Amor tussisque non celantur

Если тот эмоциональный кошмар, который Рин испытывает, находясь рядом с Исаги, называют любовью, то он сердце собственное готов выдрать из груди и в мусорный бак кинуть безжалостно, лишь бы не чувствовать, лишь бы не ворочаться бесцельно ночью, вслушиваясь в чужое тихое сопение с соседней койки. Рин яростно вертится в поисках удобной позы и накрывает гудящую голову подушкой. Это не помогает, звук дыхания Йоичи коварно просачивается сквозь синтетические нити наволочки, сквозь пушистые волокна наполнителя, в слуховой проход заползает и облизывает барабанную перепонку. Прийти в себя удаётся, когда Бачира раз десятый за ночь встаёт и выходит в коридор. Рин начинает день с мыслей о Йоичи и ими же заканчивает. И куда только футбол с бессильной злостью на брата делись из его головы? Как будто пылесосом подчистую смели из мозга эту болезненную зацикленность и предоставили другую, не менее мучительную. Смотреть на Исаги невозможно, разговаривать с ним тоже, язык непривычно жжёт и покалывает, когда им с Йоичи удаётся переброситься парой нейтральных слов и разойтись. Похоже на шипучие конфетки из детства, кислой пеной расплывающиеся во рту. Иногда Рин гоняет с ним мяч по пустому полю, и оно кажется слишком огромным для них двоих. Белая разметка по периметру напоминает взлётную полосу для противоречивых чувств Рина, от растерянности и хмурого замешательства до непривычного трепета внутри. И всё так же в напряжённой тишине, и всё так же стыдливо избегая зрительного контакта. В груди Рина селится крохотный червячок иррационального страха: вдруг Йоичи в его глазах увидит не бирюзу морских кораллов, а треклятое, неприятно зудящее в затылке «ты мне нравишься». Едва они уходят с поля, Исаги кладёт раскрытую ладонь между лопаток и удерживает ее секунды на три дольше, чем необходимо, и Рин вдруг понимает, что он уже разоблачён. Осознание проступает холодным липким потом, слабой дрожью в ногах, долбящим по ушам пульсом, который возрастает до невероятных значений. Конечно, ведь Исаги феноменально читает людей, и спрятаться от его проницательного, насквозь пронизывающего взгляда изначально было идеей из сомнительного разряда «так себе». Молодец, Рин Итоши, садись, тебе за умение лгать выставляется жирное «неудовлетворительно». — И давно ты? — спрашивает Рин тихо, хотя вокруг ни души. — Сразу. Исаги почему-то улыбается облегчённо и добродушно, словно неожиданный позор Рина становится для него приятным рождественским подарком под ёлкой. Его ладонь успокаивающей тяжестью ложится на грудь, когда Йоичи подходит ближе, и ещё ближе, и ещё на полшага, и мыски его бутс равняются с чертой, проведённой между Рином и его чувствами. — Просто чтобы ты знал, — шепчет Исаги, становится на носочки, дотягиваясь до слегка покрасневшего от интимности момента уха, шепчет свой сокровенный секрет, — Я тоже. Рин не успевает опомниться, как его уже целуют. Мягко и ненавязчиво, как подтаявшее на солнце ванильное мороженое. Итоши даже облизывает прикосновение губ Йоичи, слишком поздно осознавая, что оно уже пропало. — Это признание? — ворчит Рин раздражённо, потому что душа рвётся на две равные части. В ответ лишь ровная спина и оглушительное, красноречивое молчание. Исаги и правда настоящий эгоист — не даёт ни одного ответа на рой вопросов Рина.