Янтарь о сталь!

1949, октябрь Григорий вдохнул полной грудью. Он в России. Он дома. Волжский счастливо улыбался, читая вывески на русском, слушая русскую речь вокруг. Никакого немецкого или французского, один родной русский. Рахим обещал встретить его в аэропорту. Интересно, изменился ли он за эти четыре года? Может, причёску поменял или стиль одежды сменил? Через пару минут его хлопнули по плечу, радостно обняли, заставив уронить чемодан, потрепали по голове. Григорий даже слегка растерялся сначала — отвык от такого за четыре года — но потом с облегчением вздохнул и обнял друга. Нет, Рахим не изменился, он всё такой же: кудрявый, загорелый, искрящий жизнью и энергией. Даже пахнет так же — травяным чаем и мылом. — Гриша, ну наконец-то! Все уже заждались тебя, гадали, когда же ты приедешь! Всё, ты в России навсегда? — Ага, в Германию больше ни ногой, — Григорий улыбался так, как не улыбался уже давно. — Вот это дело, — Рахим светился от радости. — Все по тебе скучали, Варден и Лёша без тебя с ума сходили, Дарен меня каждые две недели спрашивал, не писал ли ты, когда приедешь… Григорий слушал восторженную болтовню друга и чувствовал себя счастливым, как никогда. В машине Рахим рассказывал всю дорогу новости. Кто как восстановился, кто какой пост получил, кто куда уехал. Григорий слушал вполуха — всё равно ему всё ещё по пять раз расскажут — и смотрел в окно, любуясь привычными пейзажами. Он в России, он дома. И всё у него будет хорошо. Месяц после возвращения пролетел как миг, слился в бесконечную череду встреч, рукопожатий, объятий, улыбок, смеха. А потом что-то пошло не так. Всё началось хорошо. Дарен позвал его на ужин с ребятами в честь его возвращения, где они ели, пили и смеялись. Лёша травил анекдоты, Витя их рассеянно слушал; Дарен и Рахим соревновались, кто больше долек помидора засунет в рот; Самир брызгал во всех водой; Камалия танцевала на столе народные татарские танцы; Алина и Настя пели песни; Святослав расслабленно за всеми наблюдал; а потом они пошли запускать салюты — так проходили все их встречи. Что именно произошло в тот момент, Григорий так и не понял. Он помнил только дикий, животный страх и грохот в ушах, и как обнаружил себя лежащим на холодной осенней земле и накрывшим голову руками, точно при взрыве. Чья-то маленькая ладонь трясла его за плечо, вокруг, между громкими хлопками, слышались обеспокоенные голоса, холодная вода жгла обнаженную шею и ладони. Волжский не знал, сколько времени он так пролежал. Казалось, что это длилось вечность. Григорий тогда отшутился, что после поездки в Германию у него нервы не в порядке. Глядя в серьезные лица друзей, он уверял их, что это скоро пройдет и, казалось, они ему поверили. Через два дня он упал на пол после хлопка двери. И это стало началом нового ада. Ему начали сниться кошмары, совсем другие, не как обычные: яркие, полные звуков, запахов, цветов, в них что-то взрывалось, горело, дымило, кричало; в них убивали и умирали люди. Вот только Григорий не помнил ничего из времён, когда шла битва. Лишь во время снов он вспоминал тот ужас, но просыпаясь, не мог понять, что именно видел. Чуть позже его стали приглашать, если можно так сказать, на всякие… партийные мероприятия. Приглашали его настойчиво. Он должен был публично говорить, одобрять, подтверждать, и снова, говорить, одобрять, подтверждать. Это выбешивало. Раньше его не трогали, потому что он был в слишком плохом состоянии, но стоило ему только оправиться, так он тут же уехал в Германию. Зато сейчас он был в России, в сознании и дееспособности. Григорий отказался бы в этом участвовать, но Москва лишил его выбора. Московский словно не понимал, что после войны хотелось жить спокойно, без политики. Сталинград подчинился, сжав зубы. Его фотографировали, интервьюировали, приглашали на радиопередачи. Его лицо было на первых полосах газет, его голос звучал в самых важных программах. Его начали узнавать на улицах. Его называли героем. На него начали обращать внимание все. Едва он входил в комнату, все взгляды магнитились к нему. Кто-то смотрел с интересом, кто-то с жалостью, кто-то с сочувствием. Григорию к черту не были нужны их сочувствие и участливые взгляды. Старые воплощения заинтересовались им. Они расспрашивали его, давали советы, утешительно хлопали по руке: до плеча доставали не все. Вот только глаза у них были совсем нечеловеческие. Зачем, спрашивается?! Ему не нужно ничего ни от кого! Ни жалость, ни слава! Герой. Да какой из него, к черту, герой?! Всё, что он сделал — выжил! Миллионы других людей, защищавших страну, гораздо бо́льшие герои, чем он, зовите в передачи их! Оставьте его в покое! Когда он сказал об этом Рахиму, тот покачал головой: «Людям надо во что-то верить. Религия — опиум для народа, она облегчает его страдания. Не отнимай у них веру. Ты — символ победы. Ты умер и ожил, так и наша разорённая страна зацветёт пуще прежнего. Позволь им верить в символ». Слова Рахима подействовали, Григорий почти добровольно ходил на большинство мероприятий. Людям надо во что-то верить, так пусть они верят в него, в партию, которая хоть что-то делает, а не в бога, который глух к молитвам и слеп к страданиям. Но лучше ему от этого не стало. Наоборот, всё становилось только хуже. Григорий стал нервным и раздражительным, срывался на окружающих. Накричал на Астрахань, когда тот хотел притащить его на какое-то незапланированное мероприятие. Дал подзатыльник Ростову, когда тот пошутил про войну. Послал Свердловска к чёрту, когда тот назвал его героем. Волжский не хотел никого видеть. Не хотел ни с кем разговаривать, слушать чужие проблемы, обсуждать что-то, притворяться, что слушает собеседника. У него не было сил на общение. Слабость преследовала постоянно. Состояние ухудшалось изо дня в день: если изначально у него не было сил на других, то спустя время их не хватало на самого себя. Когда не было сил встать с кровати, Волжский снова засыпал в бесполезной попытке почувствовать умиротворение. Но даже засыпая, он не находил покоя. Кошмары, яркие, с запахами, со звуками, не давали ему выспаться. Он просыпался с криками, пытался отдышаться и снова лечь спать, но не мог уснуть, ведь боялся увидеть это снова. Так он и лежал, глядя в тёмный потолок, пока усталость не била его и не утаскивала во тьму, где не было ничего. Он даже специально не давал себе заснуть, ведь тогда падал от усталости и не видел ничего, но понял, что это только ухудшает ситуацию, и начал принимать снотворные. Худшей частью были галлюцинации. Он хотел открыть дверь, но вместо дверной ручки видел мертвую, окровавленную руку, чувствовал холодную кожу и трупный запах. Хотел повесить пальто на крючок, но вместо крючка видел прицел автомата и чувствовал запах машинной смазки. Сначала Григорий списывал это на усталость и недосып, но когда даже после снотворного и десяти часов без кошмаров увидел в темном окне мёртвое лицо, то понял, что это совсем другое. Сталинград знал, что с ним происходит. Видел это сотни раз в детстве и юности, когда был оборонительным городом и постоянно воевал. Кажется, сейчас это называют «военным неврозом». Вот надо же было три с половиной века прожить без этого, а потом взять и получить. Всё детство защищался от набегов, несколько раз сгорал почти полностью, казалось бы, всё уже, так всё равно получил. Больно. Очень больно. Почему именно он?! За что?! Как будто он чем-то провинился перед жестоким всевышним! Он-то уже надеялся, что всё, всё закончилось, даже нашёл в себе силы поехать в Германию, источник его ада, так нет! Даже забавно, что оно пришло только после Германии. Стоп. Сталинград знал, что после конца битвы невроза не было, как и когда он был в Германии. Хах. Конечно. Это ведь начинается после конца битвы. Григорий хорошо помнил, как в его детстве люди весь военный поход жили почти нормально, но едва возвращались домой, их бил кошмар. Он ведь и уже побежденную Германию воспринимал как поле боя. Уничтожить. Сжечь. Добить. А едва вернулся в Россию, так его «отпустило». Больше не будет мирной жизни. Волжский помнил тех людей, которые так и не вернулись рассудком с войны. Мира не будет. Война будет преследовать всегда. Он так и не вернётся домой.

***

1949, декабрь — Проходи, не стой в дверях, — Кёнигсберг чуть отошёл, пропуская сына. — Как ваше здоровье? — Инстербург повесил на вешалку шляпу и начал снимать пальто. — Поговорим об этом позже, — пальцы Альбрехта застыли, но лишь на миг. — Хорошо. Они прошли в гостиную, где на маленьком столике стоял поднос с чайником и чашками. — Садись, — Вильгельм махнул рукой в сторону одного из кресел и сел в другое. Альбрехт покорно сел и налил себе из чайника. — Хороший кофе, — сказал он, поднеся чашку к лицу. — Где вы его нашли? — Я напишу потом адрес. Какое-то время Альбрехт сидел, глядя на коричневую гладь. — Вы уезжаете в Россию, верно? — спросил он, не поднимая взгляд. — Да. — Почему? — Не знаю. Я думал, что русские не захотят пускать к себе чужака, тем более, сразу после войны. Как оказалось, нет, — Вильгельм чуть прищурился. Утро, когда ему пришёл приказ о назначении, запомнилось как одно из самых неприятных с самого воскрешения. — Надолго? — Пока не знаю, но вряд ли больше, чем на двадцать лет. — Можете ли вы этому помешать? — Сомневаюсь. — Как ваше здоровье? — Приемлемо. Я всё ещё не чувствую боль, но уже чувствую голод. Сердце работает плохо, но лёгкие восстановились почти полностью. — Как ваша спина? Она не стала хуже? — Восстановлена полностью. Костыли больше не потребуются, хватает корсета и трости, — Вильгельм улыбнулся. Он возненавидел эти палки с первого же взгляда и сделал всё возможное, чтобы закончить это унижение как можно быстрее. Трость не настолько удобна, зато не настолько уродлива. — Но ради ускорения восстановления мышц вы отказались от регенерации остальных органов, — тихо сказал Альбрехт. — Их хватает для повседневной жизни, и это главное. — Как ваша память? — Не очень, но я пользуюсь дневниками. Там всё расписано достаточно подробно. — Вашего русского хватит для полноценной работы? — Я предполагал такой исход, поэтому да, сейчас хватит. Зря я, что ли, всю молодость на польском разговаривал. С акцентом проблем точно не будет, — Вильгельм усмехнулся. — Хорошо, — Альбрехт тяжело вздохнул. — Я понял. Кто поедет с вами в Россию? — Клара. — И всё? — Да. — Но почему? — Остальные не потребуются, хватит и её. — Я не согласен… — Ты и остальные остаются в Германии, — Вильгельм раздражённо оборвал сына. Всякий раз, когда разговор заходил о Кларе, у Альбрехта пропадал рассудок. Ну почему двое его самых любимых детей ненавидят друг друга до смерти? — Это приказ. — Я не согласен! — Альбрехт поднял голову, в его глазах горело бешенство. — Клары вам не хватит! — Почему ты так решил? — Потому что вам не хватит, — упрямо повторил Инстербург. — Её одной мало. Возьмите хотя бы Паулюса. — Его сожрут. Он слишком слаб для жизни среди врагов. — Вы его недооцениваете. — Ему всего двести двадцать, из которых как минимум сто пятьдесят он провёл в морях, он плох в политике и не умеет защищать себя на достаточном уровне. — А что тогда насчёт Клары? — Она сможет защитить себя: ей почти четыреста, она живёт политикой, разумна и гибка, в отличие от тебя, — отчеканил Вильгельм. Сын уже изрядно подбешивал. Альбрехт сжимал кулаки, но молчал. — Ты слишком предсказуем, эмоционален, пристрастен и управляем. — Другими словами, вы выбрали самого похожего на вас человека, — тихо сказал Инстербург. Вильгельм замер. Альбрехт встал. — Вот поэтому, отец, вы проиграли в сорок четвёртом, когда против вас выступили Дрезден, Мюнхен, Кёльн. Вы перестали доверять всем, кроме себя. Прощайте.

***

1950, январь Первая неделя в России пролетела как миг. «Если кто-то жаловался на немецкую бюрократию, то он просто не сталкивался с советской», — мрачно думал Вильгельм, глядя на доверху забитый сейф. Это был его любимый сейф: большой, вместительный, неубиваемый. Пришлось заказывать для него отдельную доставку, но оно того стоило. Хотя бы ради хранения этой Вавилонской башни из документов. Твангсте вздохнул, закрыл сейф и лёг на чуть скрипнувший диван. Неделя беготни по конторам, бюро, секретариатам, департаментам и прочим порождениям советского госаппарата его знатно вымотала. Повезло, что квартиру с обслугой ему выдали ещё до приезда, по линии министерства. Кстати, вполне неплохая квартира, близко к работе, центр города, нигде ничем не пахнет, приличные соседи, приемлемая планировка и вид на реку. Убранство, разве что, слишком причудливое, из разных десятилетий, но так даже удобнее. Отвлекает от общей картины. Он в России на десяток лет минимум. Вильгельм понял это по внушительному списку документов. На пару лет такие сборы не требуются. Советский паспорт он получил вчера и очень неприятно удивился. Ему сделали отчество. Ну какое, спрашивается, может быть отчество у воплощения? Ещё и звучит ужасно: Вильгельм Фридрихович Твангсте. Это уродство нужно убрать, пока не расползлось по остальным документам. Ладно. Разберёмся. Завтра его ожидает знакомство с коллегами и начальством, это гораздо важнее. Советник при министре. Не особо чётко обозначенная должность. В приказе о назначении был написан только пост, без всяких подробностей. Посмотрим. Как говорят его новые коллеги: «Утро вечера мудренее». Утром за ним приехала черная машина с водителем в форме. Или на работу, или на расстрел. Когда Вильгельм зашёл в просторный, светлый кабинет министра, он мысленно пожалел, что сбылся не второй вариант. Тверь. Петропавловск-Камчатский. Гродно. Каунас. И благодушно улыбающийся Минск. — Доброе утро, — Немигов лежал в кресле, сцепив руки в замок. — Недоброе, — отрезала Тверь. Она стояла, прислонившись к стене и скрестив руки, и вся её фигура излучала тихую ярость. — И вам того же, — Вильгельм отодвинул себе стул от стены. Он ожидал увидеть этот состав, но одно дело видеть имена на бумаге, а другое — смотреть на лица. — Господин Твангсте, нужно ли вас знакомить с присутствующими? — Нет, — он был уже знаком с большинством из них. — Прекрасно. Дамы и господа, все свободны, прошу прощения, что потревожил. Твангсте, останьтесь, пожалуйста. Когда все вышли, Минск молчал с полминуты, рассматривая его. Вильгельм изучал его в ответ. Немигов пусть и похудел во всех смыслах этого русского слова, но взгляд остался всё тот же: спокойный, дотошный, пронзительно-синий. — Есть ли у вас срочные вопросы? — наконец спросил он. — Да. Что я буду делать? — Самое разное. Точнее сказать пока не могу. Ещё что-нибудь? — Есть ли у меня какие-либо ограничения? Выезд, приближение к стратегическим объектам, судимость, недопуск к информации и так далее? — в бесчисленных конторах так и не объяснили внятно его статус. — Нет, не считая стандартного ограничения на выезд заграницу лица, причастного к государственной тайне. — Что я буду делать в ближайшее время? — Я скажу это, но позже, оно не настолько срочно. Вопросы закончились? Прекрасно. Сядьте ближе, пожалуйста. Благодарю, так гораздо удобнее вести беседу, — Минск слегка улыбнулся. — Перейдём к менее срочным вопросам. Вы приступаете к работе на следующей неделе. Ваши секретари будут представлены чуть позже. — Это воплощения или люди? — Воплощения. Обоим чуть больше двухста, один с Урала, другой из Сибири. — Они не слишком молоды? — Могу вас заверить, они более чем профессиональны и не будут мешать работе. Вильгельм не был с этим согласен, но промолчал. По крайней мере, они не из Европы. Это радует. С Минска сталось бы дать ему кого-нибудь из Белоруссии, выжженной если не до пепла, то до углей. — Ваш личный секретарь будет представлен сейчас. Грушевиц, вы можете войти. Дверь в соседнюю комнату открылась, и из неё робко вышла молодая женщина лет двадцати-двадцати пяти в строгом чёрном платье. Её красивое лицо было смертельно бледным. — Это человек, — Твангсте поднял бровь. — На её профессиональные качества это не влияет. — Это женщина. — Вы находитесь в стране с равноправием полов. Примите это. — Она слишком молода. — Её отец работает здесь уже много лет, она сама работает четыре года и имеет достаточные опыт и связи для такой работы. — Милая леди, в чём провинился ваш отец? Грушевиц побледнела ещё сильнее. — Но почему именно она? — По многим причинам. Мария Алексеевна знает немецкий, французский и английский, обладает подходящим характером, родом из старой дворянской семьи, не будет мешать вам работать и прекрасно варит кофе. — Я отказываюсь, — Вильгельм повернулся к начальнику. — У меня уже есть секретарь, Тильзит. — Тильзит не знает местных обычаев, правил и традиций, не знает воздух и куда дует ветер, а Мария Алексеевна поможет вам ориентироваться здесь, покажет течения и пороги. Давайте сделаем так: первые два месяца ваша дочь и Грушевиц будут работать вместе и учить друг друга. Тильзит поймёт, что здесь и как, Грушевиц поймёт, как с вами работать. — И что будет с Тильзит потом? — Не волнуйтесь, она не пропадёт, — Минск коротко рассмеялся. — Назначим в восточноевропейский отдел, на какую-нибудь особо интересную должность, требующую многовековой опыт, определённые связи и своеобразную жесткость характера. «То есть, на самое грязное место. Нехорошо». — В любом случае, это определится через пару месяцев. — Когда будет известно, чем я буду заниматься? — На следующей неделе. Это Россия, Кёнигсберг. Здесь планы строятся, но не всегда, не на всё, и они нередко меняются. «Иными словами, хаос. Только если в Германии это строго упорядоченный хаос, то здесь это просто хаос». Хаос. Именно так и прошла следующая неделя, чуть освобождённая от документов, зато занятая другими вопросами. Хлеб. Вильгельм не ожидал, что хороший хлеб окажется настолько серьёзной проблемой. То, что принесла домработница в первый раз, называться хлебом не имело права. Это недоразумение, а не хлеб! Пришлось послать её в десяток разных пекарен, которые оценили её предыдущие наниматели, но даже самый лучший хлеб казался бледной тенью по сравнению с немецким. Была и другая проблема: кофе. Найти неплохой чай оказалось легче простого, недаром русские пьют чай на завтрак, обед и ужин, на работе и отдыхе, но хороший кофе здесь был чем-то из разряда трёх радуг на небе. Из Швейцарии его заказывать, что ли? Надо найти хорошего портного. Одежды хватит ещё лет на десять, но положение не позволяет ходить в одном и том же больше нескольких лет. В крайнем случае, можно заказывать костюмы из Швейцарии, но это будет долго и хлопотно. И какой-нибудь хороший ресторан. Нормальные пиво и колбасу, видимо, даже не стоит пытаться найти. Неделя прошла так же быстро, как предыдущая, и в понедельник его ожидала чёрная машина с водителем в форме.

***

1950, март Вильгельм упал на диван и ослабил узел галстука. Господи, как же он от всего устал: от работы, от коллег, от людей в целом, от самого города! Черт бы с тем, что коллеги его или ненавидели, или презирали, или всё вместе взятое, но как же они раздражали! Взгляды, тихие разговоры, едва заметные кивки в его сторону выбешивали до дрожи. В такие моменты он надевал маску безразличия и холодной уверенности и просто проходил мимо, не задерживаясь взглядом, но внутри кипело и взрывалось. Проще всего было с Тверью: в первый же день она постучалась в его кабинет, зашла, не дожидаясь ответа, и коротко и ёмко сказала, что с ним будет, если он навредит хоть кому-то, будет шпионить на Германию и прочее. В конце тирады Василиса — Вильгельм не желал звать её по фамилии или новому названию — добавила, что Клару это тоже касается. Остальные воплощения или игнорировали его, или молча смотрели. Это радовало. У него и так хватало проблем. Очень хотелось домой. Не хватало привычного окружения, быта, атмосферы, языка, всего! Не хватало бесед с коллегами, прогулок по парку и пивных, не хватало шуток и обсуждений, не хватало простого человеческого общения. Одиноко до боли, боли знакомой, зарытой глубоко внутри, оставшейся с тех времён, которые он предпочитал не вспоминать. Детство. Самое страшное время его жизни. Постоянный страх, постоянное одиночество, постоянная боль. Все или ненавидят, или презирают. «Язычник». «Нехристь». «Отродье дьявола!» «И как ты только не сдох?» «Сжечь, пепел развеять». Тевтонский орден пришёл на земли пруссов, неся христианство и власть Папы Римского. Языческим богам там было не место, равно как и их избранникам. Вильгельм помнил о крестовом походе на пруссов только одно: столп огня до неба и боль во всём теле. Он был воплощением прусского племени самбов, бессмертным, красивым, вечно молодым, конечно, все считали его любимцем богов. Потому его, доказательство существования языческих божеств, и сожгли. Жаль, что он стал воплощением крепости. Случайно получилось, с кем не бывает, правда?! Спокойно. Спокойно. Ты выжил тогда, ты и это переживёшь. Это ничто по сравнению с тем, что было раньше. У тебя есть репутация, известность и связи, не то, что тогда. Никто не посмеет убить тебя. Ты в безопасности. Ты уже не бессильный юнец. Клара. Он совсем забыл о Кларе. Тильзит ничего не говорила о своей работе, ссылаясь на секретность, но и о своей повседневной жизни не распространялась. Нехорошо. Клара ненавидела говорить о своих трудностях. Похоже, ничего кроме трудностей у неё сейчас нет. Вильгельм прекрасно понимал дочь.