачем? За ниткой, иголкой и ножом, ибо пулю из плеча стоило бы достать.
— Определенно, — насмешливо хрипит он себе.
Было бы глупым считать, что Алиен в данный момент развлекался со своим телом. И как бы глупо это не звучало, но сегодняшний день у него шёл просто по одному месту, ведь даже обычное открытие сгущенки ножом, вылилась у него в неприятность. Очередной шрам останется на руке, какая жалость.
Пока юноша, осматривая новый глубокий порез на пальце, из которого сочилась кровь, другой рукой он шарил по столу, за которым сел обрабатывать свою новоиспеченную рану. Больно уже не было, скорее, было неожиданно и неприятно в тот момент, когда острый край банки вонзился резким движением в плоть, благо ни капли ни попало в саму сладость, к которой белокурый так и не притронулся, а отодвинул её в сторону.
Ватный диск смочен в перекиси прям до талого, чтобы с него капало этой жидкостью, после чего глухой "шлёп" на палец и в полной тишине он довольствуется тихим шипением, пока прохлада остужает кожу раны и вокруг неё, а сам парень издаёт облегченный вздох. Хорошо, что у эльфов кровь не какого-нибудь зеленого или синего цвета, было бы забавно.
Пока кровь под диском останавливалась, парень некоторое время ещё сидел на месте, вслушиваясь в тишину дома. Либо это у него так в ушах звенит, либо действительно в доме настолько давящая тишина и, если посидеть так весь день, то определенно можно сойти с ума, поэтому, не долго думая, он встает со своего места и идет в гостиную, ибо где-то в углу, он видел патефон, не совсем старенький, но выглядит он презентабельно ещё. Обрамленный в красное дерево, немного тяжелый аппарат, поэтому эльф решает оставить его на месте, чтобы никуда не таскать и лишь на корточки садится, решая глянуть, какие пластинки тут есть. Боже, целое великолепие.. семидесятые, шестидесятые и так далее. Но его заинтересовала больше одна, пустая и без надписей. Надеется, что он там не услышит ничего запрещенного, например, запись чужого диалога где-нибудь на пытках. Хотя на пластинке.. глупость.
Итак, пластинка уложена ровно на круг, мембрана пододвинута к пластинке, кнопка включения щелкнута, а игла мембраны опущена на сам блин пластинки. Послышался тихий треск, как обычно бывает в начале записи. Мелодия плавно заполнила комнату, распространяясь и на остальные более приглушенным звуком из-за отдаленности предмета, а Алиен, уже слыша где-то эту музыку, начал неосознанно подпевать, тихо, себе под нос.
Проходя мимо окна обратно к кухне, он краем глаза уловил движение на улице, от чего застопорился и перевел взгляд именно на приближающуюся к воротам фигуру. Ещё один новенький?
- Видимо остальные заняты, ладно.. - ватный диск сброшен в мусорное ведро, а вскоре в прихожей уже появился и сам эльф. Он накидывает на свои плечи плед и выходит из особняка, не забыв нацепить на ноги ботинки. Лужи стороной обходит, чтобы ни обувь, ни икры свои не запачкать, а то он себя знает. Мимолетно оглядывается вокруг, носом попутно воздух весенний втягивая и слегка нос и брови морщит, потому что солнце, а солнце он особо не любит, лунный всё-таки. Ночной.
Как только он доходит до ворот, его взгляд цепляется за новоприбывшего, которого по всеми виду, словно испинали и выкинули, как шавку прямо под забор. Но, пока юноша ещё не знаком с данной мужской особью, сказать точно о нём не может, посему ворота отворяет и взгляд его чуть вверх поднимаются, чтобы на чужие посмотреть.
- Вижу, жизнь тебя помотала знатно, раз пришел в таком виде, - оглядывает его с ног до головы, а потом вздыхает и отдает ему плед, - накинь на плечи, потом постираю после твоих ран. И да, я Алиен, добро пожаловать, - открывает ворота шире, пуская незнакомца во двор и за ним закрывает их, следом, идет к дому, - проходи, не стесняйся, никто не кусается.. наверное, - тихо усмехается, отворяя дверь особняка и придерживает её для парня.
- Я так вижу, тебе нужна помощь с твоими .. ранами, - кинув беглый взгляд на плечо, тот вздыхает и идет в гостиную, чтобы музыку сделать потише.
Сколько он так просидел? Время текло медленно. Засыхало корками на ранах, сочилось сукровицей и било по костям ознобом, пока он, закинув голову, думал о том, что делать дальше. Сейчас надо достать необходимое, вытащить пулю, переконтаваться пару дней, а там валить. Где достать деньги...
Вопросы жужжали в голове, били по нервам, пульсацией отдаваясь где-то там, в глубине. Кашель оставался кровавой массой на пальцах — повезло только в том, что соль морская была живительной. Вода лечила, но чертовски медленно и навыком вырезания пуль не обладала.
Но вскоре от монотонности отвлек голос, заставляя сощурить глаза, на одном из которых красовался расплывающийся синяк. Рассмотрел не сразу — ушастый плыл, искажался и подрагивал причудливо в его сознание.
— Бывало и хуже, — с хрипом сказал Брейк, за прутья ворот взявшись и вставая, прикрывая простреленную руку пледом. Не сказать, что с ним стало лучше — но не так страшно выглядит для других. Пусть и ворс пропитается кровью, прилипнет, прижмется — все равно не так больно, как пулю вытаскивать.
— Помощь? Ага. Ты не представляешь, ушастый, как нужна, — с хрипом отвечает он, проходя в особняк.
Неплохо. Взгляд цепляется, сканируя пространство с удивительной гибкостью, словно бы просчитывая несколько возможных вариантов развития событий.
— Надо будет шить, — проговаривает даже с обыденностью, — тут врач есть?
Спокойная музыка заставляет поморщится. Как минимум, он явно сильно помешал чужому внутреннему покою и спокойному вечеру? Дню? Не получается сфокусироваться на значение стрелок на циферблате. Зато получается сесть на ближайшее кресло, хрипло дыша и медленно, крайне неспешно, оглядываясь.
— Я могу сам. Только нужно... Игла, щипцы, спирт, бинты, нить, — неспешно проговаривает, чувствуя, насколько неустойчива картинка перед глазами с довольно очаровательным лицом эльфа.
В странное место он попал — определенно. И это заставляет насторожиться, пока тело инстинктивно напрягается, готовое драпать. Пока на тот свет Брейк не спешит.
Нос сморщился невольно при слове "ушастый", словно его окатили помоями, взгляд резко недовольный тут же кидает на незнакомца, словно испепелит сейчас за такое слово в его сторону. Да, уши длиннее, чем у человека и что с того?
- Я же не называю тебя яичком, - бровь выгибает, невозмутимо смотря на парня, что сейчас сидел в кресле гостиной и перечислял то, что ему нужно. Эльф в курсе, что нужно для того, чтобы извлечь инородный металлический предмет из тела, из-под самой кожи, - пока я веду тебя в медицинский кабинет, где будет не особо жалко пачкать собой мебель, а так же, пока я буду приводить тебя в порядок, ты наконец, может, подумаешь уже не только о себе, но и назовешь своё имя? Я понимаю, тебе плевать на всё это, судя по твоему виду и беглому взгляду, но ради приличия.
Резкая, фальшивая улыбка на губах, как появилась быстро, так и исчезла.
- Вставай и следуй за мной, если не хочешь с пулей в плече сидеть и оттирать от здешней мебели кровь.
Эльф плед забирает, чтобы по пути занести его в прачечную и положить там в корзину для белья.
И перед тем, как идти в медицинский кабинет, юноша из аптечки в кухне достает клей для ран и аккуратно заклеивает им свою небольшую рану на пальце, что уже успела немного подзатянуться и подсохнуть после перекиси.
Взгляд снова кидает на незнакомца новоприбывшего и легко головой ему кивает, мол, идём.
- Нам на второй этаж. Мне идти, а тебе тащиться, поэтому поторапливайся за мной, пока совсем сознание не потерял. А почему туда? Потому что удобнее будет, когда на кушетку тебя усажу и в стерильном помещении всё сделаю.
Шаг за шагом, парень ступает босыми ногами по полу, прямиком к лестнице, а там уже неспешно, наблюдая иногда через плечо, мол, идёт или нет идёт, по ступеням поднимается наверх, преодолевая расстояние до кабинета и в конце концов заходит внутрь светлой комнатки, свет включает для более яркого освещения и идет сразу к ящику с пеленками, одну достает, сразу укладывая ту на кушетку.
- Садись, я пока подготовлю всё.
Руки вначале моет по самый локоть, спиртом обрабатывает после и только потом перчатки натягивает, доставая из шкафа укладку с инструментами и перевязочным материалом. Ловким движением пальцев раскрывает упаковки, выкладывает всё нужное на лоток, спирт выливает в небольшую баночку и всё это ставит на кушетку около парня, взгляд на него поднимая внимательный.
- Как себя чувствуешь? В обморок падать не собираешься? - спокойно спрашивает и на всякий случай нашатырный спирт рядом с собой поставил, если что, а уж после, зажав зажимом ватный шарик, опускает в спирт, смачивая его и в руки ему суёт марлю, - зажмешь зубами, если уж совсем невтерпёж, Готов?
Ну вот только в обращение таком к своему спасителю не было ни капли едкости и желания подколоть. Это был лишь кусочек из множества плавающих элементов, за которые цепляется взгляд, чтобы оставаться в сознание.
— И даже не подметишь лишнюю дырку? — хрипло протянул, расплываясь в некое искаженное подобие улыбки, что болью отдается в челюсти мышц.
Однако, на едкости бритоголовый был неспособен. Колкости. Вообще едва ли способен был тащить свою тушу, держались толи на адреналине, толи на своих собственных силах, что уходили на замедление кровотечения — капли скользили под рваными кедами, хлюпали вместе с морской водой, оставляя за ним стойкий шлейф металла и соли.
А там, взявшись за перила, на которых остаётся характерный растекающийся след, он поднимает расфокусированный взгляд, замирая на секунду, путаясь в прядях представителя эльфийской крови, открывая рот, дабы уже привычно представиться, но. Не может. Так что приходится представиться тем, что первое приходит в голову, оставшись где-то там, под коркой — последние, что окончательно ознаменует бремя собственного проигрыша и безалаберности.
— Брейк, — то, что имя от балды взято, гадать даже не приходится, но кажется сама жертва неудачного круиза не смущена.
Даже расслабляется как-то так, выдыхая, подхватывая чужой более холодный лад — без жалости, размазывания соплей и слюней. Это позволяет сосредоточиться, не отвлекаясь на чужое волнение.
— Где я оказался? — спрашивает, с трудом переваривая поток информации из довольно разговорчивого существа. Половина стирается сразу, даже не доходя до обработки, вторая урывками, обрывками, улавливая этот странный запах клея. Знакомый.
Там уже вскоре помещение, свет которого откровенно говоря насилует сетчатку глаза, заставляя на тактильных ощущениях с скрипом и скрежетом грохнуться на ложе.
— Жить буду, — отрезает он с усмешкой, да поворачивается плечом, где кровь словно замирает, стекая неправильно, нерационально. Бисером скапливается, оседая по краям, словно замирая во времени.
А Брейк, подметив высокоградусную анестезию, подхватывает полную банку спирта и осушить частично только успевает — и похуй, что жжет пиздец и шпарит глотку, словно рой пчел сожрал, это отвлечет от важного. На трезвую голову — сложно. Так хоть эффектом плацебо сгладить боль. Догнать адреналин до сумасшествия гормонов.
— Погнали, добрый доктор, — последнее, что вырывается перед тем, как ряды зубов впиваются в марлю, сжимая челюсть до скрипа, пока сознание находится где-то между яркими трипами и болевым шоком.
Брейк не был сильнее людей. Живучее — определенно. Но даже для него такая боль, когда плоть оказывается под лезвием, даже с его мазохизмом, ни капли приятной не была. Она сводила с ума, отправляя сознание в полет по этим самым киношным пленкам, показывая искаженную до неузнаваемости действительность.
Пока руки до побеления костяшек впиваются в кушетку, пока боль стекает по щекам, смывая соленовой водой грязь, пыль, но единственное, что он позволяет себе — это тихий, едва слышный хрип, утробный, словно рычание, но едва ли уловимый в звуковых колебаниях.
И вот уже бутылочка спирта, пусть уже и разбавленного, который оказался тут самым доступным и крепким вариантов болеутоляющего, подносится губам, обжигая пищевод. А там взгляд синий, такой, как само море прямо, проходится по вошедшему юноше. Тонкие черты, длинные волосы, прямо идеал. Наверняка и осанка такая, прямая прямая, и манеры прилежные, и вообще.
— А.. ага, — успел только проговорить он, наблюдая за заботой.
Беспокойством. Переплетенным с каким-то привычием и изяществом, что ему прямо захотелось самостоятельно моющего средства себе в пасть залить, да по струнке вытянуться.
Но кажется к крови все тут привыкшие, так что Брейку хватило только подтянуть свой вес здоровой рукой, оставляя воду в своем импровизированном ложе.
Буквально — она стекала с тела быстрее, проявляя то самое "вышел сухим из воды". Сев на край ванны, он вытянул из аптечки свежий бинт.
- Да уже. Один крайне очаровательный, — он усмехнулся, подчеркивая слова игрой мимики, — и ушастый молодой человек помог. Подлатал. Дорогого стоит, а? А с этим я сам справлюсь. Нечего уже других приплетать. Итак тут беспомощного строю. А сидеть на месте не в моих привычках.
Зубами и руками, он, впрочем, весьма ловко и успешно сам себя и перевязал — кажется, довольно крепкое тело было не только прочным, но и до нечеловеческого гибким.
А там, распихав ценности по карманам, он завязал шнурки и худи натянул. Скорее всего чужую, черную, покрытую абстрактным фиолетовым принтом. Ибо сам Брейк пришел считай нагишом, последние пару дней откровенно паразитируя в этом живом, активном и весьма дружелюбном организме Поместья.
— Как моя шевелюра? Порядок? — уточнил он, однако, играя на морде весьма обеспокоенные чувства, проводя рукой по лысине, словно там был не колючий бритый ёжик, а действительно патлы.
А потом усмехнулся тепло, да руку протянул.
— Брейк, — представился, продолжая гнать свою линию.
Некая деперсонализация. Позволяет не сойти с ума, да? Хотя, по его поведению уже и не один диагноз размашистым почерком можно выписать.
— О, чтоб не пугать никого, — он развернулся на стертых пятках кед и затычку выдернул из ванны, позволяя красноватой воде стечь в канализацию.
— Можно на "ты"? — уточнил, оглядывая юношу перед ним с ног до головы, да сделал поклон, больноватый от многочисленных ссадин, синяков, порезов, ран и одного конкретного шва, — и раз уж сами Мойры сплели наши пути в этой ванне, то не окажите ли Вы мне честь показать, что тут кроме этой прекрасной ванны, медкабинета и кухни присутствует?
Ну вот. Даже говорить стал ово как. Сам себя похвалил за это мысленно, ведь кроме самого себя никто не похвалит. А на губах дружелюбная улыбка, явно подчёркивая исключительно позитивно настроенные цели.
Белокурый знал толк в медицине, его этому обучила его бабушка, которая была лекарем и самым лучшим, между прочим. Он не особо имел понятия, как держать тот или иной инструмент, но знал, как зашивать глубокие раны, как извлекать инородный предмет из тела и останавливать кровь, как оказывать первую помощь и всё в этом духе.
Про инструменты парень узнал уже здесь, в этом мире, он подробно изучал названия, какой инструмент куда идёт, часами читал книги о хирургии, совершенствовался в практике на искусственной коже, помогал другу после его передряг, оттуда уже понимая, как человек реагирует на помощь, на вмешательство.
А тут и не человек вовсе. Он - другой, словно зверь какой в обличии человеческом. У него есть чувство боли, судя по его выражению лица и звукам, которые он издаёт, как покрывается мурашками кожа и с каким остервенением он выпивает добрую часть этилового спирта.
"Сумасшедший" - думает про себя юноша, но в ответ ничего не говорит, лишь нос слегка морщит от такой наглости, но и понимает, значит, так нужно для собственного успокоения. Зубами тот марлю сжимает зверски сильно и эльф видит, как крылья носа чужака раздуваются от предстоящей боли, а белокурый и не медлит, попутно заговаривая ему зубы, пока начинает работать инструментами.
- Это поместье демонов, мы их называем Господами, так же есть Госпожа. У каждого своя особенность, своя уникальность. А мы - наложники, должны их слушаться, подчиняться, не дерзить, не указывать, - Алиен скользнул мокрым, смоченным в спирте ватным шариком, обеззараживая операбельное поле, затем, немного подумав, берет другой инструмент - кровоостанавливающий зажим, ибо у него носик длинный, имеются зубцы и вполне себе этим инструментом можно вытащить предмет из раны, то есть, попросту его подцепить, - здесь нельзя много чего, но в основном пить без разрешения, курить, заходить в определенные части поместья, выходить за его пределы, - Алиен погружает инструмент в рану и внимательно следит и слушает, пока наконечник не столкнется с металлом в плоти. Есть. Он чуть шире зажим раздвигает, ухватывается за пулю и медленно её вынимает, после чего кидает в лоток вместе с инструментом и прислоняет к ране гемостатическую губку, давая крови остановиться, - в общем, если будешь хорошо себя вести, Брейк, то тебя никто не покусает, не побьёт и всё у тебя будет прекрасно.
Ловкие пальцы эльфа аккуратно вдевают в иглу нитку, чуть потягивают её, а уж потом, убрав губку на лоток к пуле, приступает к зашиванию чужой кожи, делая стежок за стежком, аккуратно стягивая края ран саморассасывающимися нитками, которые спадут сами со временем.
И когда последний стежок наконец был сделан, юноша делает узел и отрезает кончик нитки, после чего, он выкидывает иглу и прислоняет к ране стерильную марлевую повязку, заклеивая её крепким пластырем, чтобы повязка не свалилась в случае чего.
- Явно не кошки тебя подрали, верно? Что произошло, расскажешь?
Голубые глаза с неким интересом посмотрели на лицо этого мученика, а затем опустились обратно, ведь с остальными ранами тоже нужно поработать.
Какие-то он так же зашил, не забыв обработать, какие-то просто смазал зелёнкой, но в конце концов у него получился вполне себе подшаманенный парень.
- Если хочешь, можешь тут полежать, - обтирая испачканную уже запекшейся кровью кожу Брейка, Алиен скидывает использованные и грязные салфетки в лоток, понимая, что после этого молодого человека нужно будет ещё и убраться, ведь следов оставил не мало, пока сюда добирался. В том числе и плед постирать, чёрт.
Остроухий складывает использованный инструментарий в один лоток, мусор - выкидывает, иглы утилизирует, а затем, развернувшись к новоприбывшему спиной, моет инструменты в небольшой раковине, слегка гремя ими, слабо ударяя об керамику, и то случайно.
Не сказать, что информация таким способом хорошо усваивается — наоборот. Крайне хреново, до скрипа и скулежа, что невольно срывается, пока по лицу стекает толи соль из глаз, толи пот, толи физическое воплощение боли неприятной — клейкое, липкое, тягучее. Оно скребёт как лезвие по школьной доске, вызывая желание заткнуть уши. А в данном случае, просто отключиться — но идея эта крайне херовая, учитывая, что операция проводится в более походных условиях, нежели для нее подходящих.
Где же писк сердцебиения? Кажется, он бы отыграл какой-нибудь тяжёлый рок, что будет проноситься по ушам, басами пригвоздив к полу. А сейчас... Сейчас перед глазами плыли образы, пока тело сходило с ума от боли. Будь бы он человеком — наверняка бы уже сдох в том металлическом контейнере. Веснушки в голове смешиваются с отрывками речей его импровизированного хирурга. Импровизированного, как вся эта его чертова жизнь. Что будет через минуту? Его шаги срывают все точные расчеты. Кривой. Неровный. Всем своим естеством противоречивый — и сейчас он пытается лишь найти хоть одну нить, что поможет не отключиться. Образы прошлого, образы фантазии, образы голоса из уст эльфа. Наложники, демоны, курева... Как же курить хочется. Слушаться? Не будь он сейчас с куском марли в зубах, не будь он сейчас в состояние критическом, явно бы усмехнулся крайне показательно. Но нет жеж, чёртовы воспоминания проносятся в голове, строгий ошейник на шее колит, напоминая о своем незаменимым существование. Надо бы снять... Снять. Ага. И потом покурить. Мысль о том, что курить нечего, внезапно удручает, отвлекая на пару минут от раздирающей тело боли — кажется, его даже потряхивает. И вот, последний стяжок.
Вытаскивает из пасти пропитанную слюнями с кровавыми разводами марлю, выкидывая ту точно к пуле. На ней взгляд синий и залипает, давая сознанию нормализоваться. Пусть и выглядит, будто он залипает безвольно в стену — в голове постепенно стихает хаос, чувство боли становится более привычным, а из разбитых губ вскоре раздается выдох. Хорошо его, конечно, отделали. Взгляд падает на разбитые в мясо костяшки, а на лице вот такая, полудохленькая лыба, от воспоминаний о своей почти-победе. Ещё бы чуть-чуть...
— Потом... Потом ещё раз спрошу. Не понял почти, — довольно хрипло протянул, кажется, с трудом шевеля языком, да оглянулся, — к воде б. В ванную, а. Она лечит.
Посмотрел крайне серьёзно, пусть привычная мимика после пережитого стресса казалось заторможенной, ленивой, и даже неподходящей — словно съехавшая звуковая дорожка на нее накладывался собственный голос.
Даже на громкий звук не реагирует. Откидывается бритым затылком на стену и в потолок смотрит, пытаясь сопоставить пережитое. Осознать.
— Влез в долги большие. Хотел переиграть Систему, но Система переиграла меня, — нотка истеричного смеха в голосе застревает комом, а взгляд так, невидяще идёт по своему спасителю, — в боях подпольных участвовал. Там и раскрасили. Красивый, а? Потом... Что-то было. Харона видал, свет в конце туннеля видал, прадеда с самогоном видал... Умирать не хотел. Помню на запчасти пустить хотели. А там вода, соленая, морская. Я ноги делаю, а мне в след летит шальная. Но успел смотаться.
Пальцы тянутся к лотку, чтобы подцепить со звоном эту самую пулю, с прищуром полуживым рассматривая.
— Долго б не поплавал. Сюда вынесло. Повезло, видать. Хотя бы жив. У тебя эт, — он посмотрел на эльфа, чье имя до сих пор оставалось загадкой, — прикурить не найдется? А то я кажись как феникс. Переродился. Бля. В морального урода.
Ему определенно требовался отдых. А отдых в воде — вот такой отдых ему по душе. Так что, выдохнув, он стиснул зубы, да придерживаясь за стену более здоровой рукой, выпрямился, морщась толи от боли, толи от проблем с равновесием. Впрочем, устоял, шаг твердый в сторону выхода делая.
— И соли б, — вздохнул уже скорее про себя, хотя мысль о том, что какой-нибудь морфий сейчас бы был как нельзя кстати, пробежала. Но и поваренная бы помогла. Скорее всего. Он не проверял. Лишь бы не хлорка.
Встречал он многих людей, многих существ, много разных характеров повидал, но такой презент ему впервые выпал. Он рассуждает логически, приводит примеры и рассказывает о своём неудачном побеге, проигрыше, а так же большом путешествии. Вода.. желательно с солью. Морской обитатель? Таких тут ещё не видал, как и у себя, в своём светлом мире, где только эльфы, орки и демоны. Он даже русалок и сирен ни разу не видел, что уж говорить о различных дивных птицах и морских обитателях.
- Нехило тебя так покалечили, конечно, и как ты не откинулся ещё только.. - тихий вздох со стороны Лунного, а затем звонкое гремение заканчивает, потому что все инструменты были чисты, осталось положить их под УФ лампу и оставить на некоторое время, дабы обеззаразить, простерилизовать, что он и делает, погружая их в специальный отсек и нажимает на кнопку, увидев, как внутри небольшого стерилизатора, загорелся свет. Только потом, юноша соизволил повернуться лицом к парню и оглядеть его ещё раз, примечая для себя его вид.
На вопрос о сигаретах, эльф чуть нос сморщил, вспоминая этот едкий и смолянисто-бумажный привкус, ведь пробовал эту дрянь, даже как-то умудрялся курить несколько месяцев, а потом начинало от них тошнить. Ладно, стоять рядом с курящим, это ещё терпимо сейчас, но курить - нет.
Поэтому на вопрос нового знакомого отвечает отрицательно, головой мотая:
- Извини, но такого у меня не водится, плюс, лучше не стоит этого делать, лучше займи свой рот чем-нибудь другим, например, конфетой. Или жвачкой.
Белокурый вздыхает тихо и подходит к столику, где лежал журнал, на всякий случай он записывает в нём, сколько и всего взял, чтобы, если что - подсчитать потом быстро, и чего нужно будет взять. Во всяком случае, иглы - хорошая вещь, как и саморассасывающиеся нити, которые потом не нужно отдирать и надавливать на кожу, чтобы отрезать и убрать. Закрыв журнал, оставляет ручку на столе рядом с ним и выпрямляется, уставив руки на свою поясницу и чутка прогибается, давая поясничным позвонкам и хрустнуть, как и плечевым суставам, издавая после этого облегченный вздох, словно он не молодой парень, а старый дед на последнем издыхании.
- Прошу прощения, просто подустал за день ничего не делать, вот и выливается такая хрустота-хандра.
Сам не понял, что сказал, но слышалось забавно, - а вот с водой могу помочь. Наберу тебе в ванную воды и насыплю туда морскую соль, тебе ведь не принципиально, какая соль должна быть? поваренная или морская, лишь бы солёная.. пошли, отведу тебя.
Алиен взглядом по кабинету водит, высматривая внимательно каждый уголок, чтобы не пропустить ничего из мусора, но всё было чисто. Лотки прибраны, помыты, теперь сушатся, инструменты стерилизуются, мусор в ведре, закрыт крышкой, журналы и письменные принадлежности на месте, спирт на месте, сам чистый; даже посмотрел на свои руки, оглядев их внимательно и только потом вышел из кабинета, оставляя дверь открытой для нового гостя, чтобы тот мог выйти следом за ним.
- Только будь добр, из-под себя пеленку одноразовую выкинь в ведро вон то, - указывает рядом с кушеткой на урну и слегка улыбается, - буду благодарен.
Подождав немного, Алиен прикрывает за ними дверь, выключает свет и только потом отходит, следуя к ванной комнате, по пути вспоминая, была ли там упаковка соли морской.. вроде бы была, но сколько её там оставалось..
Он за угол заворачивает, через плечо глянул - идёт или нет, а то вдруг в обмороке уже свалился по пути. Проходит несколько метров по длинному коридору, вперёд, спускается вниз на первый этаж и останавливается у одной из дверей. Открыто, значит не занято, посему заходит внутрь небольшого помещения и осматривает ванну, обращаясь уже к шедшему за ним Брейку.
- Надеюсь, она тебе подойдёт по размеру, потому что вторая такая же, а на этажи выше я подниматься не буду, там уже чужое, - эльф моет ванну, а после, заткнув слив пробкой, набирает её водой, - глянь температуру, или похолоднее сделать? - в сторону отошёл и пока парень проверяет температуру воды, Алиен в это время ищет упаковку с морской солью.
Морской обитель — эт он. В воде живёт, в воде спит, в воде ест. Кажется, в квартирке его самым важным элементом являлась ванная — большая, покрытая нормальной эмалью, контрастно новая на фоне потресканного кафеля и ржавых труб. И банка с морской солью рядом, такая, пятилитровая, чуть замызганная — он даже мечтательно вздохнул. Впрочем, не сказать, чтобы он этим все дорожил — такая же временная обитель, как и эти стены. Так он считает — всегда все временно, скоротечно. Момент пройдет и начнется новый. Раны заживут, новые зацветут, свежие обои сползут, а прекрасный пейзаж из окна зарастёт неухоженными деревьями.
— Живучий, — с усмешкой тянет, хриплой такой, неспешной, ощущая, как время искажается, извивается, меняя свой ход.
— Хреново. Надо будет достать... — протянул он запоздало, так, словно бы хотел сказать про себя, но отозвалось устно, вылетев само собой, — и соляры.
Зажигалка все ещё лежала в кармана. Все ещё грела металлом своим. Взгляд зацепился на черный ободок кольца, а он лишь вновь хрипло выдохнул. Артефакты, своего рода настоящие реликвии, точно из изнанки, того, другого мира — где живут обычные, нормальные. Он иногда в него окунался. Но чаще — чаще либо голый бетон и дранные стены, либо полнейший пиздец, больше подходящий на трип. Вот прямо как сейчас — все это было определенно сном, неудачным глюком, картинкой в голове во время передоза, но точно не реальность. Правда ведь?
— Не стой на месте. Хрень это. Остановишься и конец, — не нравоучение, а скорее вырванная фраза и каких-то собственных ментальных обсуждений, дискуссий, — морская.
Протянул он, да выкинул кусок кровавой, похрустывающей целлофаном, ткани. А там уже коридор, лестницы. Надо просто дойти — дойти. Кажется, его пару раз заносило не в то направление, пару раз выдыхал у стеночки, лишь бы с мыслями собраться, силы наскрести. Но там, там в воде будет обязательно лучше. Роднее, уютнее, живее. Правильнее. Там ему место.
Впрочем, сама комната волновала Брейка ровным счётом никак — только перевалить через борт, двинуть кран на прохладную и залезть прямо в одежде, подставляя бритую башку под поток воды. Прямо в обуви, одежде, с пластырями и швами — впрочем сохранность последних была упрочнена какой-то словно бы водяной пленкой, эту самую воду и отталкивающие. Только чтоб к ране немного, чтобы боль всю забрать, красноватой дымкой растворить на белой эмали.
— Чужое? — поинтересовался, все ещё сидя под струёй воды, прикрывая расслабленно в глаза. Хорошо так. Аж вон частично кожа в местах чуток потемнела, полосами толстыми расходясь под чернилами и обильным количеством шрамов. Кажется, он частично начал перевоплощаться — благо, животные позывы были предотвращены голосом разума, что подсказал о размере ванны, в которую он бы банально не влез — грустно. Так что шкуру человечью остаётся лишь мочить, отмачивать, чтоб легче стало. А там, когда уровень воды начал позволять, просто лег на дно. Кажется, в этот момент можно было проследить приоткрытие жабр на шее — можно было бы, если бы этому не помешал металл ошейника. Пришлось снова сесть. Переставить кольцо с малого на большое, прикрыть лицо рукой и шипастое орудие пыток стянуть аккуратно с себя, шикнув пару раз. А на дно к себе опустить, звенья острые поглаживая.
— А ты... Почему ты тут? — спросил не очень живенько, сползая по спинке вновь в воду, оставляя лишь подбородок на поверхности. Хорошо. Глаза невольно закрываются, пока он кажется очень медленно, но решительно начинает терять связь с этим миром. Оно, впрочем, не удивительно — пережитый стресс способствует.
И только рукой по затылку проводить, устраиваясь комфортнее. Удобнее. В воде, пусть и далёкой по свойствам от любимых глубин, но сейчас пойдет. До водоема, кажется, он бы просто не дошел.
— Имя? — спросил он в полудрёме, выныривая чуть из воды, да взгляд такой, совсем поплывший, на ушастого перевел.
Кажется, сил на полноценный вопрос и имени своего спасителя у Брейка не осталось. Прямо совсем.
Закатные лучи тяжелого, красного солнца лениво пробираются в комнатку, озаряя её своим цветом даже сквозь включенный, теплый свет, что льется на головы и тела прибывающих здесь. Но этот свет не такой, он..ненастоящий, он глазам не всегда приятен, и, если сравнивать, то, словно робот, нежели живое существо, нежели солнце, так игриво проникающее своими теплыми, по-настоящему греющими лучами цвета раскаленных углей. Так и хочется коснуться их, поймать, забрать себе, чтобы грели всегда. В зимние, морозные дни, или же в дождливые осенние, создавая домашний уют.
Что касаемо здешних обитателей, то юноша успел познакомиться со всеми, но не со всеми имеет какие-то особо близкие связи, в виде хорошего друга, или собрата, но многие здесь являются собратьями по несчастью(?), или же всё-таки счастью? Живёшь, день ото дня проживаешь, каждый день приносит что-то своё, что-то новое, иногда забавное, а под конец дня добивающее угрюмостью и нежеланием жить. Иногда так хочется выть, скрести ногтями по коже, скрипеть зубами друг о друга и закрыться где-нибудь, чтобы никто и никогда не нашел, оставив в покое. Чтобы никто не спрашивал, всё ли в порядке?
В порядке.
Как и всегда.
Иногда же, дни, словно сахарная вата, или же тёплая, только что из печи, булочка или буханка хлеба, от которой веет теплом и вкусным, печёным, ржаным запахом теста и муки. Он комфортный, уютный, быстротечный, и главное - всегда находишь занятие по душе и ведь садишься, занимаешься, получаешь от этого удовольствие, даже, банально, от чтения книги. Хотя в тот, угрюмый день, ты толком даже ложку поднять не можешь, чтобы поесть, и всё к чертям валится из рук, понижая твоё настроение ещё ниже. Хотя, казалось бы, куда ещё ниже? Словно сейчас выскочит фраза: "похороните меня за плинтусом, чтобы без адреса и почтового индекса, чтобы найти можно было только по памяти".
И помним, что человеку нужен человек, иначе он невозможен..
Глупые мысли, как надоедливая мошкара летает вокруг, мешается, заставляет отмахиваться, хмуриться, нервничать, а чужие слова пролетать мимо ушей. Слух отличный, правда.. вечно затупляется, цепляясь не за то и совершает глупости, от чего мальчишка кажется далёким, переспрашивая по нескольку раз, что только что было сказано.
Снова витает в облаках? Возможно, но пора бы уже перестать, спуститься с небес на землю, где существуют те, кто скажет тебе правду и поделится чем-то сокровенным.
Алиен делает вид, что услышал, что только что было сказано, поэтому ориентируется на свои мысли, на свою логику, на прошлые, заданные собой же, вопросы и глухо выдыхает, перед тем, как ответить.
- Почему я тут? Хороший вопрос. Я до сих пор задаю его себе, но никак правильного ответа всё найти не могу, или просто подобрать, выстроить логическую цепочку. А так.. - надыбав где-то сетчатый мешочек с резиновыми уточками, бровь выгнул, рассматривая три штуки разных размеров, словно мама утка с утятами тут были, но, пожав плечами, сначала в воду в ванне высыпает морскую соль, примерно половину пакета, ведь он итак небольшой, затем уже и уточек кидает в воду, вздыхая тихо, - .. а так, я просто сбежал.. сбежал со своего мира, сбежал из своей семьи, потом сбежал от хорошего друга, вот и всё. Не знаю что, но что-то привело меня сюда, и ведь шёл, чуть ли не утопая в сугробах полностью, - тихо рассмеялся, ненароком кидая взгляд на то, что сейчас в ванне происходит, как происходит трансформация, ведь ему не в новинку видеть, как человекоподобный превращается в нечто другое, способное изменяться, даже взять тех же демонов. Те ещё огромные создания. А как разрывается с диким треском их человеческая плоть, как ломаются кости и буквально из человека вылупляется монстр. Брр..
Юношу слегка передёрнуло от воспоминаний о своём прошлом, убирая руку вниз, дабы лишних вопросов не было о метках, лишь улыбку натягивает дружелюбную и глаза слегка щурит, ведь солнечные лучи прямо по лицу через незакрытую верхушку окна пробирается.
- Алиен, меня зовут Алиен, я лунный эльф могу перевоплощаться в пантеру и для этого у меня есть специальные зелья, которые я сделал сам, хватает капли, - пожимает плечами, задумчиво глядя на воду и затем на жабры чужие, заинтересованно склоняя голову набок, - а ты, ты таким родился или.. ты.. являешься опытом? Извини, конечно, если вопрос некорректный.
Кажется, вот это вот вырубающееся состояние, когда глаза слипаются, когда тело отказывается шевелиться передалось и эльфу — ну, так Брейку показалось в этой тишине раздумий, когда в собственной голове звенела такая редкая, но поистине приятная тишина. Просто пусто — будто выжженное поле, где сгорели нервы, гормоны, запасы организма. Сегодняшний день просто взял и испарил все — полил бензином и кинул спичку, прикуривая от этого всепоглощающего пламени с такой надменной, вычурной ухмылкой. Мол, ну чё, выжил? Смог? И голос даже вот того паренька зазвенел в голове истеричным смехом — но Брейк лишь поморщился, отгоняя видение.
Он приоткрывает глаза, смотря в потолок — разглядывает рисунки ламп, не сразу реагируя на ослепляющей эффект этого электронного освещение — а после выгибается, чтобы подставить лицо под красные лучи, что заглянули даже в обитель чистоты и личной гигиены. Они ласкают кожу, греют каждый синяк, каждую рану, обводят бережно шрамы, чтобы после лёгких брызг утонуть под углом водяного искажение. Преломиться, адаптируясь в новой среде обитания — прямо как сам Брейк. Вышедший с морского океана, он отрастил ноги, чтобы передвигаться по суше — ну, так это порой он любил преподносить, выдавая в этом некую иллюзию правды.
— Собрались самые отчаянные? — с хрипотцой спрашивает, когда голова выныривает из такой уютной морской глади, только отфыркиваясь от резины уток, — знаешь, когда типа... Тебе нет места в мире вне. Вне комнаты, вне города, вне страны или вне всего этого систематизированного мира.
Рука ловит одну из уток, приподнимая в лучах закатного солнца с некой эстетикой, проводя какие-то собственные грубоватые, покрытые шлейфом постмодернического артхауса, метафоры. Обводит грубо, сжимает грубо, но после роняет вновь с плеском в водяную гладь к его собратьям.
— Утки не плавают в солёной воде. Не прокормятся. Не выживут. Дорога лишь на гибель, — посмеивается хрипловато, но уже определенно расслабленнее и дружелюбнее, нежели с пулей в плече и дикой болью операции.
Кажется, в воде ему определенно стало лучше — и пусть к вырвиглазной яркости резины примешивается алая кровь. Совершенно наплевать.
— Всем иногда нужен пресный водоем, — закончил он свой ровно настолько же глубокомысленный монолог, насколько же он был и бессмысленным, — сугробы? Тоже хреново. Как и пуля.
Заверил в своем понимание собеседника, да руку на борт выставил, голову с жабрами сверху укладывая — потихоньку приходит в себя, пусть и в борьбе с сонливостью. Надо же это выжженное поле чем-то заполнять? А вот этот ухастый, как про себя его называл Брейк, явно был далеко не самым лучшим вариантов. Конечно, не настолько привлекательный как длительный сон, в который определенно уйдет бритоголовый, стоит только убедиться в некой безопасности и одиночестве своей ослабевшей туши, но...
— Али... Алиен, — заплетающимся языком тянет он, прищурияваясь, да выдыхает, — лунный? Это как? Я про лесных слышал там, пещерных, высших. А про лунных — неа. Вообще.
Кажется, он пытался показать какой-то определенно экспрессивный жест руками, но процесс был прерван с первым же резким движением, оставив на своем вместе лишь продолжительное и крайне возмущенные шипение.
— Я? — протянул неспешно он, залипая ровно на несколько секунд в пространстве ванной, дабы после ответить, — сколько себя помню — всегда был таким. С отцом рос, а батя тоже был таким. Ну, вот таким...
Потёр лоб ладонью, ровно на том месте, где начали выпирать темные, далёкие даже от привычных карикатурных демонов, толи рога, толи что. На спине, ровно вдоль позвоночника, кожа вытянулась так, словно вот-вот лопнет — зубасто-шипасто, искажаясь, на потемневшем покрове смотрясь даже внушительно.
— Морской дьявол, — расу назвал даже как-то буднично, словно само собой разумеющееся, да толи специально, толи из чистой воды усталости про то, что это лишь такая внушительная глубоководная рыбеха не упомянул — причин не видел. Да и желания.
— Сейчас хреново себя контролирую. Прямо вот... Совсем пиздец. Так что не пугайся, — протянул, потирая, чтобы убрать хотя бы вот эти костяные плавники в виде рогов и отростков на спине. Не сразу, но получилось, — так что... Если рыбехой стану, не трожь.
Усмехнулся, так, тепло даже, несколько томно, но дело было больше в усталости, что сочилась по венам, сжималась под руками, да волнами боли проходила по всему телу — и угасала где-то на самых кончиках пальцев, теряясь в солёной воде.
— Как вообще что-то подобное может создать наука? Перестраивать полностью тело, да ещё и сохранять отличительные черты, а не восстанавливать... — протянул он неожиданно, но довольно четко, вдруг нахмурившись, словно бы и вправду попытался развить версию о своем научно-фантастическом происхождение.
Не смотря на гоповатый видок, Брейк был далеко не тупым. Но вот его знаний не хватало, чтобы даже примерно прописать необходимые процессы для доведения существа в подобие себе естественным образом.
— Магия это всё. Проклятья, — зевнув в локоть, подтвердил едва заметным кивком, больше для самого себя, — или дар, а? Ну, благодаря этому я ещё жив, так что жаловаться нечему. А ты чем горазд похвастаться?
Он протянул с искрой интереса в глазах, пытаясь в голове начать составлять уже облик Алиена хоть как-то. Набросками из примечательных черт внешности, из реакций, мимики, жестов, повадок. Потихоньку обрисовывать, чтобы уже воспринимать более бессознательно — пусть и собственное состояние скинули сразу же множество барьеров, стен и многогранных обличий, доведя до того этапа, где сам Брейк смирился с собственной беспомощность, полагаясь на первого, кто попался под его открывшиеся глаза, но... Это было уже интересно. Исследовать других. Цепляться. Перенимать. Пока даже он не мог определить свои ощущения к этому эльфу — некая строгость и хладнокровие смешивалось с вот этой всей болтливостью, мечтательными взглядами и блеском в глазах.
— И эт. Алиен, — протянул он после, едва языком перебирая, — спасиб, что с того света вытащил. А то небось бы так и подох б. Прямо у ворот, — протянул, прикрыв свои синие как само море глаза.
Наблюдать за тем, кто не так давно сидел у ворот, умирая и хватаясь за последние лучи надежды выжить, что, ему кто-то да поможет, затащит в дом, залатает - довольно интересно, если учитывать тот факт, что этот некто, вовсе не человек, а существо, как и Алиен, как и многие здесь другие, не считая людей, им, кажется, повезло больше. Ведь ты не знаешь, что можно ждать от своего тела в тот или иной промежуток времени, ты не знаешь, какая новая способность у тебя откроется, вылезет ли новый хвост, или в облике змеи, допустим, начнется линька. Шерсть, постоянная подпитка своего внутреннего зверя, жажда охоты, жажда крови, если это касается вампира, или же жажда воды, как это присуще существу, как Брейк. У людей же наоборот, у них только жажда приключений да и только. Жажда прожить эту жизнь не зря, чтобы в самой старости ощущать себя счастливым, а не жить вечность, как демоны, вампиры, и прочие создания, которые имеют к этому дело. В данный момент он думал об этом да краем уха слушал Брейка, лишь иногда кивая или плечами своими пожимая.
- Этим уткам всё равно, где плавать, лишь бы была вода и тот, с кем можно провести время, - тихо усмехается, наблюдая за передвижениями этих резиновых, маленьких уточек и щекой как-то устало на бортик ванны опирается, сидя на полу кафельном, а ведь удобно так, особенно посматривать на это почти превращение, которое ограничивается каким-то движениями спонтанными или вылезшими там или тут жабрами и хребтом.
Алиен не боится различных существ, пока они не представляют опасности, а спокойно вот так вот беседуют с эльфом, рассуждая о своей точке зрения на жизнь гуманную. У каждого она своя и тут ничего не поделаешь.
Про лунных эльфов он не слышал... что ж, возможно, история долгая будет, возможно, короткая, возможно пару слов и бОльших, не подберется. Юноша руку опускает в воду, уточку одну подхватывает так бережно, словно та является живой и вот-вот лапками своими зашевелит, издав кряк и садит к себе на светлую макушку.
- Лунные - это те, кто в основном выходят ночью, подпитываются Лунным светом, что дает нам силы, мы - маги и наша магия более сильна именно в темное время суток, вечер или же ночь, когда солнце утратило свою способность светить и медленно покатилось прочь, спать, мы красивы, как говорят другие народы и не отличаемся особо внешностью от остальных, даже дроу.. темных, чья кожа имеет серый или черный оттенок, те ещё чертята, - Алиен усмехнулся, вспоминая что-то из своего детства и лениво по воде пальцем водит, - пантеры - это наши священные животные, каждый Лунный выбирает себе это животное еще в детстве, чтобы и котёнок, и эльф, росли вместе, больше узнавали друг друга, проникались, привыкали и доверяли в будущем, ведь с ними мы выбирались на охоту, прямо верхом, представляешь? С ними мы воевали, если на наши земли ступала нога непрошенного гостя, а потом, когда этот священный зверь умирал, нам подбирали другого, ведь могут умереть и от старости, и он полученных в бою ран. Когда умер мой, я в тайне от всех сделал зелье, дающий право обретать форму этого животного. Когда меня изгнали, то бежал именно в этой форме, чтобы никто не мог заметить, что на чужую землю ступила нога эльфа. Правда, длилось это недолго, - юноша тихо усмехнулся, решив пропустить формальность дальнейшего рассказа, оставляя его в тайне от малознакомого.
Его взгляд изучает другое тело этого морского дьявола, как он представился и любуется, но не совсем пялится в открытую, как любят делать некоторые. Нет. Ему просто любопытно.
- Я не буду тебя трогать, но... вижу морского дьявола впервые, если честно, поэтому немного удивлен и так заинтересован, не бери в голову слишком много, ей надо отдыхать, - болтливость болтливостью, так же, как и интерес, внезапно могут пропасть и юноша может долгое время молчать, впитывая чужие слова, как губка, словно он только что вылез из пробирки и изучает новый мир, - магия, обращения, - это всё, что никогда нам не удастся понять, Брейк, оно останется с
нами навсегда, и этого не убрать, - белокурый тихо выдыхает и выпрямляется в спине, аккуратно уточку в воду садит обратно и встает с пола прохладного, дабы отойти к окну, у которого соль морская в мешочке еще была и поставил рядом с ванной, - если хочешь, ещё подсыплю, если недостаточно.
На слова его благодарности, эльф слегка улыбнулся, но внутри, чутка удивился, что даже такой побитый, кажется, угрюмый, может сказать простое "спасибо" и общаться так, как начитанный молодой и умный человек.
- Брось, не оставлять же подыхать, верно?
Усмехнулся, слушая этого эльфа в пол уха. Не даже из-за самой информации или неуважения — а из-за банальной усталости, что багровой пеленой растекалась под веками, стоило прикрывать глаза — звенела, так, что в ушах невольно скапливалась такая раздражающая как комариный писк боль, заставляя вновь уходить под живительную воду. Морское существо — только так и лечится, только так до сих пор не подох, раз за разом сращивая на дне ванной разрезанную кожу, глубокие ванны, кожи, сухожилия.
— Звучит красиво, — выдохнул, рисуя где-то среди водной глади образы, извилистые линии, которые перетекали в черты лица — смешивая явь с былью, смешивая фантазию и реальность, смешивая правду с ложью. И преображая это все во что-то такое, даже уникальное.
— Было бы интересно, — он выгибается, смотря так, даже пристально, разглядывая уже самого Алиена неприкрыто, — посмотреть на тебя во всей красе.
Про перевоплощение только бровью повел — самому добавить было нечего. Всё-таки, он морская тварь, так что ловкость на суше — тут было сомнительно. Скорее, его сейчас заинтересовала сама история попадания, ведь вопрос, который так или иначе проходился где-то в голове, на подобие "почему они тут?", звучал. Вот правда зачем спрашивать то, на что знаешь ответ и прекрасно понимаешь по себе? Голос чужой, как будто из самых недр, издевательски смеялся, смотря безумием прямо внутрь — изнутри, выгибая сущность словно психоделический трип — в котором он отчасти сейчас и находился сам.
Взгляд прошёлся по эльфу вновь — вначале слепо, потом словно пелена спадала, позволяя увидеть силуэт рядом на борте. Казалось, что он был такой... Изящно нежно? Слогай бы он стихи, цитируя Бродского, он бы провел что-то вроде "ослепительно снежно и сомнительно нежно", пока рука невольно касается чужих прядей, проводя светлые струны оных точно под розоватым светом заходящего солнца. Казалось, словно те блестели, отражали свет, подобного этому самого снегу. Когда-то тогда, как в одном из горных курортах на закате, когда хребты словно бы сияют, меняют цвет, смешиваясь в неописуемые пейзажи. А после рука спадает где-то по коже, касаясь только своим грубым, пропитанным солью и металлом, теплом, но не прикасаясь на деле. Пока вновь не уходит под воду, ныряя с лёгким брызгами, как и владелец. Дальше уже руками даже морду оттирает, выдыхая расслабленно.
— Красивый. Эстетичный, — как итог отзывается он, со смешком таким, совершенно лёгким, ничего не значащим, как и вся та густая тьма, что заполняет медленно, но верно сознание.
— Это просто часть нас. Такая же, как рука, глаза, кожа — и без этого никуда. Прими своё прошлое, прими своё естество и живи настоящим — иначе нельзя, — тянет он, хотя кажется, что слова его расходятся с нитью разговора, непременно затягивая на ней лишние узлы, — ты и пулю вытащил. Не каждый способен на такое.
Усмехнулся, накрывая глаза ладонью, словно бы прячась от слепящего красного света, пока сам размеренно выдыхал.
— Достаточно соли. Успокойся. Сейчас точно не сдохну, — со смешком тянет, да кивает так, небрежно головой, словно бы приглашая вернуться обратно. Ведь был в этот момент какой-то... определенный уют. Словно бы события, что мелькали на грани жизни, исчезли, оставив лишь только здесь и сейчас.
Может и глупым покажется, но Алиен волнуется за всех здесь, он переживает, хоть и не показывает в открытую, стараясь угодить всем во всём. Привычка? Забота? Страх, что не понравится?
Хотя, с другой стороны, кому он тут обязан нравится? Все сами по себе, каждый живёт со своими тараканами в голове, своей жизнью, своими проблемами, которые предпочитают оставить при себе и никому не рассказывать, сохраняя некую тайну, которая вполне вероятно, уйдёт вместе с ними.
Каждый прибывший здесь со своей историей, у каждого свои приключения по жизни, свои цели, с которыми они пришли сюда, а не просто выживать, проживая день ото дня и не зная, наступит ли завтра.
Алиен нравится позитивный настрой многих, когда грудь вперед, нос гордо вздернут и идёшь напролом к своей конечной цели.
А здесь, какая конечная цель, какая конечная остановка? Можно и вечность прожить, но так и ничего не добьешься, и тут возникает вопрос, пойдешь ли ты на корм этим демонам или в жертвоприношении будешь участвовать, как подопытный?
Он тесно не общается с демонами, не может доверять на сто процентов, потому что, хоть и чувствует себя в кругу семьи, но всё равно, что-то да не то, что-то гложет внутри и заставляет напрячься, задуматься, а пружина, что внутри сжимается от каждого не того шороха или слова, только сильнее становится, плотнее, готовая в любой момент выскочить, а управление при этом потеряется.
Хоть эльф и является чем-то спокойным, но в то же время позитивным, вечно где-то шастающим, находящим приключения на свою пятую точку, готовый в любой момент сорваться, куда-то убежать, разрывая цепи и оковы сдержанности, порядка, которые соблюдает здесь, стоит ему только дать добро, как пустится со всех ног покорять вершины, горланя во всё горло, как дикарь какой-то. Но в то же время нежный, чуткий и понимающий, некогда усталый, готовый прийти всегда на помощь и стоять горой за своих близких и родных, готов и спорить часами напролет, но так же вовремя заткнуться, когда это требуется и действительно нужно, ведь знает, что споры иногда заканчиваются плохо, а чтобы их предотвратить, следует замолчать вовремя. Не хочется, конечно, хочется выстоять свою точку зрения, но и ругаться как-то лень.
Импульсивный донельзя, иногда, конечно, от чего потом жалеет о своих словах и действиях и попросту подойти и извиниться сложно, в глаза посмотреть не может да мямлить что-то начинает, но крайние случаи всё-таки бывают и этого не избежать...
Каждый живущий здесь знает своё место, словно натренировали, показали, что можно, а что нельзя, ведь правила - есть правила, но ведь правила созданы, чтобы их нарушать? да, но ведь и головы лишаться тоже не хочется, всё-таки живым быть довольно прикольно. Посему Алиен прислушивается, кивает, иногда страдает какой-то деградацией, когда бывает скучно, или начинается что-то спонтанное, в виде уборки, лишь бы задницу на диване не квадратить весь день.
- Спасибо тебе за тёплые и лестные слова, морской дьявол по имени Брейк, мне приятно слышать это от такого существа, как ты, - юноша вновь удобно устраивается на полу, но теперь как-то больше с уклоном на обе ноги, усаживаясь так, что пятки в ягодицы упираются, а руки свои уложил поверх бортика ванны да щекой на них прилег, вздыхая как-то тяжко, - тогда на тебя соли не напасёшься, раз живешь в воде практически, да и раны твои залечивать надо, - наблюдает за тем, как чужие порезы и бывшие глубокие раны, подлатанные эльфом, как-то чуточку стягиваются, что ли, а может ему и мерещится в закатном свете всё это, - сколько живут морские дьяволы? чем вы питаетесь? какой образ жизни ты вёл, ну, помимо подпольных боёв, как ты мне уже рассказывал... не пойми меня не правильно, или.. даже, если ты хочешь сейчас отдохнуть и прости, конечно, за такую внезапную чрезмерную болтливость и интерес, ты только скажи, да я замолкну, а ты спокойно отдохнешь. Могу приготовить что-нибудь поесть, если ты голоден, конечно.
Эльф бы и поторопился встать да пойти для нового жителя приготовить
что-то вкусное, чтобы он подкрепился и отправился в царство Морфея, но ведь ни слова пока еще не было сказано, может, этот товарищ и вовсе задолбался настолько, что просто хочет молча вздремнуть.
Правда, сказкой это все не оказалось, чтобы от одного касания воды он вылечился — нихуя подобного. Это успокаивало боль, позволяло телу расслабиться, да и в целом ускоряло процесс реабилитации. Регенерацию? Но даже та была далеко от "на глазах". Чем быстрее, тем больше ресурсов надо, а откуда эти ресурсы брать, когда кажется все ушли на инстинкт самосохранения, на отчаянную борьбу с этой вот ухмыляющейся, в его интерпретации, ярко-рыжей, говорливой смертью. Если его жизнь — это лишь одна безумная игра, держащаяся на азарте, почему бы и смерти не быть подобной? Весело-безумной, заливистым смехом растекающейся над залитом кровью поле бое — и она будет прекрасна в своей безумной красоте, выгибаясь в своей нечеловеческой красоте.
— Чудовища, — хотел проурчать эти слова, но получилось только прохрипеть прокуренно-болезненно, словно затянувшемуся на последней стадии туберкулёзнику, что вот вот кашлем оглушит томную тишину, но, благо, этого не произошло, — ну вроде пять десятков? Обычные столько. Я вроде должен подольше — в раза три, а если повезёт четыре. Если раньше пулю не словлю менее удачно.
Усмехается, так, с выдохом, пройдясь несколько нервно по борту ванны, ощущая присущей тремор — как же ему сейчас хотелось курить. Просто до одури. Пока закатное солнце ласкало огрубевшую кожу, он среди огненных лучей видел лишь тлеющий огонек табака, никотином поражающей лёгкие. Но и его надо унять, с силой сжав челюсть — победи в схватке с самим собой. Давай, Брейк, выдохни, окунись, чтобы вновь глянуть на этого эльфа, в чьих волосах путались лучи. Красивее. Живее сигарет — болтливо-задумчивый, миловидно-строгий, с таким, почти осязаемым внутренним стержнем, который пусть сейчас казался само собой разумеющимся, ещё вызовет в будущем уважение. Когда дни начнут скатываться в однообразную массу от ощущения прокатывающей по спине липки потом слежки, от чужих эмоций и таких, смешанных с грязью, красок. Лучи более искренние, более запоминающиеся, выделяющиеся, как сейчас, будто светящиеся солнце от этой игры света на борту ванны, будут каплей живительной. Пройдясь невольно, словно пытаясь ухватить, растянуть некую расслабленность, но на деле лишь бездумно около, пока дыхание хрипит сломанным ребром.
— Рыбой. Водорослями. Планктоном. Раками... Ну и прочей морской живностью, — усмехнулся, — но я всеядный. И не волнуйся. Мне приятно с тобой говорить.
Пальцы, влажные, с каплями застывшей солёной воды, кои словно цеплялись за трещины в грубой коже, накрыли своим весом голову, придавливая так, ощутимо-приятно, словно бы пытаясь вытеснить суетливость, все это трепещущее волнение, перемешанное с заботой. Не любил он быть слабым — не любил, когда вот так обхаживали. Пусть и приятно где-то под ложечкой млело, но сформировавшейся, прибитый жизненным опытом характер, воспринимал больше таким общим выражением, как собственная беспомощность. Полагаться на других — это сложно. Это надо доверие, это надо снимать моральные блоки, срезать те лезвием один за одним, пробиваясь даже не через кожу, а камень. Хотя, в его случае, бетон — и пусть стены рухнули, опали под круговоротом бушующих стихий событий, некая неловкость все ещё витала на кончике языке, электрическими импульсами нейронных связей в мышцах, да твердостью, что проскальзывала в несколько разморенном взгляде.
— Успокойся. Я не голоден. В море поел, — усмехнулся, пальцами пройдясь за ушами, надавливая на виски, да после стекая по затылку обратно в воду, — единственное, от чего на данный момент я бы действительно не отказался, так эта сигаретка. Но это не представляется возможным, м? И не является жизненно необходимым.
Напиздел, но ни один мускул не дрогнул, ни голос, ни даже взгляд — лучше, чем дышать, Брейк умел врать. Ведь сейчас за огонек оный он бы повторно душу продал, он бы вылизывал ботинки и скулил как последняя сука, выпрашивая — но надо собрать волю в кулак, сжать, чтоб ногти короткие впивались в кожу ладони до полумесяцев красных, но это уже было под водой, что укрывала лучше одеяла, лучше щита и барьеров.
— Образ жизни? Разгульный. Хаотичный. Просто, — он выдержал паузу, переводя тему ответом на вопрос, — настоящее безумие. Американские горки. Сегодня я в кругу знаменитостей схожу за своего, завтра считаю последние копейки на самые дешмаские сигареты. Дорогие костюмы фирменных брендов и облезлая однушка на окраине города времён революции. Дитё улиц в дворце. Никаких рамок. Никаких устоев. Безудержный трип. Истинный хаос. Пока мой долг не стал дороже моей жизни.
Усмехается, подтягивая пальцем цепь строгача со дна с присущим металлом звоном, покручиваясь на пальце, рассекая едва заметно кожу в пару местах, пока вновь не опал куда-то туда, впиваясь через ткань дебильных красных шортов в бедро.
— Кажется, я делал всё, что может прийти на ум. Знаешь, у меня была только мысль — и я делал, — протянул, задумчиво откидывая голову назад, — но за эмоции надо платить. Наверное, на морду не вышел, так бы наверняка на иглу бы подсадили и имели во все щели за каждый доллар.
Расплывчато как будто кусок за куском собственной жизни отслаивается, облазит, разваливается прямо на виду, сгибаясь под собственным весом, разбиваясь лишь на переливающиеся цветные осколки словно от витража. Среди которых проносятся урывками жизнь. Кажется, он делал всё, но почему тогда рассказать хоть что-то становится такой непосильный задачей. Почему голова трещит словно бы амнезией. Но ее не было, было лишь стойкое желание "не думай", "не вспоминай".
Эльф внимательно слушает, слухом даже не напрягаясь, ведь он у него прекрасный, даже сверчка услышит на улице, будучи в шумной комнате и с закрытыми окнами, правда он иногда подводит, но не суть. Здесь и сейчас, в тишине, которую разрезают чужие разговоры, мелочные, но жизненные, где вода плещется, отражаясь звуками мелких всплесков от кафельных стен и возвращаясь обратно в слух, Алиен и представить себе не может, как ему сейчас спокойно. Он ничего не должен и никому. Его спокойствие отражается на его чуть подрумянившемся лице, ведь щеки немного горели. Температура? Или просто так, как бывало иногда? Впрочем, его щека касается холодного бортика ванны, глаза смотрят куда-то в сторону, наблюдая, как солнце медленно, но верно, склоняется к горизонту, как тени плавно и медленно перемещаются по стенке. Ванная на то и ванная, что бОльшая часть окна закрыта и только сверху этот проём, куда дотянуться можно людям повыше, чем Алиен.А ему только остается сидеть и пялиться на этот кусочек, хоть и по нему видно темно-оранжевое небо, с примесью цвета морского, где чуть выше, звёзды проглядывают, маленькие такие, ещё еле заметные. Эльф вздыхает тихонько, еле слышно совсем и голову подбородком ставит на край, глаза свои голубые опуская на макушку парня, разглядывает её, представляя, как весело будут прыгать солнечные блики на ней, от чего и улыбнуло чутка.
- Увы, сигаретами не богаты, но можем вырастить табак, - смеётся тихо, чуть хрипло, прокашливается аккуратно в запястье да в сторону, как человек культурный и вновь улыбку показывает свою лёгкую, мягкую, - вырастить, да крутить начать, делать самокрутки, как друг пытался меня научить, ведь тот ещё не любитель этого магазинного пафоса, где сплошная бумага и химикаты, которые, как наркотики в организм лезут, требуя ещё и ещё... - тихий вздох и смена позиции, больше опоры для другой стороны теперь, давая ноге второй отдохнуть и через какое-то мгновение ощущать лёгкие мурашки, что словно тысячи иголок прокалывают ногу и он хмурится от этого слегка, но улыбка сквозь такую неприятную "боль", всё равно проскакивает. Щекотливо от части.
Алиен голову с интересом склоняет, чуть вытягивая шею и сильнее подбородком упирается в ванну, дабы взглянуть на то, что там брякает, всё-таки интересно, хоть и совать свой нос не должен куда не попадя.
- Какой.. шипастый, прямо, как ты, - на строгач показывает легким кивком головы и наклоняет её, задумчиво губу выпячивая нижнюю, - нормальный ты на морду, у каждого своё представление красоты, ты вот, например, как бойцовский пёс, извини за сравнение, конечно, но я сразу разглядел в тебе нечто такое... хоть и опасное, но всё равно дружелюбное. Без команды шага не сделаешь, не убьешь, если касаемо человека хорошего. Мы не обязаны записывать друг друга в друзья, но знай, что я тебе помогу, если нужно, я тут, вроде как, люблю всем помогать, мне приятно от этого. А ты, - он взглянул на своего собеседника, вновь рассматривая с неподдельным, плавным таким интересом чужие рога, кожу, где жабры открываются и закрываются - дышит, - зачем тебе строгач, кстати, или кто заковал тебя в него? Ты можешь избавиться от него, но и никто тебе ничего не скажет, если решишь оставить.
Юноша с места поднимается аккуратно так, чтобы лишних движений не делать и, дотянувшись до настенной, тусклой лампы, дергает за небольшую веревочку с шариком на конце, в следующее мгновение озаряя ванную комнату тёплым, тускловатым и уютным светом.
- Я вижу, что ты пришел без одежды таковой, могу дать тебе свою, у меня есть спортивный костюм, футболка лишняя, все эти вещи большеваты мне, потому что с размером не прогадал, - тихий вздох, - чертова доставка, а вот ты можешь надеть, чтобы не светить своим полуголым телом, да и комфортнее так будет. Ты же всяко хочешь избавиться от своих дурацких шорт и надеть нормальную одежду?
На край ванны присаживается, чуть полубоком, ногу от пола приподнимая одну да легко ею в воздухе болтает, голову свою чуть склонив
набок.
Брейк проводит рукой по бритой макушке — едва ощутимые покалывания волосяных фолликул, что стекают в шершавое подобие гладкости. Лысый? Скорее бритый. Не нальешь полироль, доведя эту некую серость до зеркального — реальность оказывается куда жёстче. Или добрее, учитывая, что волосы все ещё растут — а это значит, что курево до химиотерапии ещё не привело. Даже удивительно. Хорошие, здоровые люди страдают, с детских лет прикованные к кушеткам, пока он — транжира, гипербола сценического хаоса, заполняет каждую свою клеточку никотином. Сигарета за сигаретой, чтобы голос прокурено хрипел, чтобы мерзкая слизь вытекала своей гнилью через кашель, чтобы лёгкие превратились в тот черный кусок мяса, которым пугают страшные картинки на пачках — и хоть бы хны. Он все ещё дышит, все ещё живой, все ещё натянул на себя посмертный крест безумного атипизма, захватывающего клетку за клеткой. А там — там вот это вычурное слово, поистине вызывающее комок в горле и липкий, такой расходящийся ужас.
— Метастазы... — да, в глазах видно, что он видел, что знает, что помнит. Отвращение комом в горле — пальцы стучат по борту нервно, но это добавляет каплю в копилку самоконтроля. "Не хочется видеть себя на моем месте, правда?" — внутренний голос насмехается, придавливает, вызывая табуны мурашек, что бегут по конечностям, заставляя фигурально трескаться кости, а кровь стынуть.
Но Брейк хлопает себя по щекам, нагоняя наваждение хлипкой дамбой. Кажется, скоро случится потом, но пока, пока ещё вода только тонкими струями протекает через мысленное сооружения. Сколько осталось до конца?
Но голос эльфа отвлекает, заставляя впиться в его мордашку — крепко так, оглядывая каждую черту, запредельно нежную и аккуратную, четкие и правильные, заставляющие рептильный мозг успокоиться, находя в этом покое, правильности чувство... Безопасности? Спокойствия? Уверенности? Он точно не мог определить эту эмоцию.
— Выращивать? — тянет Брейк как-то замедленно, запоздало, но это легко стряхнуть на усталость, — я разве похож на садовода? Я, конечно, кручу, но сам точно не выращу. Да и... Пока он вырастет, засохнет и будет пригоден к курению, я скорее всего уже буду не тут.
"Не тут" — понятия обширное. Но учитывая за его желание жить, он явно говорил не о собственной кончине.
— Надо будет достать... У кого-нибудь. Химия не химия — проживу столько, сколько отведёно. Фатум, знаешь, — он щелкает пальцами, — не переиграешь. Не рак лёгких, так внезапный грузовик. Несчастный случай. Гребаный случай.
Кажется, так Брейк оправдывал собственную зависимость — но стоило ли его этим попрекать? Кажется, этот элемент его реальности был одним из якорей стабильности в бескрайнем хаосе. Хоть что-то постоянно — он, пачка дешманского курева для конченых уебков, и вот эта вот серость на кончике языке — серость повседневности.
— Он шипастый во внутрь, — пальцами приходится рядом с жабрами, по многочисленным мелким царапинам, что оплетают шею ожерельем шрамов подле — некоторые лёгкие, а некоторые, таки, словно шипы вдавливали с целью проколоть глотку, — а я шипастый наружу. Хотя... Моя голова иногда и подобное шоу устраивает.
Но про пса Брейк был согласен — Пёс. Погоняло оказалось до боли знакомым.
— Бешеный. Под старым тренировочном залом. С такой, вывеской, которая ещё светится. Зачем тренажерке вообще неон...? Дебильно смотрит, — рассуждает в слух, делясь рваным куском своей сшитой из лоскутов личности, — кусаюсь. Ещё как. И агрессивный словно реально бешеный. Знаешь, с пеной у рта.
Он усмехается — закрывая глаза на мгновение. Врет? Верит сам в это? Или действительно знает? Ответа нет, но четкое ощущение, что его слова могут быть ровно настолько же правдивыми, как и лживыми — оно всегда облепляет чутких его собеседников.
— Взаимно, ухастый... Алиен, — он поправляет себя, проговаривая имя с теплой улыбкой, да щурится, — обращайся. Если кто обидит — тем более говори.
А там задумчиво выдыхает прямо, да после вновь звенья берет, да с теплотой такой, совсем такой по-настоящему искренней улыбается. Легко, совсем чуть-чуть, будто лишь глазами.
— Это обещание. Новое начало. Безумие, — обрывистые слова, но их не хватает — но понятно, что предмет явно важен и дорог ему, а после выдыхает, переходя в более практичную сторону вопроса, — нужен, чтобы я неосознанно не обращался. Знаешь, воду увижу и уже все — плавники, хвосты, чернею. Обращение начинается с жабр. А когда они, — он показывает на шипы на звеньях, цепкие такие, — впиваются прямо в них, я беру себя обратно в руки.
На самом деле, самоконтролем у него проблемы бывали только в критические моменты. Смысл был в другом, чем-то далёком от практически, попахивающим терпким запахом пота, гормонов и настоящего, выходящего за рамки животного естества. Но готов ли он делится о истинном значение данного артефакта? Кажется, не очень. Возможно, даже сам с собой.
— А ты с чем причем? У меня вот вечный набор, — вначале ошейник показывает, следом кольцо чёрное на пальцах, а там на мокрую и очевидно дорогущую зиппо, — всегда с собой. Но я не про шмотки, знаешь? А про самое ценное, может для других бесполезное. Память хранят предметы — и пусть те, кто твердят о безматериальном благе идут нахуй.
А там взгляд на дебильный шорты опускает. Кажется, в них въелась кровь. Когда он успел переодеться? Кажется, с ринга его увозили в боксерских таких. Кажется, рассыпающуюся империю памяти ещё предстоит разобрать, сгребсти в кучу все куски.
А нынешние... Да, не прикольные были. Удобные. С карманами. Такие, что-то между плавательными и обычными — достаточно широкие, достаточно длинные, свободные.
— Избавляться от этого произведения дизайнерского ума? — он по-истине встревоженно выгнул бровь, словно одежда на нем его и вправду когда-то волновала, — да и вроде тело у меня не так и плохо.
А тут даже попытался поиграть мышцами — но дырка от пули послала его на три веселые с такими маневрами. Только поморщился, отфыркиваясь от собственного спектакля.
— Был бы благодарен за подгон. Спортивки и футболка, да. Остальное подзакажу, — план в голове уже начинал образовываться, вырисовываться, так сказать, но он лишь со смешком, почти ехидным, протянул, — если с моим размером прогадают, обязательно тебе отдам.
Но ехидство явно было добрым подъебом — таким, что теплая лыба сама наползла на его гримасу.
— Как думаешь, может сиги можно доставкой заказать? — задумчиво протянул он, оглашая часть <законной> части плана.
- Тогда тебя и меня точно убьют, если об этом узнают, а об этом непременно узнают, ибо тут есть бесы, которые докладывают хозяевам всё и вся.
Эльфу остается измученно улыбнуться и пожать плечами. Сам никогда такую гадость не пробовал, но, стоило заговорить о ней в таком большом количестве, как сразу появилось желание попробовать. Не отравится ли? Может, как-нибудь и попробует, только, наверное, в следующей жизни а пока, ему следует позаботиться о чужих жизнях, вытащить их на свет божий и дать второй шанс на более здоровую жизнь.
А вот знаешь, есть такой момент в жизни, когда ты не можешь понять, кто ты есть такой в самом деле. Ты, вроде, живое существо, ты родился, у тебя было детство, ты рос, развивался, становился выше, умнее, взрослее. Твоё будущее нельзя было определить на правильную сторону, потому что всё решается как-то спонтанно, словно прилетает обухом по голове внезапным, и ты уже не можешь понять, почему сидишь и работаешь в офисе, вместо того, чтобы сидеть на кресле ровно и получать с этого огромную прибыль. Не можешь понять так же, почему твоя жизнь перевернулась с ног на голову, когда вместо положенного пути добряка, готовому помогать первому встречному и вытаскивать с того света других людей, ты оказался заперт в каком-то душном офисе, ломая свою спину стереотипами о великой жизни в будущем, если отсидишь лет так двадцать или тридцать за монитором, пока не скорчишься, пока глаза твои не выпадут от усталости и обыденности. Пока твои нервы окончательно не сойдут с ума вместе с мозгом и они просто покинут человеческое тело, оставляя безвольно мотаться на свою чертову работу, представляя из себя изнеможденного зомби, который никак не может найти то, что ему по нраву, что продлит ему жизнь и вольёт в неё более яркие краски бытия.
Кто-то жил сладко, припеваючи, ни о чем не подозревал, не думал, не гадал, а на следующий день оказывается на улице за неуплату долгов. Его тело просто шляется по улице, спиртуясь, загрязняясь и засаливаясь с каждым днём всё больше, ведь сил больше не оставалось бороться со своей дальнейшей судьбой, а принятие новых друзей в виде бесцветного, алкогольного и табачного - почему бы и нет.
Кто-то вершает свою судьбу на рингах, зарабатывая, выбивая не только зубы и почки, но и способность побеждать, выживать, стремиться выше. С каждым проигрышем, внутри словно клокочет, рвется и мечется, копится, как грязь какая-то и деть её пока никуда не получается, но в один момент всё понимается и хочется взобраться на самую высокую гору, закричать во весь голос, что я тут самый сильный, а вы все ничтожество, да вот воздуха на вершине самой высокой горы, как такового нет. Замерзнешь.
Злость, что внутри накапливается, вымещается победой; злая, бесчувственная, невыносимая. Руки мечут без устали, глаза яростью покрыты, словно вот-вот и зверь проснется настоящий, выпустит когти и вспорит брюхо чужое и ненавистное. Дыхание тяжелое, грубое, громкое, аки пар из ноздрей пойдет, словно из быка разъяренного, увидевшего красную тряпку...
Строгач.
Его, словно вывела наружу собственная туманность, потерянность нити разговора, но он головой чутка мотает, в себя приходя и наконец-таки с бортика ванны поднимается, глаза опуская на своего собеседника, который губами шевелил, говорил, рассказывал, а эльф только представлял, задумывался над этим.
Парень в курсе, что такое строгач. Ошейник такой строгий, впивается в кожу, режет её, ведь специально назван так, чтобы удерживать рвущегося наружу зверя, больно впиваясь до крови в плоть и сдерживая, притупляя признаки агрессии на некоторое время. Мазохистом он назвать Брейка не мог, потому что знает теперь, для чего он ему нужен, - чтобы сдерживать себя, не дать своему существу вылезти и поранить кого-то, напугать или оттолкнуть. Решение верное, конечно, но болезненное, но ведь что ему ещё предложишь вместо него? Ничего. Это его выбор, его вещь, его не отнимешь, как игрушку у ребёнка, а взамен не угостишь вкусностью, чтобы не плакал и не злился. Это собственность, которая, хоть и угрюмо, но помогает ему сохранять своё равновесие человеческого и животного произведения.
Собственные губы разлепляются нехотя, взгляд бросается куда-то на стену, где блики красивые от лампы и любуется ими несколько секунд, пока над ответом думает. Он не сложный, но в то же время ответить на него затруднительно.
У эльфа нет таких ценных вещей, как для Брейка, допустим, зиппо. Да, он увидел её, красивая, мощная, большая и эстетичная. Он видел такие в магазине,
когда проходил мимо какого-то островка с зажигалками и прочей ерундой, типа фляжек для алкоголя или ножей-трансформеров. Дорогие.
- Я не знаю даже, какая вещь мне особо дорога. Я не назову тебе такую, потому что мне все вещи ценны. Даже обычная одежда, - он задумчиво посмотрел на свою руку, где около большого пальца шрам от клейма красовался, небольшой, но заметный. Бледно-розовый, чуть выпуклый, портящий остальную кожу своей неровностью. Протягивает медленно к воде руку свою, чтобы тот увидел и нехотя показывает, чуть поворачивая кисть, поближе к свету, чтобы можно было увидеть инициалы того, кто это сделал.
- Это клеймо, поставили мне, когда я был.. грубо говоря в тесных отношениях с демоном. Его сторона не знала обо мне, но у них принято, что, если тебе кто-то принадлежит навеки - ставят клеймо. Да, я в курсе, что клеймо ставят скоту, животным или рабам. Но, тут уже совершенно другая песня, тут уже обычная принадлежность. Я бы назвал это своей ценностью, но в то же время ненавистью к тому, кто это сделал, - Алиен руку одергивает почти сразу, как прошло достаточно времени для осмотра и выпрямляется, в карманы своих штанов руки засовывая, - больше ничего такого и нет.
Юноша неопределенно пожимает плечами, словно сам от себя отгоняя лишние мысли и наваждения, улыбается чисто так и искренне, к двери попятившись да голову склонил, разворачиваясь, после, к той и за ручку хватается и на выходе, негромко бросает:
- Погоди немного, я принесу тебе одежду.
Личное дело каждого, считать себя идиотом, трусом, слабаком или скучным существом. Эльф относит себя. кажется, ко всем этим параметрам, что стоит сказать о том, как внутри слова терялись в некоторые моменты и не понятно было, как и когда, и зачем отвечать, теряясь в собственных ответах. Слова некоторые проглатывал, но это ничего - новые появлялись и не такие разговоры поддерживал, но скорее выслушивал, чем вносил свою лепту в разговор. Ему так привычнее, если существу есть чем поделиться. Он, как губка, впитывает в себя информацию, переваривает, наслаждается ей, представляя те или иные картины у себя в голове, рисуя образы и события - так ему проще.
Брейк не так многословен и болтлив, на первый взгляд, но видно, что, после такого побега, он устал, вымотался и практически без сил уже ведет диалог. Алиен уже подумывал оставить его одного, дать ему собраться с мыслями, прийти в себя и отдохнуть от чьего-то общества.
Цепной пёс, что заперт в собственной клетке неразберихи, которую удерживает его строгач и никакая сила воли не дает высвободиться от этого, чтобы сбежать, оставаясь на одном и том же месте, на плаву. Забавный такой, причудливый, со своим говором, со своими замашками, мыслями философскими, взглядом своим тёплым, смехом забавным с некой хрипотцой. Сильному существу дано достичь многое в своей жизни и, кажется, парень настроен, как он сказал, сбежать отсюда, как только подлатает свои раны. Но сбежит ли, сможет ли, куда он подастся, какой путь найдет свой. Правильный ли?
Ох, тяжело думать за кого-то, представлять что-то иное, чем своё, которое итак сложно представляется, теряется где-то в догадках, в подкорках головного мозга...
Его шаги тихие, ведь босыми ногами по полу, практически невесомо ступая на него, шаг за шагом перебираясь к своей комнате и в голове прокручивая тысячи вариантов ответов на различные вопросы, а так же вопросы... у него их много, но все где-то теряются в голове, застревают. Возможно, тоже устал, возможно, тоже стоит отдохнуть и набраться сил, ведь он не сможет с ним пробыть целую ночь, вот так вот беседуя. Каждому нужен свой покой.
И пока Алиен добирался до своей комнаты, его голова была забита различными мыслями, ответами на множество вопросов, но правильны ли они будут?
И вот, когда собственная рука коснулась ручки двери, а сам юноша затем вошел в просторную, залитую последними, потухающими лучами солнца, комнату, он сперва огляделся, стараясь вспомнить, где лежат те вещи, о которых он сказал ему.
Комод. Возможно там, ведь там у него порой те вещи, которые он даже и не думает носить или же оставляет на черный день, а может и для кого-нибудь, кто будет нуждаться, для таких, как Брейк.
Выдвинув нижний ящик с характерным, для деревянной мебели, звуком, юноша полез в самое дно обители своей одежды, ближе к стенке нащупывая пакет мягкий. Вытаскивает, просматривая на еле виднеющийся свет и тихо выдыхает, кажется, даже облегченно. Да, это то, что нужно.
Глухой хлопок входной двери и эльф идет обратно в сторону ванны на первом этаже, держа пакет так крепко у груди, словно чьи-нибудь руки сейчас своруют его, заберут, а он придет с пустыми руками и предстанет обманщиком. Глупо, конечно и параноидально.
- Вот, я положу его сюда, а когда закончишь с водными процедурами, спокойно надевай, примеришь хоть.
Алиен кладет сверток на подоконник ванной комнаты у окна, а сам забирается на него и садится где-то сбоку, голову наклоняя свою заинтересованно.
- Я, вроде, не спрашивал, откуда ты приплыл, из какой страны? Или спрашивал... я уже даже и забыл, - смеётся мягко, глаза свои слегка щуря и откидывается на стекло матовое позади себя, руки на груди складывая в замок и нет, это не жест, говорящий о том, что он слушать не будет и поддерживать разговор, это значит, что ему просто удобно(?)
Бесконечные потоки мысли. Путаница. Она в голове жужжала роем, тормошила стенки черепной коробки, словно желая выбраться из ее оков. Словно она хотела ворваться в бренный внешний мир, заполнив собой все пространство. Обклеив стены постерами, раскрасив потолки звёздами, врубив какой-то кальянный рэп — сделать все таким, странно хаотичным. Ржавчину смешать с искусством, кровь с грязью, мысли с эксцентричным концептуальным безумием. А может это было всего лишь сотрясение? Скорее всего именно оно. Лёгкое, не такое опасное, которое пройдет. Пройдет в ванне с водой, как и сломанные ребра срастутся. Постепенно. Шаг за шагом.
— Одежда? Это, — он задумчиво протянул, — весьма мило.
И он уже было хотел сказать что-то ещё, как перед глазами появилось клеймо. Казалось, что он даже завис. Словно бы вспомнил что-то действительно ужасное, страшное, что на пару мгновений перестал дышать, забыв о такой необходимости, как кислород. Это было... Жестоко. Навсегда. До крышки гроба. Шрам, толстый, такой, который не перекроешь.
— Этот демон... Один из тех, кто тут обитает? — кажется, подобное на свою шкуру Брейк бы ни за что нанести не позволил. Хотя, взгляд его невольно падает на руны на лодыжке. Впрочем, это было иначе. Не так, как у него.
— Если она вызывает в тебе ненависть, то почему ценишь? Почему бережешь? Знаешь, я как-то ставил клеймо. Это... Та ответственность, с которой я не справился. Которая типа слишком большая. Понимаешь?
Да, Брейк говорил редко, но сейчас, казалось, не мог без этого. Тяжело. Пальцы застучали по борту, ком прикатил к горлу. Впрочем, самоконтроль? Это просто усталость играет с ним дурную шутку. Он выдыхает и кивает более мирно. Тяжело. Кажется, будто прямо флэшбэкнуло. Впрочем... Скоро юноша покинул его, оставляя Брейка наедине с собственными мыслями.
Он уже сполз по ванной, прикрыл глаза, откинулся назад, но вот... Такой знакомый голос. Прямо из контейнера. Он открывает веки и видит вновь его — безусловно рыжего, безусловно яркого, конопатого и покрытого звёздами юношу. Он походит, пафосно усаживаясь на бортик ванны, смотря сверху вниз со смешком, таким, совсем комичным.
— О, ты выжил, бро. Поглядите. Даже подлатали, а? Протянешь ещё один день? А куда попал, пиздец, кажись — карусель хуев тебе, знаешь, в лучших традициях обеспечена. Будешь, — он делает крайне неприличный жест, после чего раздается хреновым таким, неприятным смехом, — чтоб прожить. Готов? А, сучкой пойдешь, да? На трассу не хотел, в бордель не хотел, ну ниче, сейчас по-прикольному пойдешь кружиться сук. От одного демонюги умотал, чтобы тут отказаться. В логове целой адской семейки. Типа Адамс, только они тебя ещё и отпиздят, и на цепь посадят, и выебут. Хотя... Ты же об этом и мечтаешь, как я мог забыть?
Он усмехается, так, вытягивая сигарету из кармана и нависает сверху, никотиновой тягой выдыхая прямо на лицо. И смотрит, откровенно насмехаясь.
— Какой ты жалкий, Итан. Просто пиздец, — и взгляд такой, пока ладонь конопатая по водной поверхности проходит, — соберись. Ты ведь знаешь, что тебе тут не место. Но знаешь, в чем ирония?
И он выдыхает, потирая лоб. Смотрит на этот рыжий, такой же хаотичный как, он спектакль. Стучит пальцами, ощущая, как его ломает. Как хочется никотина.
— Кокса ты хочешь, сраный нарик, — фыркает рыжее нечто, разводя руками, — а хочешь ты, чтобы тебе ждали. Но тебя не ждет, прикинь? Ни одна из твоих блядей. Никто. Ты один. Жалкий. Беспомощный. И подохнешь здесь, если не соберёшься. Если не найдешь оружие. Если не найдешь денег. Ты ведь выкручивался из разного дерьма. Так что давай, блять, тряпка. Пропускаешь слюни на лакшери ботинки, когда жизнь на место вернёшь.
Пощёчины как-то проникают мимо, так, оставляя лишь звон в ушах. Он выдыхает. И смеётся, несколько истерично.
— Придется. Выберусь. И блядей соберём. И казино нахер открою, — тянет он, смотря прямо в глазища зелёные как сама тина болотная.
— Вот это другой разговор, братан. Давай, — но усмешка скептическая, такая, пока никотин заполняет все тело дрожанием. И вот, он уже тянет руку, чтобы отжать сигарету, как хлопок двери заставляет очнуться.
Он в ванне. Заснул? Заснул ли? Так что это за запах никотина, который кажется будто с его кожи, будто с самих лёгких. Ощущение, что в груди дыра. Разрыв гребаных лёгких, пулевое отверстие, из которого валит дым, никотиновый, тугой такой, смоленный. Течет, словно нефть, густой смолой. Но вот... Нет, это лишь видение. Глюк сотрясения, глюк усталости, глюк восполненного сознания, что преследует его по пятам.
— А? — он выдыхает, глаза водой протирая, да только после оцепенение приходит в себя, мягко кивая. Чтобы не гудело.
— Спасибо. Пойдет, — кивает с лёгкой улыбкой, такой, немного отстраненной, чтобы вновь включиться в разговор? Провести всю ночь в ванне, рассказывая друг другу историю за историей?
— Я много где был. И в племенах в Африке, и в небоскребах Дубая, и в самых злачных кварталов Нью-Йорка, — протянул он так, интригующе несколько, чтобы выгнуть бровь весело, — но в последний раз в штатах был. Там долго жил. Года... Два? Кажется, около того. Оттуда и приплыл. Кстати, где мы вообще?
Кажется, до него только сейчас дошло, что он даже не знает, где он. Номера глянуть на машинах не успел, вернее, не до того было. Как, впрочем, и получить какую-то полезную информацию на корабле. Рассмотреть порт. Рассмотреть флаги — все эти детали были совершенно ничтожными, по сравнению со страхом сдохнуть. Когда вот вот лезвие к глотке подставляют, и все, прощай — адреналин бьёт так, как не бьёт никогда. Инстинкт самосохранения — и как бы не мужался, именно он отсылает эти бешеные дозы адреналина. Беги. Беги — дерись за каждый глоток кислорода, за каждую каплю воды, только продолжай дальше загрязнять этот грешный мир своим никчёмный присутствием. Иначе быть не может — иначе недопустимо.
— До Штатов было круто. Но вообще, типа... Я довольно в темной хрени замешан. Как ты мог понять, — он протягивает, выдыхая так, словно приговор, — знаешь, сколько стоит такая туша, как моя? Оборотень. Ещё и необычный там волчара-кошатина, а чёт морское диковинное. Ещё и сильный физически. На самом деле. Пиздец как много. Накатать на мне годовой пробег, содрать шкуру, а там разобрать на органы — и даже это не перевесит мой долг. Представляешь? Поэтому, наверное, сейчас дома у меня нет. Как, впрочем, и меня.
Да, говорил Брейк мало. Не особо. Но иногда, вот так вот вдруг накрывало — рассказывал неспешно, неторопливо, смотря на потолок, словно бы там был прописанный сценарий его жизни. Как далеко до конца? Как далеко до самой последней, самой страшной главы, когда его смерть наконец придет.
— А родился, — он хмурится, — кажется, в Ирландии. Типа где леприконы, где пиво ахуенное, где прикольно. Мы с батей там жили, кажись, лет до семи. Пока его не грохнули.
Правда, кажется, морской дьявол совершенно не сожалеет потери отца. Или просто не показывает, рассказывая об этом таким, слишком обыденным и серым тоном, словно бы о погоде. Но и тому было логическое объяснение — он привык терять людей. Привык, что все дохнут как мухи. Привык ценить людей лишь в моменте, не забивая свою память ими вне этого момента. Правда, всегда находятся исключения — они переплетаются одно за одним, пока не вытягиваются в цепь ужасающих событий.
— Ты часто бывал на похоронах? — спрашивает он, поднимая взгляд на эльфа, заглядывая прямо в глаза, — знаешь... А что тут будет с теми, кто попытаются сбежать?
Пожалуй, темная тема натолкнула на план. План, что чертится в голове — и первым шагом было оценить все риски. Каждый. Проверить все, чтобы уйти в самую выгодную для себя позицию. Брейк был эгоистом, как бы он миролюбив и добродушен не был — но разве это неправильно? Вначале думать о своей туше, которую рептильный мозг подталкивает на самое первобытное — выживание.
Выживание, которое заточило его в этом поместье.
