Спасение от фобии

После разговора с Шастуном старшим Арсений поспешил вернуться в клинику: экскурсия ещё продолжалась, и коллегам наверняка пригодилась бы помощь. Он сразу оповестил Людмилу Евгеньевну о том, что с Антоном всё хорошо и он уже на полпути домой. Беседа с Андреем прошла гладко. Попов был рад наконец познакомиться с отцом своего необычного клиента и обсудить некоторые моменты, пусть и на скорую руку. Во всяком случае они друг друга поняли — это очень хорошо. В общении Андрей оказался не таким… жёстким человеком, каким психотерапевт его представлял из разговоров с Антоном. Хотя он никогда не формирует мнение о человеке с чьих-то слов, особенно если речь идёт о родных его клиентов. Но мысли, конечно, сами по себе гуляют по сознанию, и прогнать их крайне трудно. Экскурсия завершилась спустя сорок минут, когда группа закончила изучение первого этажа, ученики поделились своими впечатлениями и получили ответы на интересующие их вопросы. Пару раз Арсений Сергеевич краем уха улавливал перешёптывания и обрывки диалогов, в которых часто фигурировала фамилия «Шастун». Особо он не вслушивался, потому что, на самом деле, не его это дело, что и кого обсуждают дети. В голове промелькнула лишь одна мысль о том, что самому Антону, к сожалению, в школе теперь будет ещё тяжелее. Пока ребята одевались, Арсений постарался незаметно пригласить Людмилу Евгеньевну на разговор. Они отошли в дальний конец коридора: психотерапевт между делом прокомментировал, что в гардеробе слишком шумно, хотя на самом же деле ему совсем не хотелось, чтобы кто-нибудь из учеников случайно подслушал, о чём они будут говорить. — Мне очень жаль, что я, не разобравшись, выставил вас виноватой в случившемся. Простите, — произнёс Арсений. — Учителям всегда нелегко, и очень трудно уследить за кем-то одним, когда перед глазами целая орава. — Он с небольшой улыбкой глянул в сторону смеющихся детей. — Ох, это правда, — согласилась классная руководительница. — Я сама очень испугалась за Антона. На всех прививках и медосмотрах он обычно с родителями, а здесь вот решил на экскурсию зачем-то поехать, буквально сегодня на уроке мне об этом заявил. Я так думаю, его снова задирали ребята… Психотерапевт внимательно слушал и периодически кивал. Ему не казалось, что сейчас он узнавал то, чего знать не следует: Антон уже сам рассказал об этой проблеме, Людмила Евгеньевна просто выражалась чуть конкретнее. — …и никто уж не знает как быть, парень-то уже взрослый, — продолжала она. — В конце прошлого учебного года, после очередной истерики во время вакцинации, я посоветовала родителям обратиться за помощью к специалисту. Должно быть, этого до сих не произошло. Людмила Евгеньевна развела руками, а Арсений понимающе кивнул. Иронично, что сейчас этот самый специалист стоял перед ней. Он не имел права оскорбляться из-за последней фразы, поскольку сам был виновником того, что результат их с Антоном сеансов в один миг улетучился. Зато теперь он имел иное, правдивое представление о школьной жизни Шастуна, о которой они говорили лишь пару раз на первых встречах. Тогда подросток убедил, что всё у него в школе хорошо, поэтому психотерапевт решил двигаться дальше. На деле же следовало больше углубиться в эту тему. Постоянные издёвки от сверстников, запугивания… Убеждение «детская фобия», вероятно, шло даже больше из школы, чем от родителей. Все уже ожидали у главного входа, поэтому беседа не могла продлиться дольше. Напоследок Арсений попросил по возможности приглядывать за Антоном в течение учебного дня, дабы риск развития конфликта между парнями свести к минимуму. Людмила Евгеньевна согласилась, поблагодарила и обмолвилась, как Антону стало бы легче, если бы он «поработал с вами, Арсений Сергеевич». Психотерапевт же как-то нервно усмехнулся и поспешил попрощаться. Попов вернулся в свой кабинет, тихо прикрыл дверь и облокотился на неё спиной, тяжело выдохнув. Неделя только началась, рабочий день ещё не закончился, но ему уже требовался небольшой отдых. Благо на сегодня ему пришлось отменить все сеансы, и хорошо, ведь сейчас он бы не смог эффективно работать с клиентами. Оставшиеся часы до отправления домой можно потратить на заполнения документов и разработку планов на предстоящие сеансы. Арсений занял место за своим столом и сделал глоток воды. В горле ощутилась приятная прохлада. Рука потянулась к чёрному блокноту и будто сама долистала до страницы с именем, которое крутилось в сознании. Глаза пробежались по уже написанному:       Шастун Антон Андреевич, 14 лет.       Тревожно-фобическое расстройство.       Ятрофобия..       …Слёзы как проявление страха и раскрепощённости…       …Вечная отчуждённость, неспособность к контактам… Арсений Сергеевич хмыкнул. Откинулся на спинку стула и прокрутился на месте. Попытался восполнить в голове их сегодняшний диалог с Антоном.       Согласился, потому что не только трус, но и дурак.       Такой себе из вас специалист.       …зная ситуацию лучше, чем кто-либо другой…       Сами поступили точно так же! Как бы бессердечно это ни звучало, но Арсения действительно не задело ни единое слово, вылетевшее из уст подростка. Просто потому что он не позволил этого сделать. Он целиком и полностью осознавал свою ошибку, сопереживал Антону, принимал все его эмоции… Однако пошатнуть себя морально он не дал: от этого стало бы только хуже. Но мозг зацепился за последнюю фразу. Антон был в таком состоянии, что вряд ли сказал это нарочно, скорее всего, слова вырвались сами собой, но, безусловно, были правдивы. Попов покрутил в руке авторучку и сделал новую, короткую и не совсем понятную для посторонних запись:       Перенос эмоций, параллель, смена роли, повтор.        Ему необходимо будет к ней вернуться.

***

Папа отвёз меня домой, а сам вернулся на работу. До вечера я был один, что не могло не радовать. Впрочем, я так вымотался, что заснул, как только голова соприкоснулась с мягкой подушкой. Проснулся, когда мама уже была дома. Она пыталась со мной поговорить, выяснить, как я себя чувствую и для чего вообще попёрся на эту экскурсию… И если в школе меня кто-то обижает, то я могу не бояться и рассказать об этом. Я попросил оставить меня в покое. Пусть общаются с Людмилой Евгеньевной, она уж точно им всё выдаст как на духу. Дома тоже ощущалась духота. Батареи топили слишком сильно — пришлось открыть форточку. Меня не покидала твёрдая уверенность, что в школу я завтра не пойду. И послезавтра тоже. И желательно больше никогда. Не хочу и не могу. Не хотелось даже представлять, какая будет реакция на моё присутствие. Нет, там я точно не появлюсь. Но никто об этом пока не знает. Если скажу утром, как можно позднее, перед самым выездом, то меньше шансов, что меня всё-таки сумеют заставить. У родителей просто не будет времени: обоим надо на работу. Да, так и стоило поступить. Стало интересно: поговорил ли Арсений Сергеевич с Людмилой Евгеньевной и много ли лишнего она могла ему разболтать. Ответ на оба вопроса почти со стопроцентной вероятностью был положительным. Ну и пусть. Всё равно я к нему больше не пойду и с новой информацией ему будет делать нечего. У него вообще есть семья? Жена, дети? Он как-то говорил, что Бим почти целыми днями дома один, а это значит, что живут они с Арсением Сергеевичем только вдвоём. Но он ведь мог и соврать, верно? Стал бы он продумывать свои речи на эту тему заранее? Зачем врать? Клиенты должны говорить правду, а он — нет? Или он в разводе? Это всё, конечно, не моё дело, но в одной из социальных сетей в поисковую строку из любопытства я вбил имя и фамилию. Удивительно, но нужного человека мне выдало сразу же: на фотографии профиля красовался Арсений Попов. Фото, похоже, было сделано на мосту, возможно, настоящим фотографом, потому что выглядело очень красиво и качественно. Однако профиль был закрыт. Прекрасно. Отправлять заявку в друзья я не собирался. Да и, наверное, всё-таки не положено. Пусть сидит на своей закрытой странице. Послышался хлопок входной двери: папа пришёл. Слышал, как они что-то обсуждали с мамой на кухне, затем шаги в сторону моей комнаты… Дверь приоткрылась, в проёме показалось папино лицо, ещё розовое от морозного воздуха. — Антон, можно зайду? — Зачем? В руках у него что-то было. Я сел на кровати, но всё равно не смог разглядеть. Папа, видимо, растерялся от моего вопроса, поэтому, чтобы не мучить его, я просто дал разрешение. — Мороженое будешь? Он продемонстрировал контейнер шоколадного пломбира и две столовые ложки. Меня происходящее, честно сказать, немного удивило. Я молча подвинулся к изголовью кровати и уложил вторую подушку, позволив папе сесть рядом. Он вручил мне столовый прибор и отложил крышку контейнера на прикроватную тумбочку. От десерта сразу повеяло прохладой. Папа расковырял твёрдую шоколадную массу, чтобы было проще. Несколько минут мы сидели в тишине. Мы ели, конечно, но ещё ни я, ни он просто не знали, что говорить. Первым набрался смелости папа. — Как себя чувствуешь? — Нормально. — Что сегодня случилось? — осторожно поинтересовался он. — Мы же решили, что ты пропустишь экскурсию. Почему передумал? — Арсений Сергеевич тебе не рассказал? — Не совсем… — папа немного замялся. — Мама созванивалась с Людмилой Евгеньевной, и она сказала, что в школе тебя кто-то заставил пойти. — Да никто меня не заставлял, — буркнул я. — Я сам так решил… Мне потребовалось несколько секунд, чтобы собраться с духом и со вздохом признаться: — Из «А» класса пацаны задирают. Они… смеются, потому что я боюсь врачей. Небольшой шарик мороженого задел передние зубы, и я выдохнул, пытаясь их согреть. Холод добрался до мозга. Мороженое придумали гении. — Давно это происходит? — Да четвёртый год уже. По взгляду я понял, что папа несколько озадачен. Конечно, узнавать, что твоего ребёнка обижают на протяжении нескольких лет, — такое себе удовольствие. — Почему нам не рассказывал? Давай сходим в школу, вызовем этих обалдуев вместе с родителями и разберёмся. Я прямо сейчас позвоню учительнице. — Пап, ну не надо, — простонал я. — Тебе бы хотелось, чтобы в четырнадцать лет за тебя родители такие вопросы решали? Ещё хуже будет. — Но так нельзя всё оставлять, ты же понимаешь. — Я сам разберусь, пап, всё нормально. Наседать на меня дальше не стали. Ещё пару шоколадных шариков скрылись у папы во рту. Я уже хотел вежливо попросить его уйти, потому что наше молчание казалось очень напряжённым, и мне это не нравилось, но тяжёлая рука вдруг приобняла меня, а ладонь опустилась на плечо. — Если понадобится помощь, скажешь мне? — раздалось над ухом. — Мы с мамой совсем не хотим, чтобы ты чувствовал себя плохо. Я кивнул. Не удержался и прильнул к отцовскому плечу. Было тепло и… хорошо. Вдруг вернулось забытое детское чувство безопасности под крылом родителей. Мы с папой давно так не сидели. Арсений Сергеевич посоветовал ему это сделать? Или мама настояла? Или он сам? Он по мне соскучился? — Пап, — позвал я. После вопросительного мычания продолжил: — Я не хочу завтра в школу идти. — Ладно, — легко согласился он, — посиди завтра дома. — И вообще на этой неделе не хочу там появляться. Искоса глянул на отца, убедиться, что ругать меня не будут, ведь всё-таки я немного наглел. Но хотелось верить, что папа понимал: это не капризы, а искреннее желание избежать возможную проблему. Ответ заставил меня облегчённо выдохнуть. — Думаю, ничего страшного от одной недели не будет. Я поговорю с мамой. — А Людмиле Евгеньевне что сказать? — Что… мы уехали по семейным делам, — сообразил он. И это была неплохая идея, потому что с болезнью я провалялся не так давно, и подобная ложь вызовет подозрения. А так уехали мы к больному родственнику или помогать с переездом — уже дело исключительно наше. Сильнее прижался к папе. — Я тебя люблю. — Я тебя тоже, Антон. Очень сильно. Говорить данную фразу было приятно, но слышать её — ещё лучше. Так мы просидели по ощущениям где-то полчаса и прикончили половину купленного мороженого. Маме, конечно же, оставили. Совру, если скажу, что в такой компании чувствовал себя плохо. Было замечательно. Уже собирался ложиться спать, как мне позвонил Дима. Стоит отметить, что сейчас его звонок был крайней мерой, поскольку до этого он несколько раз мне писал, но все его сообщения остались без ответа. Я не мог заставить себя ответить, потому что чувствовал вину за своё постоянное нытьё. Слишком нагружаю своего единственного лучшего друга. Теперь мне даже казалось, что вся наша с ним беседа закручена на моей жизни, пусть Поз и интересовался новостями сам. Да, я эгоист — это и мой психологический портрет подтвердил чёрным по белому. Но я хотел немного подумать и ответить Диме завтра, а сегодня на разговор уже не был настроен… Но пришлось взять трубку. Первым делом из динамика прилетели «слава богу, ты жив» и вопрос, всё ли у меня хорошо. Пару секунд нервного смеха — и пришлось объяснять Диме, что вообще произошло. Не у всех людей есть дружеские отношения, где они могут поговорить по душам. У кого-то, а особенно у парней, вообще не принято озвучивать свои чувства. Однако у нас с Димой дружба именно такая. Несмотря на то, что мы ни разу не встречались в жизни, он, наверное, относился ко мне как к младшему брату, всегда давал дельные советы, хоть сам ещё был далеко не стариком. Но жизненный опыт и багаж знаний для шестнадцати лет у него огромен. Я, в свою очередь, старался всячески поддерживать все его начинания, чтобы наше общение не выглядело так, будто он со мной нянчится. От кого-то я услышал, что существуют люди, которых на духовном уровне тянет друг к другу, они легко находят общий язык и становятся не разлей вода, даже если характерами очень разные. Наверное, мы с Димой — духовные родственники. Чтобы это выяснить, надо ещё пройти проверку времени длиною хотя бы в несколько лет. Возвращаясь к няням, должен сознаться: Позов иногда меня отчитывал. Например, сейчас был один из таких случаев. Мол, как я мог подумать, что надоедаю, с чего вообще так решил, страхи не бывают детскими и, наконец, игнорировать человека — крайне некрасиво, он переживал, и ему было неприятно. Внутренне подписывался под каждым его словом. Попросил прощения и поблагодарил. Честно, после разговора стало легче. Он поддержал меня в решении не посещать пока школу и обронил фразу, что с Арсением Сергеевичем было бы неплохо нормально поговорить, он наверняка беспокоится… Я закатил глаза и тихо цыкнул. Дима умел здраво оценивать ситуацию, отбрасывая эмоции. К Арсению Сергеевичу он относился никак, потому что знал его только с моих слов, и поэтому никаких негативных чувств, в отличие от меня, к нему не испытывал, имея возможность представлять полную картину наших с ним нынешних отношений и советовать, как можно поступить. Но всегда добавлял, что мне всё-таки необходимо подумать собственной головой и принять решение самому, ведь лучше меня, как действовать, не знает никто. Это, к счастью или к сожалению, факт. Под конец беседы пожелал спокойной ночи и отправился спать. Мне приснился странный сон, в котором я убегал от белого дерева с чёрной перчаткой на ветке и который заставил меня проснуться посреди ночи.

***

Всю неделю я просидел дома. Пару раз папа приглашал съездить с ним в магазин, и я с внутренним ликованием соглашался. Он много шутил, больше, чем обычно. Это чуть-чуть удивляло. Конечно, мы и раньше с ним общались, а не шарахались друг друга, но всё же не столь тесно. Наверное, диалог Арсения Сергеевича так или иначе сыграл свою роль. Было интересно, о чём они всё-таки говорили, но спросить у папы я не решался. Впрочем, меня всё более чем устраивало и так. Завтра необходимо было идти в школу. Мама уже начинала ругаться и ворчать, что я больше не могу пропускать уроки, по сути, просто так. Да, она права. В школе и учителя, и ученики прекрасно понимали, что, вероятнее всего, никуда я не уехал и почему на самом деле отсиживаюсь дома. Оставалось надеяться, что за семь дней накал страстей поубавился, обстановка разрядилась, большинство позабыли об этой несчастной экскурсии. Именно с этими мыслями, а может и молитвами, я встретил утро понедельника. Собирался очень лениво, меня всё не покидало какое-то нехорошее предчувствие, на которое я особо не обращал внимания, считая, что это бред и я себя накручиваю, что бывало довольно часто. Папа с мамой довезли до школы и сказали звонить, если вдруг что. Но, конечно, всё будет нормально, — говорили они. В класс я вошёл со звонком, однако от внимательных изучающих взглядов меня это не избавило. Те, кто в клинику не ездил, уже давно наслышаны о произошедшем из других уст. И почему это — главная тема среди восьмых классов? Неужели у них нет ничего интереснее и добрее из своей жизни? Хотя я был уверен, что моя паническая атака уже обсуждалась и девятыми, и седьмыми, и даже шестыми классами. Хотелось верить, что старшеклассники подобным бредом не занимаются, у них есть дела поважнее, чем перемывать кости детям, — для них мы таковыми и являлись. Все учителя утверждали, что мышление даже десятых и девятых классов сильно отличались, что уж тогда говорить о восьмиклассниках и одиннадцатиклассниках. Казалось, даже сквозь музыку, игравшую в наушниках, отчётливо слышал шёпот. Но такого не могло быть, песни играли чересчур громко — своеобразная защита от окружающего мира, не готового принять тебя из-за твоих особенностей. Но наушники, к сожалению, снять всё равно пришлось: урок любимой биологии пропускать мимо ушей не хотелось, несмотря на все обстоятельства. На ближайшие сорок пять минут постарался абстрагироваться, будто находился в кабинете один, и полностью погрузиться в тему, которая, к слову, была вполне себе увлекательной: «координация и регуляция». По сторонам не смотрел вообще, спокойно вёл конспект, стараясь поспеть за невероятно быстрой речью Людмилы Евгеньевны. Когда она так диктовала, урок казался бесконечным. Но так хотя бы все до единого переключили своё внимание с моей персоны на письмо. Когда до звонка оставалось чуть больше пяти минут и руки у всех уже почти онемели, Людмила Евгеньевна озвучила домашнее задание и новость, от которой у меня по телу пробежал холодок. Об этом уже говорилось ранее, но за минувшую неделю я и позабыл. Неужели опять… — На следующей неделе восьмые и девятые классы проходят медицинскую комиссию… Очередной рой взглядов в мою сторону — и я уже не выдерживал. Со звонком подорвался с места и покинул кабинет первее всех, стараясь, чтобы все движения выглядели естественными. На самом деле меня начинало трясти, мысли путались. Ещё больше озадачила сильная тошнота, хотя я не завтракал. Пришлось очень быстро бежать до туалета, уворачиваясь от малышни, как всегда путающейся под ногами. Крики давили на виски. Оказавшись в нужном месте, сразу скрылся в кабинке. Меня вырвало, чем — не понял. Очевидно, вчерашним ужином, ещё желчью. Перед глазами всё плыло. Холодная вода прояснила картинку, но отвратительный привкус рвоты изо рта не убрала. В зеркале отражались мои красные глаза. Что так напугало? Я и сам не до конца понимал. Всё же было хорошо. Но бешено колотящееся сердце думало иначе. Совершенно не понимал, что происходит с моим организмом. Мне повезло, что в туалет никто не зашёл. Это странно, ведь среднее звено постоянно занимало кабинки, чтобы покурить. Родители младших классов как-то жаловались директору, что из-за таких выходок дети на перемене не могут сходить по нужде и приходится отпрашиваться на уроках. Какое-то время туалетная комната конкретно пустовала, однако теперь всё вновь повторялось. Кто способен тягаться с подростковым пристрастием к куренью? Я, слава богу, этим не увлекался. Не потому, что мне запрещали родители, — если бы и запрещали, я бы нашёл лазейку, — хотя уверен, узнав они о моей вредной привычке, рады бы не были. Просто меня самого никак к этому не тянуло, даже не хотелось попробовать. В каком-то смысле я гордился своей стойкостью перед массовой культурой. Сейчас, во всяком случае, благодаря отсутствию скопления людей мог спокойно отдышаться и привести себя в чувство. Перемена пятнадцать минут — время позволяло. Меня шатало. В голове изнутри словно молотом били. Очень хотелось накричать на окружающих учеников, чтобы они закрыли рты. Я уже направлялся к классной руководительнице, чтобы отпроситься домой. После первого урока — да и чёрт с ним, хорошо заметно, что мне правда плохо, пусть думают, что хотят. Около доски объявлений собралось народа больше, чем обычно, — обычно там не было никого. Кажется, Людмила Евгеньевна говорила про список врачей… Подойдя поближе, разглядел лист с порядковыми номерами: стоматолог, хирург, офтальмолог, невролог… Зачитавшись, не заметил, как вышел чуть ли не в самое начало толпы. Все тут же засуетились, весёлые голоса стихли. И снова я оказался в центре внимания. Почему не существует плаща-невидимки? Как чувствуют себя знаменитые люди? Как выдерживают такой напор заинтересованности в их личности, их жизни? Чего им это стоит? Опомнился и поспешил скорее уйти. — Эй, Шастун, — окликнули меня, и даже гадать не нужно было, кому принадлежал голос. — Ну у тебя и лицо! Ты что, ревел? В туалете, как маленькая девочка? Я повернулся. Не спорю, мой внешний вид сейчас далеко не самый привлекательный, но рожи всей этой компании мне казались куда более отвратительными. А все вокруг замерли. Смотрели с таким интересом, будто происходило что-то вполне нормальное, то же представление в цирке. Ну да, только выступали одни клоуны. Я не просил за меня заступаться, но никто и не собирался останавливать эту сцену. — Ты всё-таки трус. В клинике ты дядю врача так испугался? — совершенно не смущаясь, продолжал Илья. — Бедный психолог еле тебя откачал. Он дал тебе конфетку за храбрость? Он психотерапевт, придурок. И его друзья заржали, как кони. Бараны недоделанные. Из остальных зрителей кто-то был серьёзен, а кто-то еле сдерживал улыбку. Я резко шагнул к нему навстречу, прошипел «заткнись», не придумав ничего лучше. Чувствовал, что по-настоящему начинаю злиться, понимал, что это ни к чему, но не мог иначе. Истерить сейчас — плохая идея. — Или что? Пожалуешься Людмиле Евгеньевне? — голос и выражение его лица поменялись, из них так и сквозила злоба. — Нам из-за тебя нехило так влетело, пока ты отсиживался дома. Якобы мы заставили тебя поехать. Но ты ведь сам захотел, да? Кожей я почти ощущал его дыхание. Мерзость. — …мама с папой пожалели тебя дома? — спросил он издевательски-ласковым тоном. Я сжал челюсти. — Ты когда-нибудь задумывался, как им стыдно иметь такого сына? А твоему отцу вообще нормально, что у него вместо сына растёт девчо… Всё было как в тумане. Злость настолько застелила разум, что я не выдержал и ударил его кулаком по лицу. Мы оба повалились на пол. Кругом слышался девичий визг. Тупой удар прилетел мне в живот и ещё несколько по лицу. На всё это я отвечал, но, надо признать, физическая подготовка у Баранова была лучше моей. Мне хотелось сделать ему как можно больнее за все три года издевательств. На одежде уже наблюдались капли крови: и его, и моей. Его приятели пытались нас разнять — это поразило. Через считанные мгновения прибежал учитель физкультуры, Андрей Григорьевич, и за шиворот оттащил меня в сторону, встав между нами и что-то истошно крича. Голос у него был громкий, командный, поэтому, уверен, слышал весь этаж, если не вся школа. Ученики моментально разбежались, словно у всех вдруг появились срочные дела. Нас двоих отвели к директору, вызвав классных руководителей. Очень долго отчитывали. «Всё решается словами, вы не в начальной школе!», «А если бы вы поубивали друг друга?!» Причину драки не назвал ни он, ни я, так что им всё же оставалось только гадать, в чём кроится проблема, и конфликт, конечно, исчерпан не был. Они бы с радостью вызвали родителей прямо сейчас, да только с работы в наше время вырваться могут не все. Баранова отправили к медсестре, а меня… меня Людмила Евгеньевна отпустила домой, понимая, что уговаривать обрабатывать раны бесполезно. Она как раз звонила моей маме, чтобы рассказать о случившемся и убедиться, что меня всё-таки смогут забрать, а я в это время незаметно покинул здание школы. Успел перед этим смыть засохшую кровь водой из-под крана. Лицо будто онемело… Каждые шаг и неосторожное движение сопровождались болью в животе и вернувшейся тошнотой. Словно ребро сломано… Но не могло же такого быть. Не могло ведь?.. Очень надеялся, что нет. В больницу всё равно ни за что не пойду. Телефон уже разрывался от звонков мамы, а я понятия не имел, что ей сказать. Что Илья — конченный идиот? Или для чего я это начал? Меня очень задело всё, о чём он говорил, потому что всё это, наверное, было правдой. И я не знал, куда сейчас себя деть, хотелось просто испариться, точно меня никогда и не существовало в этом мире. Так было бы лучше.