cheers to us tonight

Жизнь продолжается, потому что… так устроена жизнь. Это то, что Минхо говорит себе постоянно. Когда наступает день рождения, он делает то, что обычно делает каждый год — идет на встречу с Чанбином, но в этом году к ним присоединяется ещё и жених Чанбина — Хёнджин. А всё потому, что его лучший друг теперь из тех, у кого есть постоянный «плюс один». Еще неделю назад Минхо, возможно, был бы раздражен, но теперь он понимает, что совсем нет. К счастью, Хёнджин в основном неплохой, хотя и немного драматичный. Но он уже давно присутствует в жизни Чанбина (а значит, и Минхо), не говоря уже о том, что он явно собирается остаться, так что, по крайней мере теперь, ему лучше не давать Минхо непрошеных советов. Это не останавливает его от тихого, но явного согласия с непрошеными советами Чанбина. Например, сейчас он повторяет выражение лица Чанбина, когда тот упрекает Минхо. В это время они пьют втроем. — Просто позвони ему, — говорит Чанбин, и под «ним» подразумевается ни кто иной, как Хан Джисон. Тот, думать о ком Минхо успешно избегал всю последнюю неделю. Ну, более менее. По крайней мере, он пытался. Успех объективен, как утверждает он. Рядом с ним торжественно, но драматично кивает Хёнджин. Минхо никогда не говорил ему ни слова о Джисоне, но он полагает, что его лучший друг не может ничего от него скрывать, даже подробности личной жизни Минхо, или ее отсутствия. — Нет, — отвечает Минхо уже не первый раз за вечер. — Я не могу сделать этого! — Почему нет? — впервые за вечер спрашивает Хёнджин. — Судя по тому, что говорит Чанбин, вы действительно очень похожи. И… Минхо резко взглянул на него, Хёнджин отшатнулся и с озорной улыбкой опустил голову. — Не бойся его, малыш, — подбадривает его Чанбин и даже целует в щеку, от чего Минхо хочется зажмуриться. — Минхо только шипит, но не кусается. Минхо поворачивается, чтобы перевести взгляд на лучшего друга, но Чанбин, как и ожидалось, остается невозмутимым. Знание друг друга на протяжении почти трех десятилетий дает о себе знать. — Хватит быть трусом, Минхо. Что ты на самом деле теряешь? — Гордость, — автоматически отвечает Минхо, как будто это запасной, единственный безопасный ответ. Чанбин фыркает. — Разве мы уже это не обсуждали? Кого это волнует? Минхо вздыхает и смотрит на бутылку пива. По правде говоря, дело не в гордости. Он знает, что сдерживаться глупо; он знает, что упускает что-то, кого-то, кто мог бы значить для него так много, и ради чего? Потому что боится; потому что в какой-то момент решил, что больше не будет тратить время на активные попытки найти партнера. Но каждая минута, каждая секунда, проведенная с Джисоном, не казалась ему потраченной впустую. Хотелось бы иметь ещё хоть немного того, что было у него с Джисоном, и неважно, что все отношения Минхо заканчиваются одинаково. Ведь не у каждой пары будет то, что было у его родителей, и это не так уж и плохо. — Но я буквально не могу, — бормочет он, делая очередной глоток пива. — В смысле? — Я… я удалил его номер, потому что знал, что сорвусь и позвоню ему, как только напьюсь, — признается он под дых. Минхо не смотрит в сторону своего лучшего друга, но может сказать, что Чанбин на него таращится. Даже Хёнджин выглядит так, будто ему очень и очень трудно сохранять спокойствие. — Вау, — Чанбин вздыхает в неверии. — Ты ещё больший идиот, чем я думал! — он решительно качает головой. — Я знаю тебя практически всю жизнь и всегда считал тебя разумным, практичным человеком! Но это… Это слишком драматичный, слишком эмоциональный поступок. Тебе, наверное, действительно нравится этот парень, раз ты так себя ведешь, Минхо. Наступила тишина, и Минхо заметил, что Хёнджин нервно поглядывает на них; даже после столь долгого общения с Чанбином ему ещё многое предстоит узнать о динамике развития отношений Минхо и Чанбина. Как ни странно, это вызывает у Минхо горькую улыбку, ведь Джисон тоже мог бы научиться, возможно. Если бы только они нашли время, энергию, усилия. Если бы они позволили себе рискнуть и вложиться друг в друга. — Да, — пробормотал Минхо в знак согласия, поражения, покорности. — Можешь не рассказывать мне об этом. Я и так знаю. — Черт, — Чанбин забавно, но в то же время немного жалостливо хихикает. — Я никогда не видел тебя таким, даже когда ты отпустил Минхёка, — Минхо поморщился, вспомнив одного из своих бывших. Он не думал о нем очень долго, но, кажется, это была одна из самых сильных сердечных травм. И всё же, он не сомневался в себе так, как сейчас, когда отпустил Джисона. — Все это время я думал, что он твой единственный, который ушел, — говорит Чанбин. — Ты действительно очень много чувствуешь к этому дурачку Джисону. Минхо больше ничего не говорит, но и это он уже знал.

***

Когда Минхо проснулся наутро после, сторона Джисона была пустой. Грудь Минхо автоматически сжалась, но когда он инстинктивно протянул руку, то понял, что все еще чувствует тепло от Джисона, оставшееся на простынях. Это позволило ему немного расслабиться. Даже в тот момент он понимал, насколько далеко зашёл. — Джисон? — позвал он, сбрасывая с себя одеяло и сползая с кровати. — Я здесь! — слабо отозвался Джисон. Минхо вышел из спальни. Он ещё толком не пришел в себя, но на его губах уже кривилась улыбка, когда он обнаружил Джисона на кухне, стоящего над раковиной и пытающегося переложить яичницу из сковородки в тарелку. — Я сделал завтрак, — анонсировал Джисон, гордая ухмылка тронула его лицо. Он выглядит очень по-домашнему на кухне Минхо, будто он идеально в нее вписывается, будто он всегда идеально вписывался сюда. — Из меня не очень хороший повар, но, надеюсь, это должно быть съедобно? Минхо почувствовал, что тает, расслабляется и в то же время испытывает отчаянную потребность протянуть руку к другому мужчине. Но он сдержался. В этот момент он был просто счастлив, что Джисон все еще рядом, что Минхо не позволил ему ускользнуть от него, что у них еще есть шанс. — Ты приготовил завтрак, — повторил он. — Ну. Я старался, — Джисон улыбнулся ему, и сейчас, вспоминая этот момент, Минхо видит тоску в выражении лица Джисона. За его улыбкой можно уловить грусть. Но в тот момент он просто радовался тому, что он все еще рядом — всё, на чем он мог сосредоточиться, это на облегчении и оптимизме, что он испытывал. — Пойду приму душ, — сказал Минхо. Он решил, что они потом позавтракают и всё обсудят за яичницей, которую приготовил Джисон. Джисон еще не ушел, так что у них было время понять, что должно произойти с ними дальше. Они могли закончить эксперимент, обсудить полученные результаты и сделать положительный вывод. Минхо уже знал, какова его гипотеза, оставалось только надеяться, что она совпадёт с гипотезой Джисона. А потом, после этого, возможно, он даже отвезет Джисона домой, возможно, они проведут вместе еще 24 часа. Он добавил, поддразнивая, игриво, явно предвкушая столько всего интересного: — Хочешь присоединиться ко мне? Джисон лишь пожал плечами. — Давай я сначала закончу здесь… Со спокойным сердцем Минхо направился в ванную, один, но ожидая компанию. И снова, оглядываясь назад, он должен был быть более разборчивым. Оглядываясь назад, легче увидеть всю ситуацию целиком. Сейчас он понимает, что ему нужно было подождать, он должен был настоять на том, чтобы принять душ вместе, поесть вместе, сделать больше для того, чтобы Джисон остался, чтобы они могли поговорить. Но он не сделал этого, потому что само присутствие Джисона позволило ему ослабить бдительность. Он почему-то решил, что они плывут в одной лодке, что накануне вечером между ними установилось тихое взаимопонимание. Он считал, что то, что Джисон не ускользнул с рассветом, является достаточным доказательством этого. Когда он вышел из душа, в квартире стало жутко тихо. Даже кошки не шумели, и снова сдавливание в груди дало знать о том, что Джисона больше нет. Остался только завтрак на одного, который ждал его за обеденным столом, и бумажный пакет, лежавший на стуле с приклеенной к нему запиской. «Для тебя и детей», — было написано почерком Джисона, а рядом был нарисован кривой, но очаровательный улыбающийся котенок. — «С днем рождения!» Когда Минхо заглянул внутрь, то обнаружил там несколько крошечных футболок для домашних животных, которые, как он знал, были куплены в ближайшем супермаркете, вероятно именно тогда, когда Джисон ненадолго отлучался по своим делам, когда они покупали ингредиенты для блюда на обед с родителями. На спине футболок была надпись «I'm With Stupid» — очевидно, это относилось к хозяину животного. В данном случае к Минхо, и это вызвало у него смех. Но он быстро оборвался, потому что вскоре до него дошло: подарок означал, что Джисон ушел, даже не попрощавшись с ним как следует. Ноги болели от желания пошевелиться, но он твердо стоял на кухне, молча глядя на дурацкие футболки в своих руках, а в груди бушевала смесь эмоций. Он чувствовал сразу много всего: разочарование, злость и грусть, которую он даже не заметил, пока она не стала затмевать все остальное, и что-то мокрое потекло по его щеке. Минхо, по словам бабушки, был плаксой в самом раннем детстве, особенно когда семья еще жила с бабушкой и дедушкой по материнской линии, и каждому его капризу потакали после небольшой истерики. Однако, повзрослев, Минхо, насколько он себя помнит, редко проливал слезы. Может быть, потому, что он жил вдали от дальних родственников, а его родители были… Ну, они были такими, какими были, и они помогли ему рано понять, что слезами ничего не добьешься, что если он хочет и нуждается в чем-то, то лучший способ добиться этого — проявить инициативу, сделать это своей целью и добиться её самому. Но в тот день, даже разочарованно пытаясь вытереть падающие слезы, он обнаружил, что остановить их не так-то просто. В тот момент он понял, насколько провальным был социальный эксперимент. Они шли на него, думая, что это способ проверить, можно ли избавиться от проблем с обязательствами, можно ли понять свою совместимость с кем-то, побыв с ним в течение короткого, но ускоренного промежутка времени. Но они оба недобросовестно отнеслись к эксперименту, предполагая, что в конце концов он провалится, однако вместо этого доказали совсем другое. Они доказали, что можно влюбиться полностью, глубоко, до невозможности трагически всего за один день. Потому что так оно и было. Он мог отрицать это сколько угодно, но Минхо знал — глубоко в темных ямах своего заросшего паутиной сердца, его падение было реальным.

***

Минхо подвозил своих родителей в аэропорт спустя три дня после конца эксперимента. Он был тихим всю дорогу, просто слушал разговоры родителей о них самих. В большинстве своём это были просто маленькие разговоры, сплетни об их соседях, друзьях, людях, которые окружают их ежедневно. Типа… дочь вьетнамцев с конца улицы недавно вышла замуж за корейско-американского доктора, или как туристический агент, который помог им забронировать круиз, что уже совсем скоро, планирует скоро уйти в отставку. Это была обычная болтовня, но, как обычно, оба цеплялись за каждое слово собеседника, словно рассказывали самые увлекательные истории. И, как обычно, Минхо испытывал недовольство — не в первый раз его осенило, что именно так он видит любовь. Именно такой она всегда была для него. Предельная преданность родителей друг другу, которая всегда выглядела органично, без усилий. Он с трудом узнал, что она не была идеальной — особенно для тех, кто находился на периферии, как он, — но в том, что такое любовь, в том, что было между его родителями, сомневаться не приходилось. Это было то, чего он хотел в детстве, но, повзрослев, он быстро сдался. Клиенты постепенно разрушали его романтизм, а его собственные неудачи в любовной сфере ничуть не помогли. — Мама, папа, — неожиданно прервал он, и, к удивлению обоих, они остановились в середине разговора и повернулись к нему. — Да, сынок? — спросил его отец. — Вы с самого начала знали, что будете вместе на вечность? Его мать разразилась мелодичным, громким и неожиданным смехом. — Вечность — это слишком, Минхо, — прямо ответила она. — Для меня вечность — это время от моего рождения и до сегодняшнего дня, — заметил Минхо. — Мы ничего не знали, — серьезно ответил отец. — Кроме того, что мы хотели быть вместе, и по сей день это то, что мы знаем. Поэтому мы остаемся вместе. Минхо моргнул. Все было так просто, когда отец говорил об этом. — Мы с твоим папой, — вмешалась его мать, — были очень молоды, когда встретились. Огонь между нами разгорелся быстро и мгновенно. Во многих сферах мы также выросли вместе. Те люди, которыми мы были, когда только познакомились, уже не те, что сейчас. Но мы хотим быть вместе, поэтому постоянно вместе поддерживаем наш огонь. — Для меня это была любовь с первого взгляда, — игриво, кокетливо добавил его отец. — А вот для твоей мамы — не совсем. Мать снова рассмеялась, а потом родители обменялись такими любящими взглядами, что Минхо снова почувствовал себя отброшенным на обочину; почувствовал, что всю жизнь находился на периферии жизни и любви своих родителей. Но это было нормально, он привык к этому и знал, что они стараются при любой возможности включить его в свою жизнь. Вместо этого в тот момент он позволил их словам впитаться в себя. Они хотели быть вместе, поэтому и остались вместе. Он подумал, что для его родителей каждый день — это новые инвестиции; возможно, именно это имела в виду его мать, говоря о том, что они сами поддерживают свой огонь. Возможно, у него никогда не будет такой любви, как у его родителей, но это не так уж и плохо. Минхо может найти то, что подходит именно ему, и сделать все возможное, чтобы зажечь огонь, который будет гореть так долго, как он этого захочет.

***

— Минхо, ты знаешь, где живет Джисон, — сказал Чанбин, по факту, это звучало больше как утверждение, чем вопрос. И это факт, такой же, как и выводы Чанбина. Если бы Минхо действительно этого хотел, не имело бы значения, что он уже удалил номер Джисона со своего телефона. Он знал, где живет этот человек. Он мог пойти туда; он мог бы провести конфронтацию, которой они не смогли добиться на следующее утро. Он мог бы обратиться с просьбой, он мог бы попросить Джисона дать ему больше времени, он мог бы сказать, что хочет больше времени. Он мог бы сказать, что хочет вложиться в то, какими они смогут стать. Он мог бы сказать Джисону, что он был и сейчас готов пойти на риск. Но Джисон ушел первым, не так ли? Он был тем, кто явно не хотел, чтобы эксперимент выходил за рамки того, чем он был изначально. Появление Минхо на его пороге было бы спорным… не так ли? Честно говоря, Минхо так думает, но он все равно здесь, ждет у двери Джисона — охрана в здании дерьмовая, он просто прошел мимо вестибюля и подошел к квартире Джисона, и ему не задали никаких вопросов. Ладно, кроме вопросов, что он продолжает задавать себе, типа… какой в этом смысл? Почему я такой смелый? Что случится, если он скажет нет? Но, возможно, все это окажется спорным, потому что Джисона даже нет дома. Минхо ждет уже час и… ничего. От мужчины ни следа. Это то, что люди называют самоисполняющимся пророчеством? Сосед Джисона в середине ожидания Минхо бросил на него странный — частично осуждающий, частично настороженный — взгляд, как будто он рассматривал Минхо как своего рода подозрительного злоумышленника. «Он не был полностью не прав», — подумал Минхо, и он просто хотел растаять, прижавшись к стенам — подвиг, учитывая, что Минхо редко позволяет себе зависеть от суждений других людей, по крайней мере, за пределами реальных судебных разбирательств. Не помогает и то, что он выглядит полным дерьмом; он выпил достаточно, чтобы напиться. Хотя чем дольше он ждет Джисона, тем более трезвым он себя чувствует — и чем более трезвым он себя чувствует, тем больше он напуган, тем больше он осознает, что это очень дерьмовая идея. Он смотрит на свой телефон и думает позвонить Чанбину. Его лучший друг подвез его; был тем, кто утомил его и заставил понять, что сделать что-то, чтобы вернуть Джисона, лучше, чем сидеть на заднице и ничего не делать — конечно, ему потребовалось несколько бутылок пива, чтобы справиться с этим, но он все равно смог. А потом он умчался сразу после того, как Минхо вошел в здание — вероятно, чтобы убедиться, что Минхо не струсил от плохо продуманного плана действий. Вот только прошло больше часа. Уже за полночь, его день рождения прошел, а Джисона все еще нет дома. Во всяком случае, это самый очевидный знак, и Минхо должен прочитать его как есть. Он чувствует себя удрученным и смущенным, и даже компания его лучшего друга не сможет ему помочь, поэтому с тяжелым сердцем он открывает приложение для совместного использования поездок на своем телефоне и вместо этого заказывает поездку домой.

***

Жизнь продолжается, но весьма загадочным образом. Когда Минхо подъезжает к своему дому, вероятно, он выглядит довольно устало, судя по удивленному взгляду одного из соседей. Когда они проходят мимо друг друга у входа в дом, его встречает швейцар и сообщает, что кто-то ждет его в вестибюле уже буквально несколько часов. В сердце Минхо что-то кольнуло, и он вынужден успокоить себя. Потому что… конечно же нет? Он не может позволить себе надеяться, не сейчас — он слишком устал для чего-то, кроме утешения и заверений, и не может быть, чтобы Хан Джисон ждал его часами, потому что… зачем ему это? — Мы пытались попросить его уйти, — объясняет швейцар, — но он просто не сдвинулся с места. Я думаю, он заснул, и вид у него был немного жалкий, но безобидный, так что мы оставили его в покое, но скажите только слово, сэр, и мы его прогоним. Минхо морщится и качает головой; похлопывает швейцара по руке, заверяя его, что все в порядке. Он не верит себе, что сможет открыть рот и произнести нужные слова. Он проходит дальше в здание и сразу же замечает его: Хан Джисон сидит в одном из шезлонгов, откинув голову назад, закрыв глаза и обхватив руками сумку с гитарой, которая выглядит комично большой по сравнению с его маленьким ростом. Минхо невольно вздохнул. Стук сердца о грудную клетку ускоряется и становится всё громче, почти оглушительным, и он вынужден сделать два глубоких вдоха, прежде чем позволить себе приблизиться. — Джисон, — шепчет он, положив руку на плечо спящего. Минхо боится прикоснуться к нему, ему кажется, что Джисон исчезнет в воздухе, если он хоть немного потревожит его присутствие. Однако тихий оклик не пробуждает его от дремоты, и Минхо набирается смелости. — Джисони, — повторяет он, легонько тряся его за руку, — Хан Джисон, проснись. Наконец Джисон просыпается. Он хрипит и бормочет что-то под нос, что Минхо не совсем понимает. — Что это? — Минхо нахмурился. — Хан Джисон, — вздыхает он; это имя слетает с его языка, щекочет и нервирует его. — Что ты здесь делаешь? Джисон фыркает, и его глаза медленно открываются. Он выглядит очаровательно в его наполовину проснувшимся состоянии, думает Минхо. — Минхо…? — мычит он, его голос глубокий от недавнего пробуждения, всё ещё в сонной манере. Это сексуально, если бы Минхо был честным. — Да, это я. Что ты здесь делаешь? — повторяет Минхо. — С днём рождения, — Джисон поздравляет его, расплываясь в сонной улыбке. От этого у Минхо замирает сердце, и он чуть не давится хихиканьем. — Мой день рождения закончился, — говорит он, — почти час назад. — Ох, — Джисон надулся: ему уже за тридцать, но в этот момент он выглядит как ребенок. Минхо не удержался и потянулся к нему, чтобы ущипнуть за щеку. — Ой! — он капризничает еще сильнее. — Ты всё ещё не ответил на мой вопрос, — говорит Минхо. — Почему ты здесь? Джисон делает глубокий вдох, и после выдоха он становится менее сонным, более решительным. — Я здесь, чтобы отдать тебе подарок, — он отвечает так, будто это самая очевидная вещь в мире. Минхо моргает. — Ладно? Джисон улыбается, на этот раз робко и неуверенно. — Помнишь, ты говорил, что хочешь, чтобы я спел тебе песню J.ONE? Я так и не сделал этого, верно? Это было условием отношений. Минхо снова моргает. На этот раз медленнее. Он пытается понять, о чем говорит Джисон. Он хочет сказать, что они покончили с этими отношениями, так в чем же смысл? Но он также не хочет отпугнуть Джисона. Сердце в его груди продолжает предательски громко стучать. — Помню. — Так… Могу ли я? — Можешь что? — Спеть. Для тебя, — он даже не закатывает глаза, хотя звучит так, будто очень хочет это сделать. Теперь очередь Минхо глубоко вдохнуть. — Мне нужно покурить, — говорит он. Джисон поджимает нижнюю губу, но смотрит в глаза и не отводит взгляд. — Можно я подарю тебе ее, твою песню, пока ты будешь курить? Минхо не дает словесного ответа. Он просто хватает Джисона за руку и поднимает его на ноги. Джисон переплетает их пальцы, и Минхо стыдно признаться, как он покраснел от этого. Взрослый тридцатилетний мужчина краснеет, как школьница, от простого рукопожатия. Замечательно. — Куда мы идем? — спрашивает Джисон, когда Минхо направляется к лифту. — Ты не будешь петь мне в холле, — говорит ему Минхо. Джисон смеется, все еще немного хрипловато, сексуально. Минхо вздрагивает от этого звука. — Почему? — спрашивает Джисон. — Это ведь моя песня, не так ли? Она предназначена только для меня. С периферии Минхо улавливает гордую ухмылку, расползающуюся по щекам Джисона. — Верно, — соглашается он. — Только для тебя. Когда двери лифта открываются и они заходят в него, Минхо затаскивает Джисона внутрь и нажимает кнопку на крышу вместо своего этажа. Джисон вопросительно поднимает бровь, но ничего не говорит. Двери закрываются, и они остаются вдвоем в небольшом помещении; цифры на индикаторе этажа растут, а напряжение становится все сильнее и сильнее. Минхо почти чувствует, что вот-вот задохнется, если не притянет Джисона к себе и не поцелует его, но он сдерживается. Воспитание Минхо приучило его быть очень терпеливым, и, кроме того, какая-то его часть все еще чувствует привкус гнева и разочарования. Присутствие Джисона зажгло в нем огонь надежды, но он все еще не хочет раскрывать все свои карты. — Минхо, — начинает Джисон, и воздух вокруг них почти физически вздрагивает. Но тут двери раздвигаются, и напряжение немного спадает. — Пойдем, — говорит Минхо, ведя за собой. Он сбрасывает руку Джисона и почти готов поклясться, что замечает, как тот хватается за воздух. Он не подходит к краю крыши, потому что, по правде говоря, боится высоты. Вместо этого он встает посередине и поворачивается к Джисону, доставая из кармана куртки пачку сигарет и зажигалку. — Так почему ты здесь? — спрашивает он снова. — Я уже сказал. Я здесь, чтобы спеть тебе твою обещанную песню. — Ты не обязан, — говорит Минхо и зажигает сигарету. — Это было условием отношений, но мы не в отношениях. — Я обещал, и я ненавижу не сдерживать обещания, это заставляет меня чувствовать себя в долгу. Формально Джисон не обещал, но Минхо не собирается указывать на это. — Значит, ты не хочешь быть мне должен? Вот как? — Минхо горько улыбается и затягивается сигаретой. — Минхо, — Джисон выглядит и звучит страдальчески. — Пожалуйста, позволь мне. Минхо пожимает плечами и жестом предлагает ему сделать то, что он хочет. Джисон вздыхает, но не спорит и не пытается доказать свою правоту дальнейшими словами. Он принимает этот жест как должное и начинает расстегивать молнию на сумке с гитарой. Минхо просто наблюдает, пялится, когда он натягивает на себя ремень, когда Джисон берет инструмент в руки, когда прочищает горло и смущенно отводит взгляд. Он наблюдает за тем, как Джисон делает еще один глубокий вдох, и его пальцы наконец начинают перебирать струны гитары. «Я защищу тебя, всё хорошо, если ты ранишь», — начинает петь Джисон. Он все еще звучит немного хрипловато, когда открывает песню, но слова сразу же заинтересовали Минхо, и его взгляд стал более пристальным. Я обниму твои раны. Для меня, ты уже грех… Песня начинается медленно, и игра Джисона на гитаре звучит немного растерянно, как будто он недостаточно потренировался в исполнении этой песни, но с каждой строчкой он чувствует себя все более комфортно и уверенно, а его голос становится более чистым, медовым, таким, каким Минхо запомнил его в тот первый вечер, когда услышал его выступление. Я защищу тебя, всё хорошо, если ты ранишь Я обниму твои раны Для меня, ты уже грех Я не могу избавиться от этого, потому что ты слаще, чем зло Ты можешь загореться, ты можешь ранить меня рядом с собой Если тебе понравится, я могу быть кем угодно Да, ты можешь ранить меня, мне все равно Да, ты можешь сжечь меня В отличие от тех, кто убегает от тебя, я обниму тебя В какой-то момент Джисон уверенно встречает его взгляд, и в животе Минхо бушует калейдоскоп бабочек. Песня кажется очень резкой; очень много для него. Смеет ли он надеяться… Обними мое тело Даже если это больно, всё хорошо Среди холода и суровых волн Мне нужно твоё тепло Ты мой вулкан… К концу песни Минхо просто потрясен. Его сигарета наполовину нетронута, только пепел прилип к окурку, балансирующему между пальцами. — Минхо, — зовет Джисон, и его голос срывается от тяжести эмоций, скрытых за одним этим словом. — Минхо, — пытается он снова, все еще немного дрожа, но уже более решительно, — пожалуйста, скажи что-нибудь. — Это… — Минхо скривился, и ему пришлось прочистить горло, чтобы не звучать как лягушка. — Это была хорошая песня. Джисон слабо улыбается. — Спасибо. Ты первый, кто ее услышал. Совершенно новый оригинальный J.ONE. Минхо чувствует, как у него сводит горло, как что-то мокрое щиплет глаза. Для человека, который очень редко плачет, это уже второй раз за неделю, когда он так захлебывается — в этот раз, правда, он изо всех сил старается не дать слезам упасть. — Что ты хочешь, чтобы я сказал, Джисон? Другой мужчина качает головой. — Я не знаю. Что ты чувствуешь, Минхо? Это то, что я хочу услышать от тебя. Минхо фыркает. — Что я чувствую? Что ты чувствуешь?! Джисон смотрит на него, жалко, болюче. — Ты слышал песню. Разве ты не знаешь, что я чувствую? — Ты ушел не сказав ни слова, Джисон. — И я вернулся, — Джисон выглядит грустным, почти побежденным. — Дай мне знать, если этого недостаточно, и я пойму. Минхо уставился на него. — Знаешь почему я пришел домой так поздно? Джисон пожал плечами. — Ты праздновал своё день рождение с Чанбином? Минхо спокойно улыбается. — Конечно, да. Праздновал, — он сморщил нос. — И потом я искал тебя. Я ждал снаружи твоей квартиры почти два часа… — Что, — Джисон выглядел сконфуженным. — Что? — он моргает, и потом, кажется, понимает, и с него неожиданно вырывается маленький смешок. Минхо сначала хмурится, но его собственный смех начинает бурлить в горле, и вскоре они смеются уже вдвоем. На глазах Минхо наворачиваются слезы, но это уже неважно, потому что неуютный воздух полностью рассеялся, сменившись чем-то более легким, светлым, позитивным и обнадеживающим. — Мы чертовы идиоты, — хрипит он. — Да, мы такие, — соглашается Джисон. Он кладет гитару обратно в сумку и опускает ее на землю, после чего делает маленький, неуверенный шаг в сторону Минхо. — Что ты на самом деле думаешь о песне? — Она милая, — шепчет Минхо; он тоже делает шаг к Джисону. — Немного грустная. — Почему грустная? — У нее счастливый конец? Джисон смеется. — Я не знаю. Это песня. Она рассказывает мои чувства, не целую историю. — Что за целая история? — Может ты сможешь рассказать мне? Сердце Минхо трепещет. Теперь они стоят лицом к лицу, глядя прямо друг на друга. Сердце Минхо начало колотиться, и ему кажется, что он тоже слышит стук сердца Джисона, синхронно со своим. — Ты мне правда нравишься, Джисон. — Ты мне тоже правда нравишься, Минхо. — Я понятия не имею, подходим ли мы друг другу и будем ли мы долго вместе. Я бы хотел узнать, но тот эксперимент однажды не дал нам ничего убедительного. Но я понял, что хочу узнать больше о тебе. То, что я хочу дать нам шанс. То, как лицо Джисона светится, пока Минхо говорит, — очаровательно. Счастье охватывает его черты, когда он понимает, что Минхо ему говорит. — Я тоже, — сразу же отвечает Джисон. — Я тоже хочу этого. Прости за то, что я так внезапно ушел этим утром. Я был испуган, ты мне так нравишься… но всё это произошло слишком быстро, слишком головокружительно. Но я продолжаю думать о тебе… Я не могу остановиться, и в один день я проснулся на рассвете, и просто… — у него перехватывает дыхание. — Просто? — Я просто начал писать. Это была та песня, что я только что спел. Она была для тебя. О тебе. И я знаю, что я хочу, нуждаюсь в том, чтобы ты услышал ее. Минхо обхватывает обеими руками круглые щеки Джисона. Они смотрят друг другу в глаза, и только полная луна и усыпанное звездами небо являются их свидетелями. — Я услышал тебя, — шепчет он. — Я услышал твои чувства через песню, — на этот раз у Минхо перехватывает дыхание. — Можно я тебя сейчас поцелую? — Я не знаю, почему ты спрашиваешь. И Минхо целует его, притягивает к себе и смеется, когда их рты жадно встречаются. Он чувствует, что слезы, которые он остановил раньше, наконец-то потекли по его щекам, но ему все равно, потому что Джисон рядом с ним, и он целуется даже лучше, чем Минхо помнит. Отсутствие заставляет сердце становиться красивее, и неважно, что это отсутствие длилось всего неделю. — Что это значит? — прошептал Джисон, когда они отдалились, хотя и с трудом, но их носы все еще были достаточно близко, чтобы соприкоснуться. — Я не знаю, — честно отвечает Минхо. — Но я думаю… — он глубоко вдыхает и полностью отстраняется, чтобы посмотреть прямо на Джисона. — Я думаю, нам пока стоит перестать думать о будущем. Я недавно понял, что будет лучше, если мы будем вкладывать друг в друга понемногу. Если мы хотим быть вместе, значит, мы хотим. Мы работаем над этим. Мы даем друг другу повод остаться. Джисон на мгновение задумывается, а затем улыбается. — Думаю, мне нравится, как это звучит. — Думаю, мне тоже. — Минхо. — Да? Джисон поджал губы. Темно, только лунный свет освещает пространство вокруг них, но Минхо может сказать, что он покраснел. — Это… Я не хотел пока говорить, но… — Но? — Я… я чувствую к тебе симпатию, — пробормотал Джисон. Минхо смеется, его голос звучит так очаровательно застенчиво. — Я тоже, Джисон. Я тоже это чувствую. И пока Джисон тает в его объятиях, а он — в объятиях Джисона, Минхо решает, что на данный момент именно это и важно. Чувства — вот главная инвестиция, а не время, и сейчас их в избытке, а время позволит им только расти. Стадия Пятая, думает Минхо. Только начало.