Спасение от фобии

      Завершением сеанса Арсений Попов не был доволен. А точнее был недоволен собой. Накануне он встретился с педиатром, работающим с ним на одном этаже, и одолжил на время фонендоскоп и тонометр. О шприце подумал в самый последний момент, но всё же взял и его, предварительно сняв иглу, решив, что будет неплохо, если Антон начнёт преодолевать страх с малого. Как оказалось, ошибся. Всё слишком резко вышло из-под контроля: Шастун не рискнул даже пальцем прикоснуться к медприбору, а Арсений не сумел его успокоить, и сеанс оборвался. Вина целиком и полностью лежала на психотерапевте. Если бы он не спешил, а дал Антону постепенно привыкнуть к одному, затем к другому, то столь эмоциональной реакции и вследствие внутреннего опустошения можно было избежать.       Но правда в том, что за всю свою карьеру Попов ни разу не сталкивался с ятрофобией. Подростки обращались к нему с гидрофобией, клаустрофобией, инсектофобией и всё в таком духе, но с проблемой, как у Шастуна, — никогда. За прошедшую неделю мужчина успел посоветоваться с тремя знакомыми психологами, поговорить с детскими врачами и прочитать одну полезную книгу. Однако, несмотря на предпринятые действия, проводить сеансы с Антоном всё равно было труднее, чем с другими клиентами, требовались особенная осторожность, ограничения, которые он сегодня нарушил.       Казалось бы, все люди совершают ошибки — это нормально. Но в психотерапии всё работает иначе. Стоит допустить одну лишь ошибку, и выстроенное большим трудом доверие между врачом и пациентом может оборваться, а в худшем случае состояние клиента ухудшиться. Именно поэтому Арсений Сергеевич не мог утешить себя классической фразой. Нужно понаблюдать за Антоном в четверг и, главное, правильно провести встречу. Сеанс № 3. Торопливое отношение к исцелению. Провал на грани успеха.

***

      Я всё загонялся из-за того чудовищнейшего шприца. Если днём как-то удавалось сбегать от гнетущих мыслей, то ночью они выползали из своих закоулков, служивших укрытием до нужного часа. Белый потолок спальни переносил меня в уже знакомую клинику. Хотелось наконец перебороть фобию, пусть для начала просто дотронувшись до шприца, но, как всегда, не получилось. Это я слабый, или фобия настолько сильна, и другой бы на моём месте тоже не справился? Непонятно.       Собственно, помимо этого, покоя не давала главная проблема, которая никуда не делась. В группу по просьбе классной руководительницы один за другим отписывались те, кто кровь уже сдал. Я даже удивился такой оперативности своих одноклассников: ни в одних школьных мероприятиях наш класс так активно не принимал участие. Новые сообщения всё приходили и приходили, но моего там точно не будет. Я позаботился о том, чтобы ни мама, ни папа не узнали о кошмарном анализе. Действовал я, по правде говоря, очень некрасиво и признаю это. Ещё в понедельник, когда мама после работы отправилась в душ, я воспользовался моментом и стащил её телефон. Очень повезло, что всю информацию в родительский чат наша учительница скидывала вечером, как только освобождалась. Удалив все сообщения, упоминающие выданные детям направления и необходимость на текущей неделе посетить процедурный кабинет в поликлинике, которые мама, слава Богу, не успела увидеть, вернул телефон на место ровно так, как он лежал. Никто ни о чём не узнает, и я смогу спокойно жить.       Обременять Диму своими постоянными переживаниями несильно хотелось, а родители, узнав обо всех проделках своего сына, уже давно бы заперли меня дома до старости, поэтому приходилось справляться с надоедающими мыслями самому. Суета в голове настолько меня вымотала, что к четвергу я остался совсем без сил. Арсению Сергеевичу в глаза старался не смотреть, просто спокойно проследовал за ним в кабинет. Вёл он себя как обычно, но какое-то напряжение я всё равно чувствовал, и это ещё больше давило. От напитков отказался.       — Можешь лечь, если хочешь, — заметив мои ёрзанья на диване, сказал психотерапевт.       Я немного поколебался, но всё-таки снял кроссовки, лёг и опустил голову на мягкую подушку. На минуту взял игрушечного дельфина и незаинтересованно покрутил в руках. Зачем мне здесь находиться, если всё равно не смогу не бояться врачей? К уже знакомым коридорам клиники я более-менее привык, к Арсению Сергеевичу тоже, но стоит какой-либо незначительной детали измениться, появиться новому человеку, как паника вновь накроет с головой, и всё будет как прежде.       — Как себя чувствуешь, Антон?       — Нормально. — Ответ получился уж слишком тихим.       — Устал?       — Не знаю.       — Хочешь чем-нибудь поделиться?       Хочу понять, почему я такой слабый. Очевидно, Арсений Сергеевич пытался любым способом вывести меня на диалог, а я своими односложными ответами пресекал все его попытки. Обычно люди после такого сразу отворачивались, прекращая со мной общение, но Арсению Сергеевичу за это платили, мама с папой отдавали немалую сумму за сеанс, он не мог позволить себе поступить так же. В конце концов, да, он получал за это деньги, так могу ли я прямо сейчас выговориться, а не тратить впустую целый час? Меня в любом случае выслушают, какую бы глупость я ни сказал, и психом не назовут. Наверное.       — Зачем всё это? Я же не смогу избавиться от этой фобии, даже шприц не могу взять.       — Ты и не должен был его брать, — неожиданно донеслось до меня.       — Почему? Вы бы тогда его не принесли.       — И мне не стоило этого делать. Уверен, ты знаешь пословицу: «Поспешишь — людей насмешишь». В нашем деле так же. Ты не взял шприц и всё правильно сделал, так и должно было быть. Всё хорошо, Антон.       — Плохо, — огрызнулся я. — Какой смысл тогда во всём этом?       — Ты не намерен продолжать наши встречи?       — Да я не про это-о, — раздражённо выдохнул. Повернулся на бок и уткнулся лицом в спинку дивана. — Не знаю… Устал просто. Ещё и та… — едва не проболтался про анализ, но вовремя остановил себя. — А, неважно.       Уж без понятия, как Арсений Сергеевич отреагировал на мой выпад, но спустя минуту тишины он встал, сделал несколько шагов, а затем до меня донёсся звук открывающегося ящика стола, какое-то шуршание, и ящик опять закрылся. Снова от любопытства, лёгкого страха к неизвестному предмету в кабинете повернулся и уставился на психотерапевта. В руках у него был… альбом, размером больше стандартного; коробка цветных карандашей и ещё одна такая же, но вроде не с карандашами. Я принял сидячее положение, а Арсений Сергеевич присел рядом со мной.       — Я не планировал сегодня предлагать тебе данный метод, — сказал он, — но нам не следует идти дальше, пока не разберёмся с твоим сегодняшним состоянием. Возьми, пожалуйста.       Я перенял у него из рук альбом (формата А3, наверное, да), и следом передо мной на столе оказались карандаши и восковые мелки.       — Слышал про арт-терапию?       — Слышал.       Слышал, читал, смотрел. Но не понимал, как она помогает. Я не сторонник всех дыхательных практик, рисунков, того же гипноза. Если дыхательные упражнения мне время от времени и помогали, то гипноз для меня был вообще странной штукой. Предложи мне кто-нибудь попробовать, я бы отказался. А рисование… Ну, не умел я рисовать, не дано. Нарисованная пятилетним ребёнком собака выглядела лучше, чем моя. Про портреты людей или пейзажи и говорить нечего — мир после того, как по нему прошёлся великан. А Арсений Сергеевич хотел, чтобы я сейчас именно этим и занялся.       — Основная цель арт-терапии заключается в гармонизации личности через самовыражение и самопознание при помощи творчества и искусства. Арт-терапия позволяет прорабатывать множество эмоций, — рассказывал психотерапевт. — Рисовать можно всё что угодно. Но, дабы не ходить вокруг да около, нарисуй, пожалуйста, свой страх, Антон.       — А-а, я не умею рисовать.       — Вовсе не обязательно уметь, Антон, — улыбнулся врач. — Я не учитель, я не ставлю оценки за работы. В данной практике не существует плохого или неправильного. Для меня важна твоя вовлечённость в работу, которая поможет нам достигнуть желаемого результата, а не твои навыки рисования. Поэтому рисуй как умеешь и, пожалуйста, не стесняйся.       — Ну ладно…       Я достал из коробки несколько мелков, занёс один из них над листом бумаги, но вдруг остановился. Понял, что совершенно не знаю, что рисовать. Как выглядит ятрофобия? Рисунок шприца, а сверху надпись «ужас»? Врач со зловещей улыбкой?       — А что мне рисовать?       — Смотри, Антош. Каждый страх изображает по-разному. У кого-то это линии, создающие фигуру, у кого-то человек или животное. А кто-то рисует травмирующее событие из жизни. Опираясь на своё внутреннее состояние, постарайся перенести на бумагу образ фобии, который сидит у тебя в голове. Можешь даже не думать, просто води мелком по чистому листу, а уж что-нибудь да нарисуется. Хорошо?       Я кивнул, уже примерно представляя, что буду изображать.       — Отлично. Тогда глубокий вдох, выдох, и приступай.       Покрутив в руке мелок, я снова склонился над альбомом, но через секунду выпрямился. Взглянул на Арсения Сергеевича. Он прокашлялся и поправил воротник рубашки.       — Прости, мне выйти?       — Нет, — моё спешное мотание головой. — Можете смотреть.       Множество фиолетовых и чёрных линий заполнили края бумаги. Это действительно тот раз, когда выражение «рука творит сама» подходило как нельзя кстати. Правда, тело бросило в дрожь. В голове был полный бардак, и я просто запечатлял его в альбоме. В центре вырисовывались очертания огромного монстра в шапочке с красным крестом, а в уголке сидел крошечный человечек, на которого сверху капала красная жидкость. Однажды мне приснился похожий сон. Это было давно, наверное в возрасте девяти лет, но тот кошмар отчётливо помню до сих пор. Я, в облике шести-семилетнего ребёнка, кричал, срывая голос, плакал и убегал по коридорам какой-то старой заброшенной больницы от чудовища, стремившегося меня поймать. Клянусь, настолько сильных эмоций во сне я никогда не испытывал. То моё пробуждение сопровождалось криком, и, пока родители крепко обнимали, сознание ещё пару минут не могло понять, где находится. С того момента более яркие (в самом плохом смысле слова) сновидения меня больше не посещали.       Меня передёрнуло от ужасных воспоминаний. Организм начал заново переживать уже произошедшее. На глазах выступили слёзы. Я чуть выпрямился, чтобы не расплакаться прямо сейчас. Боковым зрением видел, что Арсений Сергеевич наблюдал за мной, не говоря ни слова. Ещё пара штрихов. Рисунок по сути состоял всего из четырёх цветов: чёрного, фиолетового, тёмно-синего и красного. Тёмный фон, тёмный силуэт существа, чёрный человечек. Красный мелок потребовался только для двух вещей: капель крови и зрачков монстра. Я попытался сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться, но попытка оказалась неудачной. Вдох получился рваный и больше похожий на всхлип. Ещё раз прошёлся чёрным мелком по всей бумаге и, отложив его, встряхнул альбом. Глаза у монстра были страшными. Очень страшными. Одинокая слеза намочила маленького человечка, который один своим видом выражал смертельный страх.       — Всё, — произнёс хрипло, протягивая рисунок психотерапевту.       Пусть забирает. На него я не смотрел, потому что боялся, что расплачусь сильнее. Но так и продолжал сидеть с вытянутой рукой: врач почему-то ничего не брал.       — Ну!       Рукавом свободной руки я утирал скатывавшиеся по щекам слёзы. Да что это со мной? Неужели всё из-за какого-то рисунка?       — Антош.       Арсений Сергеевич наконец забрал у меня альбом и, по-моему, переложил на стол. Его рука опустилась мне на спину. Рядом с собой я услышал глухой звук, — диван немного прогнулся, — и Арсений Сергеевич уже полностью обнял меня. Объятья были бережными, возникшая неловкость исчезла, не успев и появиться.       — Простите… — Всхлипы всё не прекращались.       — За что мне тебя прощать, Антош?       — Я не знаю, почему плачу. Это… это…       — Слёзы — нормально явление, Антон. В арт-терапии люди очень часто высвобождают через них свои эмоции. Выходит весь негатив, страх, идёт процесс исцеления.       — Мне не нравится.       — Знаю. Заставь себя сейчас как следует поплакать. Увидишь, как потом легче станет. Хочешь, оставлю тебя?       Я замотал головой и сильнее прижался к Арсению Сергеевичу. А это вообще разрешено? Врачебная этика позволяет? Хотя мне, честно сказать, было без разницы, кому сейчас что позволено. Рёв рвался наружу, и оставаться одному в такой ситуации — плохая идея.       С ощущением времени у меня не очень, но прошло, наверное, минут пятнадцать, прежде чем кабинет погрузился в полную тишину. Мои шмыганья носом уже прекратились. Психотерапевт всё ещё не выпускал из объятий, гладя по спине и голове. Чувство приятной пустоты разлилось внутри.       — Как ты? — поинтересовался Арсений Сергеевич.       — Нормально, — голос слабый и хриплый.       — Нам с тобой нужно закончить, Антош. — Он потянулся к листу бумаги. — Расскажешь мне немного о своём рисунке?       А чего мне стоит, я рассказал. Вкратце, не вдаваясь в подробности.       — …Мне, наверное, просто было очень страшно. Кроме страха ничего не чувствовал.       — Сейчас твой страх такой же?       — Он… Не знаю. Странно как-то.       — Знаешь, после практики такие рисунки обычно уничтожают. Рвут, мнут, делают что хотят, — объяснял врач. — Так к людям приходит осознание, что они сами хозяева своих фобий, эмоций и их проявлений. Что ты хочешь сделать со своим творением?       Какое-то время я молча смотрел на изображение монстра. Сейчас уже боялся куда меньше, но не понимал почему. Может, все силы полностью иссякли, и поэтому никакой реакции не было. А может, нет.       — Заберите его. Пожалуйста.       — Ничего не хочешь сделать?       — Нет.       Аккуратно вырванный из альбома рисунок отправился вместе с ним в ящик стола. Арсений Сергеевич налил мне воды, и я опустошил весь стакан.       — Раз ты принял такое решение, Антон, — теперь он занял место в своём кресле, — давай на сей раз у тебя будет домашнее задание?       Заинтересовало.       — Преодолеть барьеры всё равно необходимо, потому я попрошу тебя нарисовать ещё один рисунок. То, как ты побеждаешь того монстра или делаешь его добрым. Понимаешь, о чём я? — получив кивок с моей стороны, продолжил: — Полная концентрация на процессе и своих внутренних ощущениях. Помнить, что любая эмоция — норма. Плакать, смеяться можно и нужно.       — Это обязательно?       — Желательно. И в понедельник принеси его, пожалуйста.       — Ладно.