Спасение от фобии

Автомобильная дверь захлопнулась. Несколько секунд прошли в тишине. Мужская рука взметнулась в воздухе, собираясь с размаху стукнуть по рулю, но что-то заставило остановиться в паре сантиметров от него. Арсений с тяжёлым вздохом упал лбом в сложенные на руле ладони. Что вообще только что было? Что он наделал? Зачем? Он ехал сюда с одной единственной целью: помочь Антону, а ни в коем случае не навредить и не разрушить всё то, что они совместными усилиями строили на протяжении нескольких недель. Он боялся, что визит скорой медицинской помощи своей инъекцией жаропонижающего испортит всё к чертям, но чем же тогда сам Арсений оказался лучше? Мысль, что с уже хорошо знакомым ему психотерапевтом Антон согласится и на простой осмотр, и на укол, оказалась ошибочной. Изначально всё шло настолько неплохо, огромный прогресс юноши в терапии придавал такой уверенности, что Попов совершенно позабыл, как Шастуна всегда триггерило одно лишь упоминание медицинских процедур, особенно где используются иглы. Добровольное согласие Антона на укол после длинной, убедительной (как показалось врачу) речи так обрадовало, что заставило отодвинуть странность столь быстрого решения на второй план, а странное поведение списать на далеко не самые приятные для подростка условия, в которых он находился. Конечно, он бледный и смотрит в одну точку только потому, что волнуется, правда, Арсений? Попова, похоже, ничуть не смутили прошлые попытки бегства Антона, и идея оставить его в одного в комнате показалась совсем неплохой. Придурок, а не психотерапевт — вот ты кто. Даже Майю Олеговну одолело огромное сомнение, когда Арсений пришёл на кухню и заявил, что Антон согласился на инъекцию. — Арсений Сергеевич, вы уверены, что Антон именно согласился? Я понимаю, что вы с ним работаете, но это же на него совсем не похоже… — пробормотала Шастун, на секунду бросив взгляд на дверной проём, ведущий в коридор. Выгляни она в коридор чуть раньше, в глаза бы ей бросился сын, на цыпочках крадущийся вдоль стены. — Да, Майя Олеговна, согласился, — не отвлекаясь от приготовления лекарства, кивнул психотерапевт. — Антон борется, он молодец… Только вернувшись в комнату с приготовленной инъекцией и уставившись на пустую кровать, Арсений понял, что Антон пока что непроизвольно борется лишь со здравым смыслом. Сначала он испугался, что подросток раздетый убежал на улицу, но сапоги ровно стояли на обувной полке, а входная дверь закрыта изнутри. Психотерапевт, безусловно, старался сохранять спокойствие, несмотря на то, что состояние пропавшего ребёнка заставляло изрядно переживать, хоть и гораздо меньше, чем Майю Олеговну. Одновременно со всей этой суматохой приходилось успокаивать и её. Только когда пропажа нашлась, — перепуганный подросток, спрятавшийся за бежевым пальто, что гуляла лишь одна стопа, которую Арсений заметил совершенно случайно, — он почувствовал, что вновь контролирует ситуацию. Но вид Антона помешал восстановить внутреннее равновесие до конца. Красные щёки, как у секунду назад побывавшего на морозе человека, глаза, слабые посапывания и озноб, который был заметен даже с расстояния. Вызови психотерапевт скорую даже в этот момент — это бы всё равно ничего не изменило, он бы всё равно остался плохим, как сейчас. Поэтому отступать было некуда, а медлить нельзя. Врач сумел убедить измотанную, всю на нервах Майю Олеговну пойти в гостиную, зная, что без её присутствия договориться с подростком будет легче. Дети всегда ищут защиты у родителей. Однако ничего подобного. Попов пытался уговорить Антона сделать укол добровольно, но фобия в совокупности с его упрямством невероятно мешала. Через секунду после первого же упоминания об уколе Арсений превратился для Шастуна в чудовище. В того монстра, который был нарисован на одном из первых сеансов и с тех пор хранился в ящике стола в кабинете. Обман был крайней мерой. Честно говоря, никто не ожидал, что этот детский трюк сработает, подросток сам себя сдал, переступив порог кладовой. Дальше вернуть его, ослабленного, в комнату не являлось проблемой. Единственное, у Майи Олеговны сердце кровью обливалось, когда она слышала отчаянные крики сына. Но она тоже понимала, что сейчас так надо. Очень часто у Арсения ёкало сердце, когда он видел разбитое состояние своих клиентов. Всегда, если говорить откровенно. И в этот раз ему казалось, что оно просто выскочит из груди: Антон плакал так горько, выглядел так жалко. Ужаснее всего, что психотерапевт прекрасно понимал почему. Потому, что Шастун боялся медицинских манипуляций, — да, но это лишь сорок процентов от всего горя. Все отношения строятся на доверии. Без доверия вы друг другу чужие. И сегодня этот важный критерий взаимоотношений разрушился на глазах, всего полчаса назад. Сперва просто надломился, а ещё немного погодя канул в небытие. Поэтому-то подросток так надрывно ревел: он боялся Арсения Сергеевича, когда-то доброго и понимающего, каким себя изначально зарекомендовал мужчина, больше, чем шприца на стеклянном блюдце. Боялся и злился. Вполне возможно, правда, ненавидел. Предательство — одно из наихудших явлений в нашем мире. Когда Антон отпрянул, Арсений понял, что это в каком-то смысле конец. Он пожелал оставить юношу ненадолго одного, чтобы тот хоть немного пришёл в себя. А вернувшись, услышал в свой адрес крайне неприятную, но вполне понятную в данных обстоятельствах фразу. Было… немного больно. Даже психотерапевту с крепкими нервами. Но спорить он не имел права: Шастун высказал то, что думал. Пусть, конечно, по большей части на эмоциях. Понятно, что завтра утром он посмотрит на всё трезвым умом и сумеет подобрать другие, более мягкие слова, но с тем же смыслом. Но сегодня Арсений мог лишь пожелать Антону скорейшего выздоровления и, оставив на тумбочке тарелку свежих мандаринов, без доли обиды, с тягостным чувством вины покинуть подростковую комнату. Перед уходом он вновь постарался успокоить Майю Олеговну, попросил прощение за не самую выдающуюся помощь и дал некоторые рекомендации касаемо лечения, разрешив звонить, если возникнут вопросы. Надо было вызывать скорую, и дело с концом. Арсений отворил входную дверь и шагнул в квартиру, кинув ключи на тумбочку. Очень хотелось просто рухнуть без сил, но позволить себе этого он не мог, даже по характеру. В ту же секунду из гостиной с громким приветствующим лаем выбежал Бим. — Привет, дружок, — опустившись на корточки перед питомцем, со слабой улыбкой поздоровался мужчина. Бим, очевидно, почувствовав бурю в душе хозяина, вмиг успокоился, уткнувшись носом в человеческую ладонь. — Кажется, мы с тобой потеряли одного из друзей. Я виноват. Плохой из меня специалист… — Попов любяще погладил своего слушателя, а Бим тихонько заскулил. — Пойдём-ка прогуляемся. Ты, небось, заскучал здесь… Прогулка способна подсказать решение многих проблем. Найдётся ли выход из этой ситуации?

***

Воспоминания вчерашнего вечера одолели сразу, как только я открыл глаза. Если честно, поначалу всё это казалось сном, потому что ничего другого мне и не приснилось. Видимо, от сильной усталости. Приподнялся на локтях, оглядел комнату в поисках хоть какого-то признака, что Арсений Сергеевич здесь был. Но ничего не нашёл. Тарелки с мандариновыми дольками не было. Как позже выяснилось, её унесла мама. Она же и подтвердила, что психотерапевт «заглядывал в гости». Мне не хотелось ни с кем говорить. Охваченный противоречивыми чувствами, пытался проанализировать случившееся. Поначалу ощутил стыд за свою истерику. В следующую минуту подумал, какого это чёрта вообще стыдиться должен я? Пусть стыдно будет ему! За некомпетентность, эгоизм, предательство… Справедливы ли мои слова о ненависти? Они ужасны. Я знаю, как подобное ранит человека. Но справедливость их никуда от этого не исчезает. Я злился и теперь даже честно по отношению к себе отмечал, что вчера испытывал неподдельный испуг, глядя на Арсения Сергеевича. Вид его казался… зловещим, как в фильме ужасов. Однако весь этот страх остался в прошедшем дне; новый день отказался нести с собой такое отрицательное чувство. Возможно, это лишь вопрос времени, но именно сейчас облик психотерапевта меня не пугал. Скорее, очень сильно разочаровывал. Наверное, влияли также ранее подаренная им доброта, которой за короткий срок было так много, чтобы его кошмарный поступок не сумел её полностью затмить. Папа в моём присутствии никак не высказывался о случившемся, хотя мама наверняка рассказала ему всё от и до. Сама она щекотливую тему не поднимала. На неё обиды у меня не было. Не получилось отыскать внутри даже намёка на что-то подобное — Арсений Сергеевич мог наплести всё что угодно, я ведь тоже верил всем его фразочкам. Мама по-прежнему заходила проверять меня, интересовалась самочувствием, поила тёплым морсом и давала какие-то новые лекарства. — Арсений Сергеевич посоветовал, сказал, что очень действенные, — промолвила она. Я промолчал. Что ж он уколы не посоветовал? Тоже ведь, по его мнению, очень действенно. Конечно, мама отменила сеанс у психотерапевта и в понедельник. Арсений Сергеевич пару раз зачем-то звонил узнать, как мои дела и здоровье. Беседовать с ним я, разумеется, не собирался, все разговоры вела мама. Он хоть понимал, что всё испортил? Или совершенно не видел здесь своей вины? Мне, если честно, хотелось спросить это у него лично, глядя в глаза. Высокая температура меня больше не беспокоила. Все показатели в тридцать восемь и восемь удавалось сбить таблетками. Наверное, потому что я больше не переживал, мне было всё равно. От боли в горле хорошо помогали новый обезболивающий спрей и полоскание. Частота приступов кашля постепенно сократилась, я мог спокойно спать по ночам, не вскакивая от ощущения того, что вот-вот задохнусь. В основном я спал и днём, но, когда сделать этого не удавалось, читал какую-нибудь научную литературу, на которую меня вдруг потянуло, или разбирал пропущенные темы по химии. Уже задумывался в следующем году сдавать химию и биологию — предметы, которые мне невероятно нравились, пока толком не зная, куда пойду с таким набором. Просто впечатляющие науки. С родителями контактировал мало, зато с Димой общался каждый день. Я поведал ему о деянии психотерапевта. Здесь он безоговорочно занял мою сторону, не стал защищать Арсения Сергеевича. Правда, один раз осторожно обронил фразу, что Попов наверняка просто хотел помочь, но вышло всё вот так плохо. Вину с него это никоим образом не снимает, но можно попробовать представить себя на его месте. На такое полупредположение я шумно выдохнул. Поз всегда смотрел на вещи здраво, без эмоций, объективно оценивал ситуации, что впечатляло и заставляло хоть немного прислушиваться к его советам. И поверить в то, что Арсений Сергеевич действительно хотел лишь помочь, я мог без труда; ведь он несколько недель только этим и занимался. Однако больше волновало то, как именно он решил помочь. Да, меня мучила очень высокая температура, опасная для жизни, и необходимо было предпринимать какие-то меры — теперь я это прекрасно понимал. Но почему именно он должен был их осуществить? Он ведь лучше всех знал о моём состоянии. Нет, ставить себя на его место не желал. Слишком велики чувства… обиды и предательства, которые Арсений Сергеевич оставил после себя. Через десять дней я полностью выздоровел. Встал вопрос о посещении педиатра с целью получения справки для допуска к урокам. Но идти в больницу категорически отказался, несмотря на все уговоры мамы, знакомые угрозы папы — их классическая схема. Хороший и злой полицейские. Уже не страшно и даже не смешно. Здесь снова нарисовался Арсений Сергеевич. Казалось, для мамы он стал сверхчеловеком, способным подсказать, как действовать с «непослушным Антоном», словно его мнение было для меня авторитетом. Ещё две недели назад так оно и было, но теперь он просто зря тратит деньги на телефоне. Психотерапевт предложил нам приехать в клинику и зайти к уже знакомой мне Ангелине Николаевне. Это великодушное предложение я тут же отверг. Я не хотел видеть ни одного человека в белом халате; не хотел, чтобы они прикасались ко мне и вообще находились рядом. Ещё больше не мечтал о встрече с психотерапевтом. По итогу все плохие. Монстры, которые волей-неволей причиняют вред, иногда даже, уверен, получая удовольствие, глядя на смущённого человека. Как ни крути, справка была необходима. Как сказала мама, Арсений Сергеевич договорился, и на следующий день она забрала её сама, моего присутствия не требовалось. Были написаны диагноз, даты пропусков занятий и подтверждение о выздоровлении. Наверное, это лучшее, что напоследок мог сделать для меня Арсений Сергеевич; потому что на вопрос мамы, пойду ли я в понедельник на сеанс, ответил, что скорее позволю сделать мне в школе две прививки, чем ещё раз туда явлюсь. — Антон, ты готов прервать терапию? — со строгостью и волнением в голосе вопросила она. — Я готов её закончить, — бросил едко и попросил покинуть мою комнату. В понедельник отправился на занятия. На уроке биологии учительница поинтересовалась, кто из нашего класса нацелен поступить на медицинский факультет, и несколько одноклассников подняли руки. Я усмехнулся про себя. Промелькнула мысль, что тогда, в будущем, шарахаться от них начну будь здоров. На самом деле, фобия сама по себе не так плоха, я почти научился с ней уживаться. Было глупо полагать, что смогу с ней справиться, но ещё глупее было верить, что мне в этом помогут. Больше такой ошибки я не допущу.