Зыбкость, пленительность, злоба

Она, во-первых, не имеет возможности влюбиться. Как-то к ней пришёл дьявол, пахнущий ментоловой жвачкой и пеплом, и Хлоя отдала ему сердце. Что она получила взамен? Покой. Наслаждения. Свободу. Все существующие краски с палитры этого мира, ворох впечатлений, которые Хлоя теперь предпочитала дизайнерской одежде. Верно. Хлоя Буржуа могла выйти голой из своего блестящего как спина дельфина, лимузина. Полностью голой, босой. Тишина, которую бросали ей на плечи будто меха, была также приятна как и пиджаки, которые мужчины стремились ей протянуть, перебивая друг друга. Хлоя приподнимала уголки губ. Ставила руки на бёдра, и тяжесть браслетов, спадающих с запястья холодила кожу. Она разглядывала их. Юнцов, похожих на плоды персика. Маститых господ, к которым гастрономических сравнений не находилось. Они, эти зрелые, папирусные мужчины, не имели вкуса. Хлоя смотрела на них, как на экспонаты в музее. И все — и персиковые юнцы, и ветхие господа, все они что-то говорили. Голоса слились в неразборчивое месиво. Хлоя усмехнулась. Она их даже не слушала. Хлоя повернулась, демонстрируя возбуждённым репортёрам свой профиль и изгиб талии, и... Она увидела девушку. Странным образом та затесалась в толпу пиджачников. Белая, как начинка кокосового ореха, с влажным, мокрым взглядом. Она медленно, не спуская с Хлои взгляда, удерживая маленьким тонким ртом не дымящуюся сигарету, потянула пояс плаща. Чёрная кожа блестела, ловя блики и искажения ночи. Хлоя шагнула вперёд, принимая плащ одной рукой, другой перехватывая незнакомку за мягкую ладонь. Хлоя спросила шёпотом самое тайное и сокровенное, что может быть у человека. Укуталась в скрипящую кожу. Пахнуло яблоком. Пьяным, дразнящим. —Джулека, — ответила девушка, вытащив из кармана джинс зажигалку. Джулека была худой, как тетива от лука. Длинноногая. Выпирающие косточки на лодыжках. А в лице что-то лунное, тоскливое, но в форме валентинки. Пасмурный дым очерчивал контуры её лица и терялся в чёрных волосах. Хлоя затянула пояс и улыбнулась. «Джулека...» * Она работала моделью. Теперь Хлоя понимала, что уже её видела. Давно, слишком давно, чтобы назвать точные условия. Она приносила травку, самую лучшую дурь во всей Европе. Она выворачивала Хлою наизнанку. Джулека отобрала местоимение «она». Джулека ластилась к рукам, как кошка. Дикая, хищная, ни черта не домашняя, несмотря на велюровый взгляд и чистые когти-ногти. Этими ногтями Джулека расцарапывала Хлое спину. Сбивала пепел с сигареты. Царапала этикетки-ценники-пластыри, всё что клеилось. Голос. Хлое он очень нравился: хриплый, гофрированный, ничуть не гладкий. Как низкое урчание. Его она показывала не каждому. Говорила тихо и редко, как цветок, чей аромат нежен, изящен, и нужно склониться ближе. Нравился и тот голос, который Джулека совсем никому не показывала. Кроме Хлои. Та поглаживала страницы дневника, немного подростковая тема, как Хлое казалось, и гладила саму душу, читая извилистые строчки. — Это так... Джулека дёрнула острым плечом, и бретель майки упорхнула вниз. — Жалко? Жалостливо?... Глупо? — Откровенно. Эти стихи... — Хлоя дотронулась до рта, будто строчки отпечатались на них. — В них есть что-то. Джулека рассмеялась. Потом они целовались. Голодно, жадно, с языками, залезая ладонями под одежду. И Джулека вся до капли, с этими ногтями, глазами, рифмами, мыслями тёмными и по-детски чистыми, была в руках Хлои. И это было всё равно, что держать в ладонях северное сияние. Что-то редкое, красивое, и по-своему, недоступное. * Она, во-вторых, боится, что её бросят. Да, это не так больно, когда у тебя нет сердца. И бояться, и ненавидеть, и любить — Хлоя может теперь только мозгом. «Я люблю тебя» от Джулеки — это прохлада тенистого леса, это последний восклик умирающей птицы, это брошенный в кровавую лужу белый флаг. Джулека любила всем телом, каждым уголком мозга, и наконец — её сердце билось тревожно и часто, вторя словам «люблю тебя... люблю тебя... люблю тебя». И Хлое, разумно, хотелось дать тоже самое. Дьявол поставил перед ней обувную коробку. Хлоя сняла крышку. Там, на атласной обивке, лежало серое, совершенно испорченное на вид, сердце. В глазах забурлило. Какая несправедливость! — А что ты хотела? — дьявол проморгался. — Я забрал из него всё что нужно. — Ты не понимаешь! Мне нужно... Я готова терпеть всё то, что мне мешало тогда... Я-я... — Есть способ, — улыбнулся дьявол и ковырнул пальцем воздух, подзывая Буржуа ближе. — Убей того, кто тебе близок, и сердце снова вырастет. Но это очень больно. — Убить? — Вне всякого сомнения. Нужно убить. Таковы правила... И, э-э... Вынужден откланяться, меня зовут на чаепитие, а уже без четверти пять! Кузен будет очень обижен. Дьявол вытащил из кармана табакерку. Голодная луна уцепилась за крышечку и свалилась. А Дьявол сверкнул на прощание зелёными глазищами и провалился внутрь. Хлоп! Табакерка захлопнулась и исчезла. Хлоя задвинула коробку под кровать. Сердце воняло. Надо будет попросить Жана вынести его на помойку. * Она, в-третьих не видит никакого смысла в возвращении сердца. И однажды тайна вскроется. Джулека услышит пустоту, это холодное «ничто». И Хлоя расскажет, что в обмен на вечную молодость и покой, заплатила самым важным. Это теперь она знает, что потеряла. Какую цену заплатила. Теперь, теперь... Хлоя ломко смеётся, не имея возможности даже расстроиться. Ей никак. Она представляет, что Джулека скажет: «У тебя нет души. Ты больше не человек...». И надо, надо расстаться. Сделать первый шаг, пока всё не зашло слишком далеко. Однако сначала надо вернуться в Париж из солнечного, хрустящего Лос-Анджелеса. Да, именно так. Если и расставаться, то в Париже. Там, где всё и началось. Они возвращаются и Хлоя вновь даёт себе отсрочку. Джулека держит её за руку, пока они едут в лифте и опускает голову на плечо. И Хлоя не может, не может, не может... Отражение в зеркале показывает ей средний палец. «Завтра!» — говорит себе Хлоя. Джулека целует её в шею. Завтра не наступает. — Что это? — спрашивает Джулека. В руках она держит сердце Хлои Буржуа. Как романтично! И отвратительно. Хлоя удивительно ровным тоном просит положить «эту мерзость» обратно и вымыть руки. А потом, как и обещала, рассказывает. И голос отчего-то дрожит в конце, как пламя спички под сквозняком. И по лунному лицу Джулеки стекают слёзы. Хлоя понимает тогда, глядя в её глаза: это конец. Её бросят. Джулека уйдёт от неё. Наверное, в её груди остался маленький кусочек злополучного органа, иначе не объяснить, почему так страшно. Джулека утирает ребром ладони слёзы. Гнётся вперёд, как поломанный цветок, и спрашивает: — Как заключить сделку? И её глаза сжигают Хлою до атомов. Горячие. Обжигающие. Потому что Джулека смотрит и видит. Хлою никто не видел, как бы она не выкручивалась, что бы из себя не изображала, как бы не изголялась. Никто не видел. Джулека ловит её протестующий вопрос в ладони. Клюёт поцелуем в угол рта. И шепчет: — Ты ведь не думаешь, что мою любовь можно уместить в комок из сосудов и жил? Чтобы тебя любить, мне не нужно сердце... — она тянет голову назад и спрашивает, заглядывая в глаза: — Понимаешь? Хлоя медлит с ответом. Льнёт к её запястью. Целует. И становится ясно, что отвечать не обязательно. Джулека всё увидела.