Зыбкость, пленительность, злоба

Аликс пахнет химозой. Запретным сочетанием аэрозольных красок, пузырями баблгама, мужским дезодорантом — хвоя и резкий запах грейпфрута — и почему-то немного бензином. Кагами рисует её бегло, урывает стремительными штрихами. Аликс неуловима. Вот сейчас она здесь, в исходящим солнечным теплом кабинете искусств, а в следующий миг — Кагами уже слышит её голос из окон. Аликс подбрасывает ногой скейт, машет всем и никому сразу: — Давайте за мной, ребята! Она смотрит волком, а глаза — океаническое пламя. Кагами догадывается: за ними прячется мягкая пресная вода. У Кагами её собственные глаза ломаются, когда она разглядывает Аликс. Пёстрая — от розовых волос, до пятен краски на штанах. Аликс пододвигает ей стакан со смузи и Кагами медленно размыкает губы прежде чем обхватить соломинку. Аликс режет взглядом её горло, поднимает выше, на уровень глаз и спрашивает: — Ну что? — Неплохо. Аликс кивает и откидывается назад. Секунду другую она безучастна, а потом, как будто спичку уронили в бензин. — Кагами? — зовёт она. — Научишь меня стрелять из лука? У Аликс нет тайн. Единственный её секрет, который Кагами надкусила, — она никому ничего не должна и ей тоже никто ничего. Аликс то здесь, то нигде. Иногда обжигающе рядом, как сейчас. Кагами, пользуясь случаем обводит её запястья — поправляет. Чтобы наладить прицел, трогает плечи. Шепчет на ухо, почти касаясь губами мочки. Там у Аликс пирсинг. Стрела режет воздух и вбивается в дерево. В небо вспархивает ворона. — Ещё раз, я попробую ещё раз, — не отчаивается Аликс. Отчаяние это не про неё. Спустя десять стрел — Аликс громко выкрикивает «Есть! Твою мать!» Стрела почти коснулась красной точки в центре. — Да, неплохо. Аликс резко оборачивается. Она выглядит задетой. — Ты знаешь какие-нибудь другие слова, Кагами? И делает шаг ближе. Вкус свободы на кончике языка. Аликс никогда не притворяется, всё говорит здесь и сейчас и показывает. Кагами это знакомо. Она снимает с Аликс бейсболку. Поправляет чёлку. Каждое движение — как взмах кисти. А потом набрасывается на губы. В голове оплеухой трещит голос матери: «Непотребство!» Кагами впитывает вкус химозного персика, пальцами пробует неожиданную мягкость кожи, оглаживая скулы, шею, перебирая короткие пряди волос на затылке. «Ты ведёшь себя непотребно!» — надрывается мать. Аликс толкает Кагами в траву. Кончик жгучего языка на нижней губе, пылкий выдох в рот, переплетённые пальцы. Кагами прижимает Аликс к земле, касается губами шеи. Прикусывает тонкую кожу, ловит дрожь и заползает пальцами под одежду. Позор и бесчестие. Кагами наблюдает как голубые глаза Аликс темнеют, как ширятся зрачки. Её бы сейчас нарисовать, но жаль отрываться. Позор и бесчестие. Аликс матерится сквозь стиснутые зубы, нашаривает вслепую губы Кагами. Кагами становится всё равно, что скажет её благочестивая мать. Ненадолго. Когда Аликс вновь ускользнёт, груз обязанностей снова ляжет на плечи. Аликс свободой ни с кем не делится. Это вещь неделимая. Нельзя отнять Аликс у свободы. Не получится. А свободу у Аликс?