Спасение от фобии

      Арсений Сергеевич проводил Антона и, вернувшись в кабинет, решил ещё раз взглянуть на рисунок. Монстр был поистине пугающим. Даже у него, взрослого человека с вполне себе высокой психологической устойчивостью, от вида его по спине бегали мурашки, а что уж говорить о ребёнке. Антон неслабо так поплакал сегодня, что являлось хорошим знаком. На сеанс он пришёл совсем измождённым и замкнутым. Психотерапевт подумал, что ошибка в понедельник была роковой и теперь выкарабкаться из этой ямы, улучшить состояние подростка будет донельзя трудно. Однако домой Шастун отправился по-прежнему уставшим, но с каким-то видимым облегчением. В какой-то момент Арсений засомневался, нужно ли обнимать Антона, не ухудшит ли такое его действие нынешнее положение, и ещё много вопросов, начинающиеся с «А вдруг…», вертелись в голове, но после недолгих раздумий он всё же заключил его в аккуратные объятья, так, что мальчик мог легко из них выбраться при желании. Но Антон не сопротивлялся, наоборот, сам прильнул к мужчине и на удивление, не стесняясь, плакал ему в плечо. Это полезно, это хорошо, и после такого работа должна пойти легче.       Больше, конечно, озадачило, почему с рисунком Антон ничего не сделал. С его-то характером и отношением к своей фобии монстр должен был быть в лучшем случае порван, а в худшем — сожжён. Другое дело, что он хотел как можно скорее убрать несчастный лист из поля зрения и от изнеможения больше никаких ярких эмоций до завтрашнего дня не испытывать. Ладно, это тоже, возможно, к лучшему. Арсению Сергеевичу было любопытно посмотреть, как подросток выполнит домашнее задание и как же чудовище будет выглядеть и какие чувства вызывать, когда станет добрым.       Имелась ещё одна деталь, которую Попову удалось подметить. Последние два сеанса Антон словно переживал из-за чего-то, не связанного с их встречами. Это его начало незаконченной фразы «…ещё и та…» только подкрепляло догадки. Но, что давило на юношу за пределами клиники, Арсений не знал, и оставалось лишь гадать. Может, дома или в школе что-то не ладилось. А может, врач вообще зря обратил на это внимание, и всё было хорошо — такое тоже могло быть. Во всяком случае, интересоваться у самого Антона не стоило. Если что-то и было, Шастун старательно хранил это «что-то» в секрете, хоть сегодня почти и проболтался. Поскольку Арсений всё прекрасно видел, «спросить» значило излишнее вторжение в жизнь клиента, которое в данной ситуации было не к месту и которое точно никто не оценит. Был, конечно, вариант побеседовать с Майей Олеговной, но… нет, не подходит. Тайна с тем же успехом могла скрываться от родителей, а подставлять Антона тем более не хотелось. Захочет — расскажет сам, такая возможность дана. Не захочет — ладно, ничего страшного. В конце концов, при худших обстоятельствах люди всегда ищут помощи, пусть и не все отдают себе в этом отчёт. Успешное проведение арт-терапии. Слёзы как проявление страха и раскрепощённости.

***

      В субботу, ближе к вечеру, сделав все заданные на понедельник уроки, откопав в ящике стола цветные карандаши и школьный альбом с прошлого года, где ещё было несколько чистых страниц, я отправился в парк неподалёку от дома. На улице свежо, солнце постепенно скрывалось за холмом, оставляя после себя оранжевые полосы на голубом небе. Именно пейзаж вытащил меня из четырёх стен. Часто у людей от подобных красивых видов просыпалось вдохновение, а я как раз понятия не имел, как «задобрить» монстра из моей головы. Сердце ему рядом, что ли, подрисовать или просто улыбку?       Субботний вечер — кто-то вышел на пробежку, кто-то прогуливался с друзьями или с семьёй, а кто-то с домашними животными. Даже увидел мальчика с котом. Пришлось пройти в дальнюю часть парка, чтобы скрыться от большого количества посторонних взглядов. Присел на скамейку.              Чистый лист передо мной, карандаш в руке (на сей раз довольно яркий фиолетовый цвет, ведь рисунок вроде как должен получиться позитивным), но идей нет никаких. Постукиваю обратной частью карандаша по альбому, оглядываясь вокруг. Вдалеке у пруда женщина с ребёнком кормят уток. Нарисовать монстра в виде утки? Нет, его длинный клюв будет пугать в разы сильнее. А вот мысль превратить монстра в малыша казалась неплохой.       Я набросал несколько линий, изображая силуэт, но по сравнению с первым рисунком теперь он гораздо меньше. Снова поднял глаза. Мама с сыном уже успели уйти, но зато появился кое-кто другой. Не думал, что мы встретимся за пределами тринадцатого кабинета клиники. Арсений Сергеевич направлялся в мою сторону, а перед ним на поводке шёл взрослый далматинец. Простая футболка на мужчине смотрелась для меня непривычно, на работе он всегда в рубашках с длинным рукавом, а иногда и в пиджаке сверху. Честно, здороваться не хотелось, чувствовал себя некомфортно. Ну ещё бы, это как встретиться с учителем на улице во время летних каникул. Однако психотерапевт на меня почему-то не смотрел, хоть расстояние между нами стремительно сокращалось. Он не собирается мне ничего говорить? Где-то я слышал, что психологи в общественных местах не имеют права первыми заводить диалог со своими клиентами, потому что это нарушает конфиденциальность встреч. Может, сейчас дело в этом? А мне же тоже необязательно здороваться?       — Здравствуйте, — всё-таки выпалил я, когда Арсений Сергеевич поравнялся со скамейкой.       Он взглянул на меня и слегка улыбнулся.       — Здравствуй, Антон.       Собака громко гавкнула, упёрлась лапами мне в колени, из-за чего альбом упал на землю.       — Бим, нельзя! — строго сказал Арсений Сергеевич, и пёс с виноватым видом сел на асфальт.       Почему нельзя? Зачем его ругать, он же ничего плохого не сотворил. Да, я испугался немного, но всё же хорошо.       Психотерапевт, подняв и отряхнув альбом, передал его мне.       — Прости, пожалуйста, он обожает новые знакомства.       — Привет, Бим. — Я протянул руку, пёс её предварительно обнюхал, а после разрешил себя погладить. — Он знает команды?       — Знает. Много.       — Бим, дай лапу.       Он высунул язык и вложил свою правую лапу в мою ладонь. Меня данное зрелище улыбнуло. Затем Бим поочерёдно выполнил названные мной команды по типу «сидеть», «лежать», «кувырок». Многие собаки умеют подобное, но такого чёткого выполнения команд в их исполнении я ещё не видел.       — Рисуешь? — спросил Арсений Сергеевич, кивнув на раскрытый альбом.       Из груди вырвался тяжёлый вздох.       — Я не знаю, как сделать, чтобы он получился не злым. Монстр — он и есть монстр.       — У тебя ещё есть время до понедельника, Антон, не нужно себя сейчас заставлять.       Я закрыл альбом, опустил голову.       — Не хочешь поиграть с Бимом? Он любит приносить палку, — предложил врач, видимо решая меня приободрить.       Мы отошли на газон, и я подобрал небольшую толстую палку. Арсений Сергеевич отцепил поводок от ошейника. Пёс радостно залаял и запрыгал вокруг меня, гипнотизируя взглядом новую игрушку. Только стоило мне замахнуться, Бим сразу подрывался с места, даже не посмотрев, куда полетит палка, из-за чего ему то и дело приходилось менять маршрут, чтобы поймать её. Психотерапевт так обманывал своего питомца: замахивался, а когда Бим убегал, прятал палку за спину. Пёс разворачивался и в недоумении глядел на хозяина. Было забавно.       Бим принёс палку, которую я по сути должен был забрать и кинуть ещё раз, но он вцепился в неё зубами, не отдавал. Решил, что ему хочется сменить игру, поэтому начал тянуть собачью игрушку на себя. В один момент пёс резко разжал челюсти, а я не сумел удержать равновесие и плюхнулся на мокрую траву. Неприятно. Бим запрыгал вокруг меня.       — Он специально? — спросил я, обиженно глядя на пса.       — Он играет. Не сердись на него, — улыбнулся Арсений Сергеевич. Протянул мне руку и помог встать. — Не ударился?       Я помотал головой и отряхнул джинсы. Синяк точно будет. И джинсы придётся стирать. Но злиться на собаку было… глупо. Бим, присев рядом, уткнулся носом мне в ногу. Наверное, извинялся. Мило.       Вдруг меня осенила интересная идея для моего рисунка. В деталях представил картинку нового монстра, испытывая рвение поскорее пойти осуществить задуманное, пока образ не улетучился.       — Я пойду рисовать.       Арсений Сергеевич улыбнулся и одобрительно кивнул.       — Хорошо. Мы с Бимом поедем домой, долго гуляем. Уже темнеет, постарайся долго не засиживаться.       Я попрощался и с психотерапевтом, и с Бимом, лизнувшим мне руку на прощание. Длинный поводок снова оказался прикреплён к ошейнику, и мужчина с питомцем удалились в сторону парковки. Значит, приехали на машине. А я-то подумал, что мы живём недалеко друг от друга.       Вернувшись на скамейку, сразу взял карандаш и дорисовал маленького монстрика. Улыбка получилась широкая, доброжелательная, с не такими острыми зубами, как у прошлого. На голове нет ни медицинской шапочки, ни рогов, только… уши. Да, собачьи уши, как у далматинца — белые с чёрными пятнышками. И нос собачий, небольшой, аккуратный. Глаза не красные, а нежно-голубого оттенка, отчего больше не казались злыми. Не сдержал смешок, глядя на своё творение. А я вдобавок ко всему ещё и плохо рисую, поэтому выглядело это всё очень смешно и совсем не страшно. Фон заполнился жёлто-оранжевым цветом в тон вечернему небу. Нет, ну правда, очень смешной рисунок! Дети такие в начальной школе рисуют, когда учителя просят изобразить несуществующее животное. Спасибо за вдохновение, Бим.       Прежде чем отправиться домой, сфотографировал лист и отправил Диме, подписав сообщение как: «Моя ятрофобия в параллельной вселенной». Присланные в ответ смеющиеся смайлики сказали всё за него. Я и хотел, чтобы он посмеялся вместе со мной. Дмитрий Позов • 18:29 • Как ты до такого додумался?

Антон Шастун • 18:30 •

С собакой психотерапевта поиграл, встретились в парке.

А далматинцы умные же, да? Просто этот какой-то слишком игривый, я себе бедро чуть не сломал.