Зыбкость, пленительность, злоба

— Может, голову подальше унести от остального?  Ожидаемо Томоэ не отвечает. Вытирает кровь с катаны, бесцеремонно, об одежду покойника.  — Как скоро, думаешь, его хватятся? — Анарка продолжает играть роль той-кому-на-всё-наплевать.  Она слишком молода. Рядом с Томоэ это ощущается остро, по-настоящему. В ней никаких глупостей, никаких игр. Расчёт, выдержка когда-то сломанного пальца, и что-то крепкое, колючее, как этот снег. Холодно. В чёрных карманах плаща она находит тяжёлую флягу. Ром обжигает заиндевелые губы.Где-то там, под плащом, противно липнет рукав, кусает порезанную плоть. А Наоки, сволочь, сдох. Его голова лежит чуть левее, чёрно-бурое пятно на снегу. С туловищем голову соединяют лишь алые, как оби на кимоно, плевки крови.Томоэ оставляет катану в сугробе рукоятью вверх. Припадая на одну ногу, подходит ближе к сидящей на валуне Анарке.  — Нескоро. Меня уже здесь не будет. Она плюхается рядом, сжимая зубами болезненный стон.  Анарка вздыхает. — Дай гляну, что там у тебя. — Не нужно. — Да ну? Тогда ты не доберёшься до границы раньше чем через месяц. Не дури. Томоэ ничего не отвечает. Анарка делает ещё глоток, ровно один, чтобы пальцы точно согрелись, но не охмелеть. Она сползает вниз и кладёт ладонь на колено Томоэ. Она молчит, но глаза закрывает, и Анарка знает, что это равносильно «да». Просто Томоэ слишком горда, чтобы просить о помощи.  Анарка рада стараться. Не зря учила лекарское дело. В клане Змей уметь исцелять всех кого ни попадя — дело обычное, поэтому Анарка сперва и противилась, хотела как-то избежать этой гнусности. А потом нашла девушку из клана драконов, тогда она ещё не знала, что это сама Томоэ Цуруги. У той были сломаны рёбра, а рот полон крови. Анарка тогда и поняла, как это важно — уметь сращивать сраные кости. Томоэ шипит что-то на своём родном, когда Анарка находит место ранения.  — Нужно было прикончить его раньше, — бубнит Анарка себе же под руку. Чары исцеления требуют кропотливости, которой ей всегда не хватало, и Томоэ дёргается чуть больше нужного. Результатом однако Анарка остаётся довольна. Её пальцы липкие от крови, но она не торопится окунуть их в снег.  Над ними серая простынь ночного неба. Едва задетое жалом звезды Скорпиона. Значит, скоро восход. Томоэ благодарит без лишних слов, так как только она и умеет. Анарке остаётся лишь одно — принять благодарность. Сначала подставить висок под тёплые и сухие губы. Потом, потом... Их единение тесное, хрустящее, со вкусом железа. Анарка позволяет Томоэ надеть ей на шею очередной талисман: «На удачу», — шепчет та в ухо, и Анарку пробирает мурашками. После она снова тянет Цуруги ближе, в последний раз. — Зачем ты идёшь со мной? — спрашивает Томоэ.  Позади — останки её бывшего супруга, позади снег. Вокруг теперь чёрные насыпи, ложбины сырого ущелья, пронзительные крики одиноких птиц, которые никогда не сбиваются в стаи. У Анарки нет ответа, который оставит Томоэ в покое. У Анарки ром на дне фляжки, и сердце, забитое порохом. У Томоэ — самые яркие, горячие глаза. Не так давно вырванные из оков двухлетней слепоты, они до сих пор не привыкли к солнечному свету. Анарка старается идти так, чтобы её тень служила Томоэ зонтом. — Я слишком долго не была дома. Меня примут обратно только в виде кроличьего рагу. — Неправда, — отсекает Томоэ. Анарка пинает попавший под мысок сапога камень. Он обгоняет идущих с задорным эхо. — Ты хочешь, чтобы я ушла? Анарка сбивается и оборачивается к Томоэ, делая шаг навстречу. На губах расползается ядовитая ухмылка — Анарке не в первой делать вид, что её ничем не проймёшь, не ранишь. Томоэ обегает безразличным взглядом её лицо. Анарка думает: напускное ли оно? Это безразличие? И тогда Томоэ спрашивает: — А ты уйдёшь?  Анарку злит этот вопрос. Глупый, детский, как перебрасывание мяча. Но вместо ругани или насмешек, вместо того, чтобы пнуть побольнее, Анарка кладёт мяч не землю. — Я люблю тебя.  И ворвавшийся в ущелье ветер подхватывает последнее слово. Тебя, тебя, тебя. Томоэ прямая, как меч. Её жжёные глаза — приговор. — Я тебе не верю.  И ветер нашёптывает то, что Томоэ не стала говорить, посчитав лишним «Он тоже так говорил». Анарка отворачивается. Солнце ещё высоко, а ущелье длинное. Она — не Наоки, но к чему теперь спорить? Раз Томоэ уверовала, что все любят одинаково, то легче убедить быка, что он умеет летать, чем разубедить Томоэ.  Анарка первой возобновляет путь:  — Я провожу тебя до Старого Леса.  И теперь уже она — не договаривает.  Рубит мысль на половине. «Побуду ещё твоей тенью. В последний раз». Томоэ об этом не узнает.