Слава

      Новый год одна тысяча девятьсот пятого года был достаточно тёмным, как для столицы, так и для Славы. Сёстры уже обогнули Африку, и праздновали новый год там, а она одна осталась в столице, которую сотрясали протесты и волнения. Новость о том, что Первая Тихоокеанская эскадра была уничтожена, потрясла многих, но это потрясение было ничтожно по сравнению с тем, что произошло дальше. С Революцией. Беспорядки вспыхнули неожиданно, подобно резко подожжённой спичке, которую поднесли к масляной лампе, и распространялись со скоростью лесного пожара.       Стачки на заводах, из-за которых производства останавливались, протесты и выступления на улицах, из-за которых прерывалась движение на целых кварталах, но хуже всего было то, что из-за этих протестов была возможность того, что строительство корпуса Славы будет замедленно, или, и того хуже — остановлено. Этого не могли допустить ни конструкторы, которые почти каждый день посещали завод, пытаясь предотвратить стачки и которым нужно было держать ответ как перед министрами, так и перед его императорским величеством. Не могла допустить этого и сама Слава, которая хотела, как можно быстрее дождаться завершения строительства своего корпуса и отправиться на дальний восток, на подмогу своим сёстрам.       С тех пор как они ушли минуло вот уже три месяца, и она уже успела соскучиться по ним. Порой, просто гуляя по Санкт-Петербургу, она проваливалась в воспоминания о тех днях, когда она ходила там же с Суворовым, а на тренировках иногда она буквально видела полупрозрачные образы своих сестёр, Александра, Бородино и Орла, при том, их лица, все как одно показывали лишь одно радостное выражение лица, которое одновременно и успокаивало Славу, но в то же самое время, необъяснимо почему, пугало её.       Так пришло время нового года. На удивление, перед новогодними праздниками революционные страсти улеглись. Все, будь то бунтовщики, или полицейские получили некоторое время отдыха. КАНСЕН точно так же, как и всегда, получили отпуск ото всех своих обязанностей, тренировок и тому подобное. Однако, сейчас атмосфера в доме, который был выделен для КАНСЕН была странной.       После отбытия почти всех других девушек, в городе осталось лишь несколько девушек, и Слава, так получилось, что стала самой младшей и, в то же время, и самой сильной по характеристикам среди остальных. Старшей же стала Пётр Великий, как на правах самой первой из эскадренных броненосцев России. Помимо её и Славы оставалась лишь Александр 2, сестра Николая 1, которая отправилась во главе третьей тихоокеанской эскадре, вместе с сёстрами Лазарев, да несколько старичков, вроде фрегатов Лазарев и Грейга, стареньких мониторов, класса смерч и прочих. Из крейсеров остались Память Азова и Адмирал Корнилов. Они были ровесниками Александра 2, и именно поэтому не отправились со второй и третьей тихоокеанской эскадрой на дальний восток.       Как и всегда они собрались во дворе дома, где они и жили. Простенькая ёлочка была аккуратно, и даже по-доброму старенько наряжена, все собрались за столами, которые были расставлены полукругом.       Настроение было праздничным, немного уставшим и каким-то грустным, но праздничным. Вес тех событий, которые произошли за последнее время давил на всех, и все хотели воспользоваться этим кратким мигом спокойствия.       Пока все сидели и переговаривались о том, о сём, Пётр поднялась на ноги, тут же привлекая внимания всех собравшихся. Её белые длинные волосы, из-под которых виднелись глубокие тёмно-голубые глаза придавали ей какой-то царственности. Её голос, суровый и, одновременно с этим, благородный, прорезал холодный воздух зимней ночи.       — Сёстры мои. — Обратилась она ко всем, окинув всех их своим взглядом. — Сегодня, в этот день, мы с вами собрались тут, чтобы отпраздновать новый, наступающий тысяча девятьсот пятый год. Прошедший год был для нас всех … сложным. Вы все знаете, что нам объявила войну Япония, и наши сёстры храбро сражаются с ними. Нам же … пока не суждено почувствовать пороховую гарь на морском бризе. Так поднимем же бокалы за то, чтобы нашим сёстрам удалось сокрушить врагов наших, за то, чтобы через год мы смогли бы так же поднять бокалы с ними в честь их славной победы! Ура!       Общее «Ура!» разлетелось по двору, и после, из-за формы двора, эхом устремилось вверх, но несмотря на общую радость, которая была слышна во всех этих голосах, было ещё что-то, едва слышимое — грусть.       Грустила Слава, что не может быть с сёстрами, что не может сражаться вместе с ними. Грустила Александр, чья сестра так же отправилась на дальний восток, вместе с ещё тремя девушками. Адмирал Корнилов и Память Азова, чьи сёстры, пусть и названные, отправились к берегам Владивостока.       Ещё более скверное настроение было у Чародейки, но немного по другой причине. Она, за более чем десять лет не смогла смериться с гибелью своей сестры, Русалки, которая погибла ещё в тысяча восемьсот девяносто третьем году. Её пытались поддерживать, и это даже получалось, но во время праздников, будь то новый год, или день закладки её настроение портилось, а лицо становилось мёртвым, безжизненным, со стеклянным взглядом.       — Слава. — Тихо шепнула ей сидящая тут же, возле неё, Лазарев.       Она была довольно низкой, чуть более полутора метров, из-за чего её рост едва-едва доходил до подбородка Славы. Сама она была тихой, но, в то же время серьёзной девушкой, даже слишком серьёзной для её роста, с короткими, едва доходящими до плеч, волосами цвета чуть позолоченного пшена и голубыми глазами.       В дополнение ко всему она была одной из самых набожных КАНСЕН, по крайней мере, так говорили. Лазарев не пыталась как-то склонить других на свою сторону, не пыталась проповедовать, что делали её коллеги из Ортодоксии, но каждый день она начинала и заканчивала тихой молитвой.       Слава повернула голову к Лазареву, всё ещё держа в руке бокал с шампанским, ожидая что скажет она ей. Лазарев увидела это и тихо продолжила говорить своим тоненьким, но чётким голосом.       — Не печалься, Слава. Сегодня день счастливый, как-никак.       — А с чего ты взяла, что я печалюсь? — С грустной улыбкой на лице спросила Слава, поднося бокал к губам и делая пару глотков.       — Ты не первая, кто переживает за своих близких, когда те уходят в дальнее плавание. — Со всё той же добродушной улыбкой сказала Лазарев, чуть сонно прикрывая глаза. — И, к сожалению, далеко не последняя. — Сказала она, переводя взгляд на Петра, которая стояла на том же самом месте, что и раньше.       — Как тут не переживать? — Выдохнула Слава, чуть откидываясь назад. — Всё же, всё это время я провела с ними, а теперь … они ушли.       — Верно. — Кивнула Лазарев, задумчиво смотря на Славу. — Но, если бы они увидели это, мне кажется, они бы не были рады.       — Ха!.. — Произвольный смешок сорвался с губ Славы, когда она на мгновение представила своих сестёр, смотрящих на неё прямо сейчас. Странная теплота тут же наполнила её сердце, отчего рука легла на грудь, будто бы пытаясь понять почему. На секунду она замерла, пытаясь как можно дольше удержать это чувство в себе, прежде чем её лицо расплылось в нежной улыбке. — Ты права. Да … права. — Сказала Слава, намереваясь было подняться и сказать что-то, но в этот момент в старинных часах послышался отчётливый бой курантов.       Все на мгновение затаили дыхание и в почтительном молчании стали ждать, когда закончится бой курантов. С последним ударом, всего лишь на мгновение, повисла тишина, которая тут же была разорвана возгласами «С новым годом!» и «Ура!». Снова зазвенели бокалы, после чего все вновь приступили к трапезе.       В ту ночь они не ложились спать ещё два часа, стараясь как можно дольше насладиться праздником. Следующие несколько дней так же были спокойными. Зима в Петербурге была холодной, но снежной, и даже КАНСЕН не могли отказать себе в удовольствии поиграться в снегу.              Утро, пятого Января нового тысяча девятьсот пятого года, Слава встречала, закутавшись в мягкую перину своей постели. Эти выходные дни, которые внезапно появились у неё, она проводила вот так. Все это знали, и, на самом деле, не сильно-то критиковали её, ведь почти что все оставшиеся проводили время примерно так же.       Именно поэтому стук в дверь стал для неё неприятным сюрпризом. Сначала она проигнорировала это, надеясь, что кто бы там ни был, ушёл бы после нескольких минут безрезультатных попыток достучаться до неё, однако, когда стук не прекратился Слава с большой неохотой была вынуждена подняться с кровати.       Она медленно, с сонными глазами и растрепанными волосами подошла к двери.       — Да тут я, тут. Стучать хватит. — Сказала она, медленно, заторможено отпирая дверь.       Почти что бесшумно дверь открылась, и перед Славой показалась низенькая девчушка, ещё ниже Лазарева, со светлыми короткими волосами, заплетёнными в два хвостика на затылке и зелёными глазами.       — Слава. — Сказала девушка, осматривая представшую перед ней, растрёпанную КАНСЕН броненосец.       — Финн. — Сказала Слава себе под нос, смотря на девушку перед собой. — Ты что стучала так? — Спросила она с неким раздражением в голосе от того, что её заставили подняться с постели.       — Слава, там это … караульный прибежал к нам, тебя завет, говорит, мол, господин Аверин просил передать тебе, что на Балтийском заводе собирается стачка … — Сказала она чуть неуверенным голосом.       Как только последнее слово сорвалось с губ Финн, Слава захлопнула дверь. В одно мгновение усталость, сонливость и раздражение за то, что её разбудили исчезли, словно их никогда и не было. На их место пришло что-то другое, что-то гораздо более глубокое — гнев.       Стачка. Бунт. Эти слова резали ей слух, словно серпы. Мысли носились в её голове.       — Как они?.. Идёт война, а они бунтуют!.. пока мои сёстры там. — Её голос перешёл на тихий, злобный рык.       Всего за менее чем пять минут она уже была при полном параде. Можно было бы даже подумать, что она собралась на какое-то празднество, если бы, только, не выражение её лица, которое буквально пылало ненавистью.       Финн едва успела отпрыгнуть, когда дверь комнаты Славы открылась и та вышла оттуда, быстро зашагав в стороны выхода, удивительно быстро, как для броненосца. Помедлив буквально секунду, миноноска направилась вслед за ней, однако догнать её так и не успела. Буквально перед её носом захлопнулась входная дверь, через которую в последнюю секунду успело залететь внутрь немного снега. Финн с некоторым усилием открыла дверь и застала караульного, одетого по форме, стоящего рядом с дверью, и смотрящего на удаляющуюся фигуру.       — Это … это она? — Наконец, оторвав взгляд от почти уже не видимого в толпе силуэта Славы, спросил караульный. — Её же нужно было привести?       — Да. — Медленно кивнула Финн, будучи удивлённой такой резкой реакцией Славы и той прытью, с которой она направилась к Балтийскому заводу.       Улицы Петербурга, несмотря на снег, были чистыми. Дворники хорошо справлялись, убирая выпавший снег, однако того же нельзя было сказать о том снеге, который прямо сейчас шёл с неба. Ветер проносился по прямым улицам города, подхватывая кристаллы снега.       Слава шла так быстро, что в какой-то момент можно было подумать, что она бежит. Кристаллы снега били ей в лицо, будто бы маленькие кинжалы. Мысли проносились в её голове.       — Почему именно сейчас? — Беззвучно спрашивала она сама себя.       Слова бунт и стачка вызывали подсознательную дрожь в её теле. Она видела их, когда ещё строились корпуса её сестёр, и, что из-за этого строительство замедлялось. После ухода второй тихоокеанской, Слава проводила ещё больше времени на Балтийском заводе, наблюдая за строительством собственного корпуса, именно тогда, осенью этого года она решила узнать причину всех этих бунтов.       Тогда она стала общаться со старым рабочим, который работал с некоторыми надстройками на палубе её корабля.       - Скажите, вот что это за собрания такие? Для чего они вообще устраивают эти стачки? Им же хуже из-за них. — Спросила тогда Слава у него, на что тут же получила ответ.       — Так это … молодые они, считают, что работать столько, сколько работают они – много. — Усмехнулся он, продолжая неспешно есть. — Глупые, видно. Отец мой крепостным был, вот тогда да, работали постоянно, а сейчас. — Он пожал плечами, отламывая кусочек хлеба. — Сейчас нормально.       — То-есть, они всё это устраивают из-за количества работы? — Спросила Слава, кивнув в сторону рабочих, стоящих на берегу.       — Эти-то? Не, эти просто за компанию. Тут, при верфи, рабочий день, да и нагрузка, довольно маленькая, а вот на других заводах, вот там да. Поменьше, конечно, чем при крепостничестве, но больше чем у нас. Там-то и стачки устраивают из-за этого, а они. — Он указал на рабочих, которые сейчас крепили какую-то часть надстроек её корпуса к подъёмному крану. — Они делают это из-за солидарности.       — Из-за солидарности они … по такой глупой причине … — Пробубнила слава тогда себе под нос, уставившись вперёд недвижимым взглядом.       Именно после этого она стала считать, что все эти вещи были, в лучшем случае бесполезными, а в худшем — вредными.       И сейчас, пробираясь по заснеженным улицам столицы у неё в голове крутился лишь один вопрос, который она продолжала задавать в пустоту.       — Для чего они это делают? Они что, не понимают, какое сейчас время? Идёт война, а они бунтуют, устраивают бесполезные стачки, из-за которых я не могу присоединиться к своим сёстрам!       Вот, вдали показалась громада Балтийского завода, который даже в такую погоду продолжал свою работу. Постоянный гул работающих приборов, едва видимый дымок от печек, которыми отапливались помещения и у которых грелись рабочие и постоянное движение огромных портовых кранов, которые постоянно что-то перетаскивали с места на место.       Подходя всё ближе и ближе, Слава понемногу стала отдалённо слышать гул толпы. Сначала он был тихим, но чем ближе она подходила к громаде завода, тем громче это становилось. Громче, но не яснее. В этом гуле можно было бы узнать человеческую речь, но лишь поверхностно, в основном это был лишь постоянный, непрекращающийся гул, больше похожий на постоянные вопли диких животных, нежели на человеческую речь.        Одинокий милиционер стоял перед дверьми, ведущими на территорию завода, разговаривая со смотрящим и двумя вымуштрованными казаками, там же на привязи стояло две казачьи лошади. Они о чём-то очень активно спорили, и по их лицам было видно, что все очень сильно напряжены, особенно милиционер, который, судя по всему слышал о расправах со стороны бунтующих над сотрудниками полиции.       Когда Слава подошла ближе, молодой паренёк, который и был милиционер буквально засиял от облегчения.       — Ваше благородие! — Радостно воскликнул он, отдавая честь, пускай даже они и были из разных организаций, субординация была необходима. — Старший милиционер Колинский, разрешите доложить.       Это был не столько вопрос, сколько базовая, выученная давно фраза, после которой, обычно и начинался доклад.       — Давай. — Сказала Слава голосом, в котором одновременно слышался тихий рык и грусть.       — Митингующие на данный момент собрались во втором цеху. Он пока пустует, поэтому они там организовали трибуну для своей стачки. — Последнее слово он сказал с явным презрением и, в то же время, страхом, скорее всего за себя.       — Есть хоть кто-нибудь из начальства? — Спросила Слава, подходя к воротам.       Тут заговорил один из казаков, тот, что постарше.       — Да к, это, ваше благородье, мы отправили уже Яшку … — Произнеся имя, судя по всему своего сослуживца он быстро осёкся, понимая, что сейчас не время для этого. — В смысле сержанта Риввиньяза за подмогой. Он минут десять так назад ускакал, так что скоро должны наши подоспеть, а из господ не знаю, может поубегали все.       Слава вновь устало закрыло лицо руками, попытавшись собраться с мыслями и решить, что делать дальше.       — «Почему, когда вы ушли, всё стало рушиться?» — Безмолвно спросила она сама себя, смотря на снег под своими ногами. — «Что бы вы сделали, оказавшись тут? на моём месте.» — Перед лицом тут же пронеслись лица и голоса её сестёр. — «Александр и Бородино, наверное, попробовали бы договориться, Суворов — выстроить их по-армейски, а Орёл … Она бы сама стала главой этой толпы и направила бы их куда надо.» — Лёгкая, беззаботная улыбка показалась на её лице, однако продержаться долго ей было не суждено и Слава вновь вернулась в реальность.       Она перемялась с ноги на ногу, после чего подняла свой взгляд к небу, буквально на пару мгновений, надеясь услышать ответ на свои вопросы там … Но в ответ ей лишь завывание ветра и шелест снега.       — «Ладно, была не была.» — Мысленно сказала она себе, тяжело выдохнув и сделав пару шагов к воротам.       — Ваше благородие, вы куда? — Послышался вопрос откуда-то со спины. Слава на миг остановилась, думая, стоит ли ей вообще отвечать, или просто пойти дальше, но тут, неожиданно что-то необъяснимое словно щёлкнуло у неё в голове.       Она повернула голову, чтобы периферийным зрением видеть всех, и сказала быстро и чётко, с ноткой грусти и отчаяния.       — Я попробую, как-нибудь образумить их. Быть может мне удастся заговорить их и заставить их разойтись … в худшем случае я потяну время до прихода жандармерии. — Пожала она плечами, и, прежде чем хоть кто-то успел ответить ей, скрылась за дверьми Балтийского завода.       Она шла по пустующей территории Балтийского завода, смотря завороженным и, в то же время, испуганным взглядом на окружающую обстановку. Она быстро приближалась к громаде второго цеха, и с каждым шагом людской ропот становился всё громче и громче.       Со стальным скрежетом она открыла дверь, ведущую во второй цех. Почти тут же тёплый воздух ударил ё, а вместе с ним и хищные человеческие голоса, которые звучали подобно рыку хищный животных, а не как человеческая речь.       Перед глазами Славы предстала толпа, в которой даже нельзя было различить одного конкретного человека. Это было нагромождение людей, где терялись пол, возраст и должности. Единственный кто выделялся был человек одетый, как говорится, с иголочки. Он стоял на самодельной трибуне, возвышаясь над остальными. Он стоял там, изредка ходя из стороны в стороны и что-то кричал. Она не могла разобрать что именно из-за окружающего шума.       Слава стала пробираться к трибуне, попутно распихивая протестующих. За её спиной едва слышались голоса возмущения, но она этого не слышала. Наконец, Слава оказалась около этой самой трибуной. Только теперь выступающий обратил на неё своё внимание.       — Кто это тут у нас? — Театрально, будто бы актёр, играющий на публику, спросил он, указав на Славу, после чего ядовито усмехнулся. — Видимо, буржуины настолько считаются с нами, что бояться прийти к нам сами! И отправляют к нам девушку!.. — Он присмотрелся к Славу, внимательно изучая её, а толпа за её спиной вновь начала что-то скандировать.       — Нет! — Громко заявила Слава, обходя трибуну с края, чтобы забраться на неё. — Никто меня не посылал!       Толпа чуть притихла, внимательно следя за ней. В первых рядах начались тихие, как наверняка казалось самим рабочим, перешёптывания, когда кто-то в толпе наконец заметил ножны с покоящейся в них шашкой.       — Оу, нашей леди есть что сказать? — С неким интересом в голосе поинтересовался оратор, притворно отступая немного в сторону, давая Славе возможность окинуть взглядом то сборище людей, которое тут собралось.       — Жалкий предатель … — Прошептала Слава, оскалившись, смотря на него. Впервые в жизни она хотела ударить кого-то, ударить так, чтобы он больше не встал. Однако она понимала, что, если она так сделает, все те, кто сейчас смотрят на неё снизу-вверх. Она опустила взгляд на людей, стоящих перед ней       Они затихли. Не молчали, нет, перешёптывались между собой, но делали это настолько тихо, что нельзя было даже подумать, что несколько мгновений назад именно они были теми, кто издавал этот, подобный звериному, рык.       Слава глубоко вдохнула, пытаясь набрать как можно больше воздуха в лёгкие, после чего заговорила.       — Знаете … — Начала она, пытаясь подобрать слова. В голове проносились изображения, варианты того, как поступили бы её сёстры. Наконец, она решилась. — Я, возможно не пойму вас … ибо моя работа не началась, но … Скажите мне, люди?! Ежели вам противны те буржуи, которые создали это место, то почему вы всё ещё тут? — Она выдохнула, наблюдая за реакцией и набирая воздух в грудь, чтобы вновь заговорить. — Почему вы, думая о себе, не вспоминаете о братьях своих?! Которые сейчас прямо воюют с врагом нашим, который напал на нашу страну, на нас? Ваш протест — это их смерти. Смерти ваших отцов, братьев, детей … — Она нервно, с необычной тревожностью сглотнула, когда слова подступили к её губам. — Моих сестёр … — Неожиданная дрожь от этих слов поразила её тело. Лишь чудом Слава смогла устоять на ногах. — Скажите. Вы бы продолжили своё выступление, если бы под ногами у вас были тела ваших братьев? — Спросила она, окидывая толпу взглядом.       Люди, что стояли там, стали переглядываться друг с другом. Перешёптывания стали громче, и в них более не слышался гнев, что был до этого, или трепет с насмешкой перед ней. На место этого пришёл страх. Страх потери. Настроение изменилось кардинально. Стали пробиваться даже голоса о том, чтобы разойтись, оставить эти протесты на лучшее время. На губах Славы появилась лёгкая улыбка.       — Не смей насмехаться над нами! Буржуйка! — Прозвучал чей-то крик из толпы. Славе потребовалось одно мгновение чтобы поднять голову, перед тем, как колкая, жгучая боль хлестнула её голову.       КАНСЕН довольно странные. Их тела, способные переносить жару и холод, попадания пуль, снарядов, способных разрушать целые здания, удары, которые гнут метал — всё это они выдерживают, но вот иногда просты, бытовые травмы они получить могут, будь то порез от стекла, ножи или иголки. Так и сейчас.       Какой-то камень, или осколок кирпича, брошенный одним из протестующих попал Славе в голову, выше левого виска. Удар был не сильный, но, почему-то его было этого было достаточно для того, чтобы вспороть кожу. Алая кровь медленной струйкой стала сочиться.       В ушах звенело словно ей на голову надели кастрюлю и ударили по ней. Слава пошатнулась и все замолчали, ожидая, что будет далее. Оратор выскочил вперёд, отталкивая Славу назад, пока та, склонив голову, придерживая её рукой, пыталась отойти от удара.       — Господа! Вы всё слышали!.. — Он замолк, услышав шум снаружи.       Двери раскрылись, впуская в огромный цех холодный январский воздух, а следом за ними показались шевроны жандармерии.       Пять десятков солдат, вооружённых саблями и винтовками, ворвались в цех. Тут же толпа бунтующих стала паниковать.       Для Славы это не имело смысла. Она всё ещё была словно в тумане, смотря на свою же кровь, которую она стряхнула со лба. Она видела фигуру Аверина, вбежавшего позади жандармов и тут же побежавшего к ней. Она мельком взглянула на тот хаос, который происходил в цеху, прежде чем Аверин стал уводить её, что-то говоря.       С этого самого дня, для Славы слова бунт, стачка и революция, стали подобны выстрелу пушки, которые сотрясали её. В ту ночь она почти не спала, как и в несколько следующих. Она поклялась, что никогда не допустит ничего такого ещё раз. Никогда!