Спасение от фобии

      Раньше, стоило только температуре пересечь отметку в тридцать семь градусов, я умолял всё живое и неживое, чтобы она не поползла выше. Сегодня же внутри чувствовалось лишь лёгкое опасение по этому поводу. Была уверенность, что жар обойдёт меня стороной, но позже стало известно о её неподлинности.       Мама тревожно вздохнула, посмотрев на ртутную полоску, остановившуюся на тридцати девяти и двух, а её раздумывающий взгляд сказал всё за неё — она хотела звонить в скорую медицинскую помощь. Из последних сил я старался хоть как-то строить предложения и в конце концов отчаянно выдал, что ещё одну такую встречу с врачами просто не выдержу. Мама в свою очередь тоже уговаривала, объясняла, но в итоге принесла мне таблетку, попросив немного поспать. Не сказать, что у меня это получилось. Я то и дело просыпался не только из-за сильной головной боли, но и из-за боли в горле, которая лишь усиливалась благодаря сухости во рту; даже тёплый чай не помогал. Кашель словно душил. Мурашки бегали по моей коже, а у меня ещё и забрали тёплое одеяло, вручив взамен тонкую простыню…       Позже пришла мама, потрогала мой всё ещё горячий лоб и снова удалилась. Через мгновение услышал, как она разговаривает по телефону. Слова разобрать не мог, потому что дверь в комнату была прикрыта, заглушая звуки. Уж не знаю, с кем она говорила, но по возвращение просто принесла мне новый холодный компресс на лоб и заявила, что в этот раз скорую вызывать не будем. У меня с души будто камень упал! Наверное, таблетка всё-таки потихоньку действовала, мне вот-вот должно было стать лучше, раз уж мама приняла такое решение. Теперь, когда угроза отступила, я мог спокойно попробовать вздремнуть.       Однако сон мой продлился недолго. Не знаю, что именно меня разбудило: головная боль, которая по ощущениям стала в два раза сильнее, или чей-то приход к нам в квартиру. Кто-то пришёл? Папа на работе, он не мог прийти настолько рано… А гостей мама с болеющим сыном бы точно не позвала. Но я отчётливо слышал хлопок входной двери и, помимо маминого голоса, ещё какой-то мужской… Мне не могло это казаться, разве что температура тела стала совсем запредельной и начались галлюцинации.       Я прислушивался к разговору в коридоре, сквозь стекло в двери пытался различить силуэты. Увидел, как дверь в ванную открылась, донёсся тихий шум воды, — кто-то мыл руки. Обрывки маминых фраз, в которых фигурировало моё имя, и ответ незнакомца «всё будет хорошо, не волнуйтесь». Причём нотки в голосе гостя настолько знакомые, что меня аж раздражали мои безуспешные попытки вспомнить, кому он принадлежит. Мозг в данных критических условиях извлёк из ящиков всю информацию и разбросал по всем закоулкам разума.       На мгновение прикрыл глаза, а распахнул их уже одновременно с медленно открывающейся дверью. Сначала решил, что это правда шутка, галлюцинация, странный сон, какие обычно бывают во время болезни. Но на пороге моей комнаты стоял Арсений Сергеевич, и, похоже, это было реально. Он аккуратно прикрыл за собой дверь. Чёрная водолазка, наполовину закрывающая шею, идеально сочеталась с его кожаной сумкой в руке. Со словом «стиль» он определённо на «ты».       Заметив, что я не сплю, смотрю прямо на него, Арсений Сергеевич слабо улыбнулся.       — Здравствуй, Антош, — ласково произнёс он. Спросил, можно ли ему присесть. Получил от меня, ничего не понимающего, положительный кивок, пододвинул компьютерное кресло на колёсиках ближе к кровати. — Чего ты? Не рад меня видеть? — усмехнулся психотерапевт на немой вопрос, который, видимо, так явно читался на моём лице.       — Рад… — тихо ответил я.       Добавить было нечего. Неожиданная встреча, очень… Он пришёл меня проведать, наверное, да, иначе зачем ещё ему здесь быть? Смешно, если Арсений Сергеевич хотел провести пропущенный сеанс.       В горле в сотый раз за день защекотало, и я зашёлся в кашле, перекатившись на бок, чтобы было попроще избавиться от этой застрявшей гадости. Когда приступ закончился, мы с Арсением Сергеевичем встретились взглядами. Смотрел он до невозможности сочувственно. Перед лицом моим оказалась кружка ещё тёплого чая, который мама оставила на тумбочке. Психотерапевт помог сделать пару глотков, а в ответ на благодарность погладил меня по плечу.       — Отходит кашель у тебя?       — Слабо очень, почти нет, — хрипло произнёс я.       Психотерапевт поджал губы.       — Смотри-ка, что я принёс. — Он потянулся к своей сумке и выудил из большого отдела… стетоскоп, продемонстрировав мне. — Откопал дома… Лежит ещё со времён моего освоения общей врачебной практики.       — А зачем?       — Помнишь, мы с тобой аускультацию на сеансе проводили? Но тогда это был… такой пробный вариант, просто практика как часть нашей терапии, — объяснял врач, и я постепенно догадывался, к чему всё шло. — Сейчас же мне бы послушать тебя по-настоящему, на всякий случай, раз уж более опытного специалиста мы вызвать не можем. Кашель твой чересчур уж сильный… Позволишь? Это не больно, всё один в один, как в прошлый раз. Хорошо, Антош? — Не знаю, что мною движило, но я согласно кивнул, прежде чем успел обдумать сказанное. Лицо Арсения Сергеевича озарила одобрительная улыбка. — Замечательно. Попробуешь сесть? Сможешь?       Врач вставил наконечники стетоскопа в уши, пододвинулся на кресле вплотную к кровати, пока я, приложив немало физических и моральных усилий, откинул единственную тоненькую согревающую меня ткань и принял сидячее положение, сгорбившись, потому что так было легче. Попытался чуть приподнять края футболки, но Арсений Сергеевич мягко остановил, самостоятельно задирая одежду. Когда он почти оголил грудные железы, я протестующе замычал и намеревался опустить футболку.       — Я не смотрю, Антош, не смотрю, — успокоил он.       Психотерапевт действительно отвёл взгляд в сторону. Я поёжился от холодной мембраны, соприкоснувшейся с кожей, хоть и видел, как минутой ранее её согрели в ладонях. Стоило дотронуться до собственной руки, как на секунду ощутил жар, словно моё тело — это раскалённая печь.       — Облокотись вот так, — сказал Арсений Сергеевич и легонько надавил мне на спину, так что я уткнулся лбом ему в плечо, чтобы не было нужды совершать лишние движения и поворачиваться. Он, придерживая край футболки где-то в районе лопаток, сосредоточенно прослушивал лёгкие со спины и боков. — Веришь — нет, я даже через ткань одежды чувствую, какой ты горячий.       — Верю.       Психотерапевт закончил аускультацию и отложил прибор на край тумбочки. Вряд ли уж меня мучал бронхит или ещё что-то подобное.       — Дай я у тебя ещё горло гляну, пожалуйста.       — Да ну зачем? Оно просто красное. Наверное…       Я позволил себя послушать, да, но точно не желал, чтобы Арсений Сергеевич заглядывал мне в рот. Это… неудобно.       — Вот нам бы не наверное знать, а точно, — покачал головой врач. — Я же только посмотрю, Антош, как всегда это делали. Без шпателя даже, без ложки… Давай, открывай.       Тон его был наполнен хорошо знакомой нежностью, но присоединившаяся к ней настойчивость давала понять, что Арсений Сергеевич не предоставлял мне выбор. Он относился терпеливо, но при этом отказа с моей стороны никак не ждал.       Я вздохнул и разомкнул челюсти.       — А-а, — произнёс он, чуть склонившись, видимо ожидая от меня того же, но произносить классическую фразу я постеснялся, хоть и понимал, что врачу так будет удобнее. — Может, нам с тобой над стеснительностью поработать? Как считаешь?       Не совсем понял, шутил он или спрашивал всерьёз, но выражение лица было мягким, и уголки моих губ невольно поползли вверх, опять же, от смущения.       — Приляг… У тебя гнойники на миндалинах.       — В смысле? — опешил я, вытаращив глаза.       Попытался языком дотронуться до горла, чтобы почувствовать что-нибудь странное, неприятное. Гнойники — это же прям гной… Во рту, внутри… Это мерзко! А не опасно ли?       — Гнойная ангина, — спокойно пояснил Арсений Сергеевич. — Не слышал про такую? Поэтому глотать так больно, кушать…       — И что делать?       — Лечиться, конечно. Это несмертельно, всё хорошо. — Психотерапевта явно позабавила моя реакция. — Температура тридцать девять и два была где-то… час назад, — задумчиво проговорил он. — Давай сейчас ещё раз измерим, угу?       Мне помогли установить градусник и укрыли простынёй до самого подбородка. Действия Арсения Сергеевича наделены такой теплотой… Не только сейчас, вообще всегда. Конечно, да, родители платили немалую сумму, но в его обязанности вряд ли входит прям забота о клиенте, а уж тем более выезд на дом. Он не мог ко мне одному так относиться, наверняка ко всем детям. Был ли он таким хорошим только на работе, а в жизни совсем другим? Я не наблюдал его полноценного общения с окружающими; спросить не у кого, да и некрасиво.       Вместе с тем, как рос показатель на термометре, мозг старался найти ответ на созданные им же тревожные вопросы. Как Арсений Сергеевич собирался сбивать температуру? Она явно поднялась выше, при тридцати семи люди настолько плохо себя не чувствуют. Он даст таблетку или, может, сироп какой-нибудь? Глупо, но я намеренно гнал от себя вариант, который в данной ситуации выглядел правдивее всего. Просто не верил, что Арсений Сергеевич мог сделать нечто подобное по отношению ко мне, зная, как никто другой, о моей фобии…       Всего пять минут, и психотерапевт забрал градусник. Я просунул кончик ногтя между зубов, но пока не грыз.       — Сколько? — робко поинтересовался, когда увидел помрачневшее лицо напротив.       — Тридцать девять и семь, — тяжело выдохнул врач. Первый укус — ноготь чуть погнулся. — Послушаешь меня внимательно, ладно? Я не буду объяснять тебе, чем опасна столь высокая температура, уверен, ты сам всё прекрасно понимаешь. Поэтому нам с тобой надо её сбить до нормальных показателей, желательно как можно скорее. — Арсений Сергеевич выдержал паузу. — Есть свечи, ректальные.       Я оцепенел. Второй укус — и кусочек ногтя отлетел на кровать. Свечи — это же… ну, через… через прямую кишку, в общем… И чтоб кто-то мне это сделал… Никогда и ни за что! Умереть от температуры будет куда лучше. Но на всякий случай накрыл простынёй штаны.       — …Я знаю, что ты стесняешься, но это нисколько не больно, эффективно…       — Нет, — на удивление крайне твёрдо возразил я.       Психотерапевт несколько секунд внимательно смотрел на меня, наверное ожидая, что решение изменится.       — Ладно, — кивнул и чуть помедлил, прежде чем добавить: — Инъекция.       — Укол? — Ещё один кивок в подтверждение. Теперь внутри всё похолодело, даже высокая температура ни капли не согревала. К глазам поступила влага, и я вдруг начал злиться на всё и всех вокруг. Почему меня из раза в раз преследует то, что я ненавижу больше всего на свете? — Пожалуйста… Я не хочу… Не смогу…       — Отчего ж не сможешь? — Врач раскинул в стороны руки и потянулся ко мне.       Я замотал головой, заверещал, перекатился на другую половину кровати, подальше. Сейчас в моих глазах он был… врагом? Вот почему мама не собиралась никого вызывать: Арсений Сергеевич был готов сделать всё сам. Он мог в любую секунду сотворить что-то плохое, а силы-то не равны… В своём взгляде старался передать весь охвативший меня ужас, надеясь, что Арсения Сергеевича данная картина заставит прекратить все действия.       И это сработало. Психотерапевт, замерев, выставил руки ладонями вперёд, отодвигаясь подальше.       — Я хотел обнять… Прости, — раздалось растерянное, какое-то печальное.       Сказанному поверил, но теперь уже не доверял. Дальнейшую успокаивающую речь Арсения Сергеевича я слушал вполуха, судорожно придумывая план, как избежать укола. Сейчас психотерапевт не был другом или хорошим собеседником. Он был в роли плохого врача, который вселял страх своими намерениями. Не думал, что всё, над чем мы работали последние недели, улетучится так быстро… И уж точно представить себе не мог, что Арсений Сергеевич когда-нибудь захочет сделать столь ужасную вещь по отношению ко мне… Разве я должен доверять хоть кому-то из медицинского персонала после такого предательства?       — …очень быстро. Что скажешь? — вопрос вывел из транса. Психотерапевт смотрел выжидающе.       — Хорошо…       Ответ мой прозвучал совсем тихо, неуверенно, но на лице Арсения Сергеевича я впервые увидел столь ярко выраженное удивление вперемешку с замешательством. Он поверил? Надеюсь, что поверил.       — Здорово… — проговорил он. — Очень хорошо, Антош, молодец. Я отойду на две минуты. Полежи пока.       Психотерапевт взял сумку и покинул комнату. Выждав несколько секунд, я поднялся с кровати, неудачно запутавшись в простыне и едва устояв на ногах. Голова резко закружилась, а обзор закрыли тёмные пятна. Наощупь добрался до двери, и только потом перед глазами всё прояснилось. Мама с Арсением Сергеевичем были на кухне, я слышал их голоса. А знала ли мама заранее о намерениях врача? Вполне возможно, знала, но не предупредила.       Прятаться под диваном или запираться в ванной не было никакого смысла: меня быстро найдут. Было одно неплохое место, в которое я забирался ещё в детском саду, когда мы с родителями играли в прятки. Кладовка. Небольшая отдельная комната в коридоре. Её тоже нельзя назвать секретной, но прелесть состояла в том, что она хранила в себе все ненужные вещи, и там был такой завал, что, во-первых, внутрь крайне сложно протиснуться, а во-вторых, можно притаиться за одной из вещей.       Я шагнул в тесное помещение и тихо прикрыл за собой дверь. Свет включил всего на минуту, чтобы осмотреться. Здесь пылились и мой велосипед, и сломанный стул, и старый маленький холодильник. Почему родители всё это не выбрасывали, понятия не имею. Висели на плечиках куртки, мамины пальто, стояли зимние сапоги… Большая часть пола заставлена наполненными пакетами, а верхние полки — коробками — какие-то из них пустые, какие-то нет. Это именно то, что мне надо.       С трудом поставив одну ногу на холодильник, убедившись, выдержит ли он меня, перебрался к дальней стене, где висела уличная одежда. Опустился на низкую деревянную полку и спрятался за длинным пальто. Стопы, конечно, было видно, но всё остальное вроде нет. Я был готов просидеть здесь столько, сколько нужно, лишь бы отстали со своими долбанными уколами. Если несколькими часами ранее мне хотелось встретиться с Арсением Сергеевичем, то сейчас было огромное желание, чтобы он ушёл из нашего дома.       Через несколько минут я услышал шаги. Сначала тихие, спокойные, а мгновение спустя уже возвращающиеся, более тревожные.       — Антоша, ты где? — приглушённый зов мамы.       Звуки открывающихся и закрывающихся дверей по все квартире. Пару раз Арсений Сергеевич звал меня. Не настолько я глупый, чтобы отзываться. Прислонился лбом к прохладной стене и просто стал ждать, пока они перестанут искать.       Но сердце моё заколотилось ещё сильнее, когда дверь в кладовку приоткрылась и старая лампочка на потолке отдала тусклым светом. Я сильнее зарылся в пальто, стараясь не дышать, молясь — сам не знал кому, — чтоб меня не нашли.       — Антош, я тебя вижу, — услышал тяжёлый вздох психотерапевта, но из укрытия пока не выглядывал. — Хорошо спрятался, молодец. Выходи сюда.       Я отодвинул пальто в сторону и с опаской посмотрел на Арсения Сергеевича. От его внимательного изучающего взгляда немного стушевался. Следом в поле зрения появилась мама. Она-то уж точно была недовольна.       — Антон! Ну что такое? Вылазь, там пыльно.       — Только когда Арсений Сергеевич уйдёт, — выпалил я.       — Антон, прекрати, пожалуйста, — твёрдо произнесла мама. — Арсений Сергеевич хочет помочь. Поэтому веди себя прилично и сейчас же выходи. Предлагаешь мне за тобой лезть?       Я вызывающе фыркнул. Они никак не смогут меня достать.       Мама попыталась поставить ногу в крошечное свободное пространство на полу, но рукой неудачно задела стоящую на полке пустую коробку, и та полетела прямо ей на голову. Психотерапевт вовремя среагировал и ладонью откинул её подальше.       — Майя Олеговна, подождите секунду, — остановил её он и увёл за собой в коридор, чуть прикрыв дверь.       Они всего несколько секунд о чём-то шептались; мамино «вы уверены?» — единственное, что донеслось до моих ушей. Дверь снова приоткрылась, но теперь я увидел лишь одного Арсения Сергеевича, мама ушла. В моих глазах, уверен, читалась прежняя настороженность, но его она вроде никак не смущала.       — Ты вообще слушал, что я говорил тебе в комнате?       — Даже не думал, — огрызнулся я.       — Вот как, — брови его наигранно взметнулись вверх. — Как долго собираешься там сидеть?       — Пока вы не уйдёте, я уже сказал.       — А почему сейчас не выйдешь?       Раздражённо выдохнул. Он правда не понимал или издевался? Психотерапевт — он и в Африке психотерапевт.       — Потому что вы… укол сделать хотите. Как все остальные. Ничем не лучше их.       Голос чуть дрогнул где-то на втором предложении. Арсений Сергеевич задумчиво хмыкнул, а потом кивнул.       — Ладно. До свидания, Антон, — вдруг произнёс он, прежде чем закрыть дверь с противоположной стороны.       Минутная возня в коридоре, — видимо, с обувью, — хлопок входной двери… Я раскрыл рот в замешательстве. Вот так просто? Он взял и ушёл по первой просьбе? Нет, это точно обман, трюк, чтобы меня выманить, сто процентов. Поэтому бежать сломя голову к выходу не торопился, а прислушивался к любому звуку в квартире. Но на протяжении десяти минут на уши давила лишь звенящая тишина. Мама ко мне не пришла, не было слышно её шагов. Неужто Арсений Сергеевич попросил не трогать меня?       Спустя ещё пять минут я, осторожно преодолев расстояние до двери, выглянул наружу. Мог осмотреть только половину коридора, так как вторую его часть скрывала деревянная дверь, за которой я всё ещё прятался. Когда, почти полностью расслабившись, приоткрыл её шире, кто-то резко дёрнул за ручку с другой стороны, и меня потянуло вперёд. Шерстяные носки заскользили по полу, мой нос был готов познакомиться поближе с твёрдой поверхностью, а руки отчаянно махали в воздухе. Из груди вырвался испуганный крик. За секунду до соприкосновения с полом меня подхватили чьи-то руки.       — Стой, не падай, — раздался над ухом голос Арсения Сергеевича.       Я вновь оказался на ногах. Он обманул! Ну конечно, он специально всё это сделал!       — Пойдём в комнату…       Психотерапевт, не выпуская из хватки, повёл за собой, а на мои слабые сопротивления даже не обращал внимания.       — Мама! Мам! Ма-ама! — всё надрывал горло, пока дверь в мою комнату за нами не захлопнулась.       — Майя Олеговна в гостиной. Мы можем её позвать, если тебе будет легче. Но укол всё равно надо сделать, — спокойно сказал врач. — Позовём?       Очень хотелось, чтобы мама сейчас защитила, помогла избежать укола. Но этого же не будет… Так какой тогда смысл её присутствия здесь? Она всё равно ничего не сделает. Увидит меня голым и истерику мою тоже…       Глаза вновь заслонила пелена. Несколько всхлипов и крупных слезинок сами вырвались на свободу. Я заревел, как-то интуитивно уткнувшись лбом в грудь Арсению Сергеевичу. Пусть бы меня кто-нибудь пожалел и поддержал… Он ненавязчиво, утешающе провёл ладонью по моей спине.       — Я не хочу…       — Знаю. Я тоже не хочу, Антош.       — Так не делайте! — совсем жалко выкрикнул я. — Мне уже лучше…       — Да я вижу, — почувствовал на щеке чужую прохладную ладонь. — Хочешь, чтобы мы снова измерили температуру и увидели на градуснике сорок? Запросто…       Меня подвели к кровати и слегка подтолкнули, наверное, намереваясь уложить. Я завизжал, упёрся ногой в матрас, затем вцепился руками в водолазку Арсения Сергеевича, горько зарыдав. Нежные поглаживания прошлись по моей спине, а другая ладонь задержалась на затылке.       — Не хочу… Не надо… — беспорядочно повторял, прерываясь на всхлипы.       — Тш-ш… Ну всё, всё, мой хороший, — в голосе его проскальзывало невероятно сильное сочувствие. — Давай не будем затягивать, угу? Тебе от этого только хуже будет. Ложись, Антош.       Начал реветь вроде ещё громче, пытался сопротивляться, но психотерапевт без труда уложил меня на живот и придержал, когда я попробовал подняться. Было так обидно, страшно…       — Я хочу, чтобы ты понимал, Антон, – медленно проговорил врач, – что делаю я это не потому, что у меня есть медицинское образование или желание причинить тебе боль. Просто так надо и по-другому никак. У меня у самого сердце разрывается, честно тебе говорю.       Рыдания только усилились. Было огромное желание в полной мере продемонстрировать Арсению Сергеевичу своё состояние, чтоб он уже прекратил всё это, и плевать, как там надо. Никакие его касания или успокаивающе-поддерживающие фразы никак не улучшали ситуацию. Головная боль почему-то перестала ощущаться столь остро, но вот горло по-прежнему ужасно саднило, заставляя каждую минуту поворачивать голову на бок и откашливаться.       — Одежду сам спустишь, Антон?       Этот вопрос отрезвил, плач немного стих. Я завёл руку назад и прижал ею резинку шорт, наивно полагая, что Арсению Сергеевичу это помешает. Но он, конечно, легко отцепил мою руку от ткани, погладил подушечкой большого пальца и вернул к изголовью кровати.       — Положи руки под голову, чтоб удобнее было, — посоветовал он. — Я немного приспущу, Антош, мне нужен совсем небольшой участок.       Шорты с бельём оказались ниже положенного им места, но, по ощущениям, даже выше середины ягодиц. Сзади донёсся совсем тихий, едва уловимый щелчок медицинских перчаток. Шприц уже лежал где-то в комнате? Я нигде не успел его увидеть. Наверное, психотерапевт принёс его, когда возвращался ко мне в первый раз, и теперь больше никуда уходить не собирался. Слёзы вновь пробились наружу.       — Пожалуйста, золотой мой… Я сейчас тоже заплачу.       Кожу протёрли чем-то мокрым и холодным. Ватка. Теперь место прокола окончательно стало уязвимым, проникновению иглы ничто не мешало.       — Расслабься… Постарайся не напрягать ягодичную мышцу. — Он на секунду ткнул пониже поясницы. — Это уменьшит дискомфорт. Потерпи полминуты, Антош, пожалуйста.       Почувствовал, как меня ущипнули — наверное, кожу взяли в складку. Лёгкий, но неприятный укол, и снова ощущение иглы, как тогда, в процедурном кабинете, при заборе крови. Почему-то подумал, что это всё, ничего болезненного не будет; но в тот же момент мышцу одолела тянущая, жгучая боль. Было больно и по-прежнему очень страшно. Вполне возможно, что я уже просто сорвал голос, потому что все мольбы прекратить были совсем тихими, хриплыми, и вряд ли кто-то вообще мог их разобрать.       Когда игла исчезла из-под кожи, а к пострадавшему месту приложили, похоже, ту же ненавистную ватку, слегка прижав её, и вернули шорты с бельём обратно, силы мои окончательно иссякли. Я больше не ревел, даже не мог двигаться. Учащённое дыхание вырывалось из груди, но воздуха, казалось, всё равно не хватало, чтобы насытить лёгкие желаемым кислородом. Взмокшие пряди неприятно прилипли ко лбу. Приходилось время от времени шмыгать, чтобы слизь не добралась до губ.       — Всё, Антош, уже закончили… Ты такой молодец. Я очень горжусь тобой.       От лёгких поглаживаний я отстранился, сжавшись и отодвинувшись в сторону. Арсений Сергеевич тихо вздохнул.       — Ладно… Полежи, я отойду ненадолго.       За время отсутствия психотерапевта так и не сменил своего положения. Услышал глухой стук чего-то стеклянного о стол.       — Я мандаринок тебе принёс. Будешь? — Он снова положил ладонь мне на плечо, и снова я от неё избавился. — Ну скажи что-нибудь… А, Антон?       — Ненавижу вас…       — Что-что?       Не знаю, действительно ли Арсений Сергеевич не расслышал мою фразу или просто решил убедиться, что услышал как раз таки всё правильно, но повторил я ровно то же самое. Пару минут мы провели в тишине. Лица психотерапевта не видел, но почему-то представлял его задумчивый вид. Потом раздался скрип компьютерного кресла.       — До свидания, Антон. Выздоравливай.       Комната сразу опустела. На этот раз тон его показался мне более официальным, чем обычно. Неужели обиделся? Если так, то я, честно говоря, был доволен. Первый раз слово «ненавижу» было произнесено с давно не испытываемой мною злостью; второй раз, правда, уже не столь уверенно, но по-прежнему настойчиво. Он сам уничтожил всё, что строилось эти недели, а я произнёс лишь одну фразу — капля в море. От предательства и несправедливости было очень… больно. Арсений Сергеевич же прекрасно знал, как мне страшно…       Перед выходом он о чём-то переговорил с мамой, а после из окна спальни я увидел, как психотерапевт садится в машину. Что-то подсказывало, что это была наша последняя встреча.       Спустя всего минут пятнадцать мне стало получше. Голова болеть перестала, осталась лишь совсем слабая боль, скорее всего, просто остаточное. Сильно клонило в сон. Запах свежих мандарин умудрялся пробиться даже сквозь заложенность носа. Они выглядели… вкусными, как хорошие мандарины. Дотянулся и отправил одну дольку в рот после недолгих колебаний. Брызнул сок. Прикрыл глаза, пока жевал. Сладко… Я невольно ухмыльнулся. Арсений Сергеевич и здесь отдал предпочтение сладостям.       По-моему, уснул сразу после того, как проглотил мякоть.