Абсурд

Санеми не знает, зачем согласился на предложение Узуя «скромно зависнуть вечерком в небольшой компании». Теперь-то он понимает, что доверие к Тенгену — чистое безумие. Когда Шиназугава наконец давит пальцем на потрепанный годами и бесконечными тычками звонок, дверь ему открывает Ренгоку. Санеми не удивляется — корчит недовольное ебало, потому что даже с прихожей несет водкой, колой и массовым психозом. Порог квартиры переступает под немое недоумение во взгляде Кеджуро, кеды стягивает небрежно, наступая на их истоптанные задники, на полку для обуви не ставит — кидает, и куртку вешает на крючок. В огромной, яркой гостиной — целая толпа с пьяным Узуем в центре. Популярная музыка с первых строчек топовых хит-парадов грохочет так, что Санеми собственных мыслей не слышит, пока проталкивается сквозь пахнущих алкоголем, дикой смесью парфюмов и острыми закусками людей. Вдоль стены — длинный узкий стол с кучей чистых одноразовых стаканчиков, но Шиназугава видит еще больше пустых, смятых или треснувших сбоку. Он быстро наливает себе сакэ, — Санеми с удовольствием променял бы этот отвратительно отдающий пластиком стакан на очоко — пьет залпом, не закусывая, и думает, что зря пришел. Со стерео-системой, стоящей у противоположной стены, возится Обанай, что-то щелкает и подкручивает, то убавляя громкость, то наоборот. К нему периодически подбегает Мицури и трогает за плечо, Игуро от ее целомудренных прикосновений пунцовеет, словно школьник, тупит взгляд, и Санеми кривится, гадая, сколько еще лет этим двоим понадобится, чтобы просто подержаться за руки. Три порции сакэ нейтрализуют перманентное желание орать на всех вокруг крепким матом. Шиназугава даже расслабляется, обтекаемый шумной толпой и обилием несочетаемых запахов. Ренгоку трется где-то рядом, иногда пытается заговорить ни о чем, много и часто смеется — хочет поскорее залезть Санеми в штаны, это отчетливо читается в его потемневших глазах. Он не против уединиться с кем-нибудь, и Кеджуро, кстати, является не самым плохим вариантом, но Шиназугава затылком чувствует чей-то пристальный взгляд и оборачивается нервно. Темные сапфиры чужих глаз обжигают. Томиока щурится, рассматривая лицо Санеми, медленно играет с коктейльной трубочкой языком, каким-то чудесным образом сохраняя выражение абсолютной отчужденности от происходящего. Если едва различимое в прыгающем от оттенка к оттенку свете подмигивание — это не очевиднейший из намеков, то пусть Шиназугаву проклянут десять тысяч раз. — Я отойду, — бросает он Ренгоку. Тот что-то говорит вдогонку, только грохот горячей крови в висках глушит все звуки, даже неприятно вибрирующие в грудной клетке басы. До Томиоки Санеми добирается относительно быстро, потому что видит цель и не видит препятствий. — Привет, — произносит он небрежно, становясь плечом к плечу с Гию и упираясь бедром в стену позади. — Ага, — Томиока выглядит довольно безучастно. Единственное, что выдает его значительное алкогольное опьянение — взгляд с поволокой и неестественно яркий румянец. «Ого, — присвистывает Санеми мысленно, — да кое-кто знатно наклюкался». — Я думал, ты у нас затворник, — заводит непринужденный разговор Шиназугава — насколько он вообще может быть таковым в галдящей людской массе, во всю силу своих легких старающейся перекричать музыку. У Гию блестят губы, он их постоянно облизывает и прикусывает, и Санеми немного залипает. Бледная кожа, черная рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами, алые щеки. Блять. Белье и джинсы становятся узкими. — Узуй меня вытащил, — поясняет Томиока, играя со стеклянным стаканом в руке, — Обещал, что будет мало народу. — И ты поверил? — Санеми фыркает, поражаясь его доверчивости. — Как и ты. Слушать Гию невозможно — Шиназугава наблюдает за тем, как мелькают между розовой слизистой губ ровные зубы и не может не представлять этот шикарный рот на своем члене. Ох, черт. Они с Томиокой выпивают еще по три стакана какого-то странного разбавленного пойла, отдаленно напоминающего пунш, прежде чем его рука, холодная и на удивление мягкая, незаметно скользит за спину и забирается под водолазку. Санеми прошибает жаркой волной от макушки до пят, он часто-часто моргает, пока Гию гладит выступ его поясничных позвонков. Никому нет до их скромной пары никакого дела, но Шиназугаве все равно мерещится, что каждый человек в этой душной, наполненной сигаретной вонью и запахом сладкой газировки комнате знает, где именно сейчас находится ладонь Томиоки. Оба трогаются с места, не сговариваясь. Гию продолжает приобнимать за талию, хотя сам слегка шатается, в отличии от более устойчивого к алкоголю Санеми. Их отсутствия не замечают, они словно растворяются в женских и мужских голосах, в пьяном смехе, в мелькающих пестрых пятнах одежды и блеске аксессуаров. Комнат в доме Тенгена неприлично много, но Шиназугава затаскивает Томиоку в первую по коридору. И он совершенно точно не понимает, как оказывается вжатым спиной в запертую, увешанную большими махровыми полотенцами дверь ванной. Планировалось, что это Санеми вдавит его в какую-нибудь вертикальную поверхность и поведет. Реальность вступает с ожиданиями в жестокую конфронтацию. Крючки больно впиваются в шею и плечи, кожа в местах соприкосновения неприятно саднит, но все это безобразие компенсируют руки Гию, настойчиво лезущие под слегка влажную от пота одежду. Взгляд у него расфокусированный и нечеткий, он щурится, чтобы увидеть Санеми, становится ближе, — хотя куда уж ближе, думает Шиназугава — коротко целует в щеку, видимо, промазав мимо губ, но Санеми вообще не злится. Они оба бухие вдрызг и оба бессовестно сбежали с вечеринки, которую закатил Узуй, укрылись за первой попавшейся дверью — без особого повода, конечно. Шиназугава мог увести с собой любого, — тот же Кеджуро вел себя достаточно красноречиво — но в итоге трахаться он собирается с Томиокой. Странно, потому что Гию не любит людей, выпивку и громкую музыку, зато ему по душе настойчиво зажимать Санеми там, где их может спалить любой, было бы желание дернуть за дверную ручку. Дебильный алкогольный угар не спадает ни от шершавых губ Гию, удачно пристроившихся на коже за правым ухом, ни от мозолистых пальцев, поспешно выдергивающих из джинс водолазку, ни от жара его восхитительно угловатого тела. Томиока почему-то совсем не хочет прижиматься к его, Санемевскому, горячему и рельефному животу, ощутить под ладонью мощь и напряжение грудных мышц — вместо этого он скомканно целует его в губы и просто спускается на колени. У Санеми последняя функционирующая мозговая клетка в необратимом ахуе находится минуты две, пока Гию путается в одной тугой пуговице и заедающей застежке-молнии. Он нервно и, видимо, неосознанно цепляет ярко-алую, блестящую слюной — то ли чужой, то ли собственной — нижнюю губу, пока старательно стягивает с Санеми зауженные джинсы. — Ты че делаешь? — тупо спрашивает Шиназугава, но Томиока игнорирует — Томиока облизывается абсолютно пошло, и степень возбуждения Санеми возрастает на несколько пунктов. На несколько десятков пунктов, уточняет он мысленно, потому что Гию довольно умело вылизывает его болезненно стоящий член, крепко держится за оголенные, покрытые белесыми шрамами бедра, словно пытается удержать с трудом установленное равновесие, и прикрывает глаза. Санеми предпочел бы смотреть в них неотрывно, в эти темно-синие, глубокие и недосягаемые, будто ночное июньское небо, глаза, но вместо этого тянет Томиоку за волосы и подается вперед, в его невероятно горячий, влажный рот. Гию пропускает член в горло, сглатывает и сокращает мышцы, обеспечивая дополнительную стимуляцию. Ловко и умело скользит языком по стволу, отстраняется, обхватывая губами лишь головку, и вновь подается вперед, не оставляя Санеми шанса на то, чтобы не кончить так быстро. Это не просто рот, это восхитительный рот, который до оргазма доводит буквально за несколько минут. Гию послушно глотает, трет руками бордовые щеки, приводя себя в чувство, и неловко поднимается, задевая локтем вещи на стиральной машине. Они вдвоем наблюдают за лужицей какого-то лосьона, и узкая для них двоих ванная наполняется приторно-сладким, вишневым ароматом, таким навязчивым, что Санеми оглушительно чихает. Гию криво улыбается — не смеется, а потом кладет мокрые от пота ладони на плечи Шиназугавы. Язык у него юркий и гладкий, ощущается охуенно, если честно. Санеми пару раз неумело стукается зубами, потому что Шиназугава отвык целоваться, а Гию настолько пьяный, что стоит на ногах только благодаря чужим рукам, крепко придерживающим его за талию. Они лижутся достаточно долго, чтобы у Санеми начала неметь челюсть, но недостаточно, чтобы насладиться тем, как Томиока обводит кончиком языка кромку острых зубов или проникает им так глубоко, словно хочет достать до гланд. Громкий стук в незапертую дверь их не останавливает. — Там кто-то есть? — тоненько пищит Мицури, и Санеми знает, что она не войдет без разрешения, поэтому позволяет Томиоке схватить себя за задницу и плотно вжать в стиралку позади. Кнопки противно пищат, — наверное, Шиназугава что-то неосторожно нажал — но это не волнует. Нахер Узуя и его провальную идею купить дом с крохотной ванной. Он ступает в жижу на полу, пытается сматериться, Гию сильно кусает его за губу, и мозг Санеми временно приостанавливает работу. — З-занято, — заикается он, хрипит, видя, как Томиока, видимо, намеренный заставить Санеми кончить второй раз за пять минут, кладет ладонь на полувставший член. Шиназугава не уверен, что Мицури ушла, но стук прекращается. — Чер-р-рт возьми, Гию, — низко стонет Санеми, когда Томиока берет в руку потяжелевшие яички, не особо осторожно массирует пальцами мошонку, чмокает в подбородок и просит запрокинуть голову, и широко лижет скрытый под тонкой кожей кадык. Хватит, блять, хватит, хочет произнести Санеми, это слишком, но тормоза не работают — их сорвало еще тогда, когда он увидел Гию в блядской черной рубашке, с блядским стаканчиком в блядских длинных пальцах. — Хочу трахнуть тебя, — говорит Томиока немного с придыханием, сохраняя привычную монотонность, смотрит скорее задумчиво, чем выжидающе, облизывается и не краснеет даже, а еще не выглядит напуганным — зря, потому что Санеми почти решился хорошо ему врезать. — Ты не охуел? — Скажи еще, что против, — фыркает Томиока, и это можно засчитать за язвительный комментарий, в которых он не силен. В иных обстоятельствах Шинобу гордилась бы им. Вот уж точно — с кем поведешься. Нет, Санеми очень даже «за», особенно когда Томиока жмется к его губам и одновременно подсаживает на стиралку. И откуда в нем, внешне довольно сухом и тонком, столько силы, но это — пустые, лишние мысли, которые выметает из гудящей головы ветром чужих поцелуев, неосторожно ласкающих угол челюсти и покрасневшее ухо. Гию порывисто стягивает с Шиназугавы джинсы, дергает за них, отбрасывает одежду в сторону, — Санеми надеется, что не в лужу геля для душа, иначе им настанет пиздец — дергает пуговицу на своих штанах и вжикает ширинкой. — Гандоны есть? — деловито интересуется Шиназугава, широко раздвигает ноги, ну, насколько позволяет скромный метраж ванной, чтобы Томиока устроился меж подрагивающих на весу бедер удобнее. Он хлопает себя по карманам и досадливо цыкает — еще одна неизвестная эмоция, которую Санеми запоминает — и качает головой. — Я не взял. — Даже в такой простой вещи, блять, облажался, — зло шипит на него Шиназугава, — Ладно, помой руки. Видно, что Гию ничерта не понимает, но подчиняется, отворачивается к раковине и мылит ладони. Санеми чувствует себя до абсурдного тупо с голой задницей и разведенными ногами, но лишь до тех пор, пока холодные и влажные пальцы Томиоки не гладят ложбинку между ягодиц, и Шиназугава плывет. Свободной рукой он шарится по полкам, нависающим над ними, ища масло, крем или, если повезет, смазку, не отрывая от Санеми взгляда глубоких синих глаз, мертвых, словно у стухшего на солнце лосося. — Блять, Гию, ты бухой или слепой? — рычит Шиназугава злым зверем, от желания ощутить хоть что-нибудь внутри, помимо разочарования, скручивает кишки, но, видимо, Томиока соображает быстрее после того, как на него орут. В его ладони Санеми различает массажное масло. Кокосовое. — Сто лет буду от этой дряни отмываться, — он вновь недоволен, но перспектива ощутить в себе длинные, тонкие пальцы Гию перекрывает любые последствия в виде скользкой задницы. Томиока молча выливает немного на руку и растирает, оттягивая упругую ягодицу Санеми в сторону. Скользит просто идеально, — как по маслу, просится в голову дурацкий каламбур — Шиназугава длинно выдыхает и откидывает голову, когда Гию умело выворачивает гибкое запястье и толкается глубже, ощупывая мягкие стенки. — Ох, блять, — тихо стонет Санеми, разводя ноги шире. Томиока рассеянно гладит его по покрытому светлыми волосками и волокнистыми шрамами бедру, даже тянется за поцелуем, но неуклюже тыкается в подбородок и оставляет эту идею в покое. Вся эта ситуация абсурдна — некрасиво расставленные ноги Санеми, пальцы Гию в его заднице, лужа геля для душа на полу, запах кокосового масла. Поэтому то, что Шиназугава довольно быстро кончает, когда Томиока добавляет третий палец и толкается особенно удачно — тоже полный пиздец. — Мы определенно должны повторить это, — ошарашенно выдыхает Санеми, дыша тяжело, со свистом, — Но только с твоим членом. Томиока невнятно мычит, моя руки. Кажется, Шиназугава больше не в состоянии на них смотреть, не представляя пальцы в- — Когда я протрезвею, — говорит Гию спокойно; Санеми чувствует себя так, словно разговаривает с ожившим мертвецом, — Возможно. — Ловлю тебя на слове, — хмыкает Шиназугава. И впервые в жизни он хочет сказать Узую простое человеческое «спасибо».