1. Проклятие имени.
***
Грохот от соприкосновения дубинки из кайросеки с прутьями камеры заставил, провалившегося в спасительное короткое забытьё, Сору вздрогнуть. — Время принимать своё лекарство, ублюдок, — гаркнули ему. Сора не успел среагировать. Хваленная реакция, отточенные рефлексы все чаще подводили его. И сложно было сказать, была ли виной всему предельная усталость, из-за которой порою не получалось встать на ноги, оставляя лишь возможность передвигаться на четвереньках, или главную роль во всей вакханалии сыграло то самое «лекарство». Вот и сейчас его подняли под руки, легко ставя на колени, ещё до того, как юноша успел хотя бы дернуться в сторону, чтобы хоть как-то этого избежать, оттянуть момент. В первые дни получалось, но… не сейчас. Игла легко вошла в кожу, попадая точно в вену на шее, заставляя Сору сделать судорожный вздох, запрокидывая голову. «Лекарство» проникло внутрь, растекаясь блаженным и горьковато-сладким ядом по организму до самых кончиков пальцев, глухо ударяясь о сердце. Удушающая слабость плотным коконом окутывала тело. Она всегда приходила, стоило только принять «лекарство». Иррациональное, неправильное расслабление и слабость. Зловоние слабости и бессилия для Соры всегда было чем-то недопустимым. И он не терпел слабость, особенно свою собственную. Она затягивала, уничтожала… прямо как сейчас, когда ноги едва держали, а сознание было не в силах оставаться ясным, словно становясь сонным. А после его подвешивали к потолку за руки на цепь так, чтобы ноги не доставали до пола. Кандалы из кайросеки тяжелыми и широкими неснимаемыми браслетами сдавливали запястья, впиваясь в кожу до боли, до крови, но здесь это мало кого волновало. Чьи-то пальцы с силой сжали подбородок, заставляя поднять опущенную голову. — Ну, давай же, пёсик. Открой глаза, — голос над ухом рождал внутри волну ярости, которая из-за слабости и даже немощности собственного тела не могла прорваться наружу. — Ты же знаешь, что, если не будешь послушным, будет хуже. Тут его не называли по имени. Словно его не было вовсе, словно… хотели отнять его вместе со всем остальным.«Если не будешь послушным, будет хуже.»
Это они тоже повторяли. Повторяли каждый раз. И как бы ни боролся Сора, эти слова медленно, постепенно проникали внутрь, под кожу, прямо, как-то лекарство. Вот только они въедались не в плоть, а в разум, просачивались в мысли так, что не вытравить, не выкорчевать. Даже сейчас Сора пытался сопротивляться. Но проклятая слабость не позволяла бороться, ядовито шепча, что нужно послушаться, что он устал… боже, как же он устал! Юноша подчинился. С трудом, но раскрыл глаза, хотя веки казались неподъёмными. — Хороший мальчик. Послушный, — холодная ладонь небрежно похлопала по щеке. — А теперь смотри прямо. На мою руку. Сора сделал, что ему сказали. Зацепился взглядом за пальцы, что почти музыкально перебирали воздух, ласкали его. Казалось, ещё мгновение… и они извлекут звук. — Ты все будешь осознавать, будешь понимать. Голос ровный и спокойный. Он двигался на Сору монолитной и неостановимой стеной, сметая те ошмётки барьеров и защиты, что были. — Но не сможешь сопротивляться. Дозорный продолжал говорить. Соре хотелось заткнуть уши. Лишь бы не слушать. Не слышать. Но руки были скованы намертво. А взгляд, как ни пытался отвести, был прикован неведомой и, казалось бы, непреодолимой силой к перебирающим воздух пальцам. — После каждого удара ты будешь просить «ещё». Это тихий и спокойный голос, шепчущий на ухо его приговор, проникал глубоко, прямо в подкорку, словно самое настоящее заклинание. — Ведь ты плохо себя вёл. А когда питомец ведёт себя плохо, он получает наказание. Рваный вздох сорвался с губ Соры. Первый удар.«Ты все будешь осознавать, будешь понимать.»
В этот раз это была не бита, даже не кулак. Тонкий прут. Рассек воздух с пронзительным свистом, оставляя четкий след на коже. — Ещё… — проговорил Сора, смотря в стену невидящим взглядом.«Хороший мальчик. Послушный.»
Второй удар.«Но не сможешь сопротивляться.»
Гораздо сильнее первого. Он рассекает кожу так, словно по ней проводят остро заточенным лезвием, едва касаясь, невесомо. Выступают первые капельки крови. Они тускло блестят, как крохотные рубины. — Ещё…«Хороший мальчик. Послушный.»
Третий удар.«После каждого удара ты будешь просить «ещё».»
Прут прорезает кожу. Теперь это не пара рубиновых капель. Рана тонкой чертой теперь украшает крепкую спину. Юноша сжимает зубы так, что скулы буквально сводит, превращая в камень. Руки в кандалах дёргаются под аккомпанемент звона тяжелого металла. Но Сора не издаёт ни звука. — Ещё…«Хороший мальчик. Послушный.»
Четвертый удар.«Ведь ты плохо себя вёл.»
И снова ни звука, кроме того единственного «ещё…». Сора терпит. Терпит несмотря на то, что с каждым новых ударом слышит треск внутри себя. Глубоко. И этот треск лишь набирал силу. — Ещё… — хриплым шепотом, на грани слышимости.«Хороший мальчик. Послушный.»
Пятый удар.«А когда питомец ведёт себя плохо, он получает наказание.»
Физическая боль… она есть. Ее не проигнорировать, не уменьшить. Тело слабо реагирует, инстинктивно дергает. Мышцы сокращаются под звон кандалов. Но терзает юношу не эта. Та боль, что внутри, ударяет гораздо сильнее, обжигает нутро каленым железом после каждого покорного «ещё…». Эти раны не залечить, от них не избавиться. Они будут кровоточить, теряясь в знакомых петлях бесконечности. — Ещё…«Хороший мальчик. Послушный.»
Удар следовал за ударом. Паузы слишком выверенные, короткие — длинной в один рванный вздох и три, будто бы заговоренные буквы, которые срывались с его языка, как на повторе. Первый тихий и болезненный стон звучит лишь после десятого удара. Именно тогда Сора не выдерживает, а с прокушенной нижней губы скупо сочится кровь. Чужая рука запутывается в волосах, сжимает их, оттягивает, заставляя невольно запрокинуть голову, выгнуть шею. — Как думаешь… закончим на этом? — до слуха доносится вопрос. — Или считаешь свое наказание недостаточным? — чувствовалась насмешка, неприятно оседающая на беззащитном, словно оголенный и незащищенный нерв, теле. Эти два вопроса всегда звучали, стоило первому стону сорваться с губ — своего рода кульминация. Они могли считаться бессмысленными, должны были считаться таковыми. На деле это было ещё одним ударом, по-своему заключительным, контрольным и… унизительным, ломающий юношу до хруста, который слышал лишь он и больше никто. Его словно заставляли признать вслух, что он не заслужил пощады, лишь больше ударов. Приводили к пониманию и принятию того, что согласен с тем, что то, он родился недопустимо, что заслужил наказания, хочет его, нуждается в нем. И это разъедало изнутри, практически убивало. — Ещё… — почти просяще. Оглушающе громкий смех, заставивший содрогнуться, был ему ответом. Оборвался он лишь с новым ударом, что без жалости рассек кожу. И он был не последним…***
Мерное капанье воды. Совсем тихое, но сейчас оно казалось чем-то оглушающе громким. В камере кроме Соры уже никого не было. Собственный голос сорван от криков. Руки все ещё скованы, разодранные в кровь запястья беспрестанно саднили, становясь напоминаем, что все это не кошмар, не бред воспалённого сознания, а самая, что ни на есть, реальность. Сам же юноша лежал на холодном полу, прижав колени к животу. Он дрожал. Зубы мелко стучали. И каждая рана на коже, казалось, пылала, буквально горела, разъедающим плоть, огнём. Сора будто бы лежал на ковре из плотоядных шипов, что вгрызались в него, пытаясь отхватить от него кусок побольше, и яд их отравленных, кривых и изъеденных гнилью зубов просачивался все глубже, достигая сердца. Действие «лекарства» спало, позволяя столкнуться с жестокой действительностью. И воспоминания вонзились в него с силой, что была способна раздробить в мелкое крошево все кости… до единой. От этого не отмахнуться, не забыть. Оставалось лишь лежать со всем тем, что осталось. Вот только… у него не осталось ничего.«— Кто я? Такой простой вопрос легко слетел с его языка. Он звучал негромко — почти шепотом, в котором таилась надежда на то, что ему позволят хоть раз услышать правду… ту самую правду, которую уже знал без всяких вопросов. — Ты мой внук. Но Сора знал, что это ещё не все. Но сказано так уверенно. В это можно было поверить — если бы не знал правды, случайно оброненной Дадан, не усомнился бы.»
Где-то раздался жалобный писк — очередная крыса, загнанная в угол, которая больше не выберется отсюда. Не нужно было возвращаться в Ист Блю. И как он мог так подставиться? Глупая ошибка и от того… непростительная.«— А кто я ещё? Этот вопрос прозвучал громче, требовательнее, давяще, как для семилетнего мальчишки. Это был даже не вопрос в том смысле, в котором принято принимать подобное. Скорее, вызов. Он вспорол звенящий от сгустившегося напряжения воздух, словно кинжал, которые Сора так любил. А сопровождение шло эхо неозвученных резких слов: «Ну, давай же! Скажи это! Хоть раз… хоть раз скажи правду!». Сора сделал шаг. Потом ещё один. И ещё. — Моя мама… Рокс Д. Сиера, не так ли? — спросил он, смотря прямо на деда, хотя уже знал ответ. — Мой дед… Рокс… Рокс Д. Шебек… Я получил не только фамилию отца, верно? Но и фамилию мамы, как память о ней, да? Я… Рокс Монки Д. Сора? Ему было важно это услышать. Услышать то, что уже было известно, несмотря на искусную паутину лжи и притворства, которой его оплетали с самого детства. Дедушка молчал недолго, словно в попытке тщетно оттянуть момент, когда истина прозвучит, пропитывая своей подлинной уродливой сущностью все вокруг. — Ты не должен был узнать об этом, Сора… — наконец, заговорил он. — Мой сын не мог поступить иначе. Он очень любил твою маму. Но для… для тебя это имя опасно… — Я внук Рокса Д. Шебека? — Да. Наконец, правда. Она давалась дедушке нелегко, будто с трудом выдавливаясь наружу. — Почему мне никто не говорил об этом? Почему все молчали? — Ты невинный ребёнок… Ложь. Снова ложь. Руки Соры сжимаются в кулаки с такой силой, что костяшки пальцев белеют, а на ладонях остаются следы-полумесяцы.»
Сора поднял взгляд к потолку. Темно. Нет выхода. Капли воды. Едкий запах медности крови, влажность, почти лишающая дыхания, сплеталась с гнилью в толстый, невидимый жгут, стягивающий глотку. Соре казалось, что он сходит с ума. Страх, лихо смешанный с яростью и осознанием собственного бессилия, подбирался все ближе и в конце застрял сухим комом в горле, не проглотить. Где он? Сора лежал на холодном каменном полу и практически не шевелился, лишь чуть вздымающаяся грудь говорила о том, что ещё дышит, ещё жив. Хотя уместнее было бы ко всему добавить слово «пока». Пока ещё дышит. Пока ещё жив. Да, так точнее. Ближе к сути. Сколько он уже тут? Юноша не знал, сколько он уже здесь. Ощущение времени затерялось где-то среди этих камней, от которых так часто эхом отражались его стоны, крики, надсадное дыхание и скрежет ногтей по полу. Никак не получалось подсчитать с педантичной точностью ни годы, ни месяцы, ни недели, ни дни, ни часы, ни тем более минуты, попросту не хотелось. Ничего не хотелось. Сора и сам не понял, в какой именно момент в его голове появилась зыбкая мысль о том… а был ли вообще «Рокс Монки Д. Сора»? Но эта мысль все крепла. Собственное имя казалось чужим, почти незнакомым, неузнаваемым, а уверенность в том, что оно когда-то ему принадлежало таяла… подобно залежавшемуся снегу по весне. Все словно бы ускользало сквозь пальцы — никакой возможности удержать, ни малейшей. Зачем он здесь? Для чего? «Лекарство», призванное сломить волю, уже нашло своё место в его израненном, покрытом шрамами, теле. Ее шелест искушающе шептал, что может… стоит сдаться? Ему всего-лишь надо подчиниться. Принять то, что не должен был рождаться, принять смерть. Зачем он все ещё сопротивляется? Почему? Ведь так было бы проще. Легче. Боль, изнуряющая плоть, терзающая разум… она бы прекратилась. Так… почему бы не сдаться? Кто он? Нити мыслей продолжали виться в истощенном разуме, соединяясь воедино, образуя неведомой сложности узор, невообразимо крепкий в своих плетения. И лишь за Сорой был выбор… ухватиться за него или поддаться шёпоту, позволить себе упасть в чёрную непроглядную бездну. Слаб ли он? Нет. И этот ответ в его разуме был стойким и несокрушимым монолитом. Сейчас Сора не мог даже толком пошевелиться — не было сил. Никаких причин для того, чтобы звучало столь непоколебимое «нет». Но Сора был уверен, что не слаб, никогда не был слабым… даже больше того, ненавидел слабость, презирал ее… особенно в себе. Кто он?«Сора слышал, как в их комнату зашёл Эйс. Почему был уверен, что это не Луффи? Их шаги были разным. Да и… его младший брат никогда не входил тихо, всегда был слишком громким — порою это даже раздражало. Руки Соры сжались в кулаки. Но он так и не обернулся, продолжая стоять к вошедшему спиной. — Ты же все слышал, да? — сдавленно, тихо, на грани слышимости. Но в ответ был лишь молчание. Сора знал, что Эйс все так же стоял за спиной, не вышел из комнаты. Но по какой-то непонятной причине молчал, ничего не говорил. И это… злило. Хотелось развернуться, схватить его за грудки и хорошенько встряхнуть, чтобы тот заговорил, сказал хоть что-нибудь. И это желание буквально жгло ребра, заставляя сжать кулаки лишь сильнее. — Скажи уже хоть что-нибудь… — буквально прошипел. — А я должен? — Ты слышал мой разговор с дедом… — Ну, слышал я… и что? — Я внук Рокса Д. Шебека. За спиной снова раздались шаги. Они все приближались. Эйс обошёл его по кругу, но остановился лишь тогда, когда оказался напротив него. Он снова ни говорил ни слова. Лишь смотрел на Сору каким-то странным взглядом. Мальчишке так и не удалось подобрать правильные слова, которые бы достовернее всего описали его взгляд. А потом… потом он просто протянул вперёд руку, протянул ее так легко, уверенно и естественно. — А я сын Гол Д. Роджера, — обрушил на него Эйс. — Ну, что? Полегчало? Сам же Сора просто смотрел на протянутую руку, будто бы сталкивалась с чем-то подобным впервые. Ощущения у него при этом были странные. Как если бы шел-шел по прямой и ровной дороге и вдруг… споткнулся. Так не должно было быть. Даже в своих собственных глазах Сора был грязным, чудовищем без права на жизнь — именно так считал, когда узнал, чьим внуком являлся. И вот сейчас протянутая ему рука сбивала столку. Еще немного простояв без движения, Сора все же протянул неуверенно свою в ответ — со стороны могло показаться, что мальчишка видит чужую ладонь чем-то вроде дикого животного, которое и укусить может. Его руку уверенно и крепко сжали, практически тут же отпуская. — Мнишь о себе невесть что, Сора, — хмыкнул Эйс, закидывая руки за спину. — Внук Рокс Д. Шебека… Нашёл, чем впечатлять.»
Голос кажется почти чужим, незнакомым. Но Сора узнает его. Не может не узнать даже тогда, когда собственное имя почти стёрлось из памяти. Кто он? Стена забытья внутри, казавшаяся непробиваемой, незыблемой… Первые трещины стали появляться. Был ли Рокс Монки Д. Сора? Юноша попытался собраться с силами — первая попытка принять сидячее положение. Собственные икры напряглись. Ноги двигались… медленно и неохотно. Ладони стали опорой, впечатавшись в каменный пол. Он был. И… Неудача. Правая нога подвела, неудачно соскользнув, так и не став надёжной опорой. Всегда был. Сора попытался снова. И снова… тщетно. Есть и будет. Исполнить задуманное действие, такое простое в своей основе, но сложное в воплощении, получилось с шестой попытки. Кто он?Сора. Рокс Монки Д. Сора. Внук Рокса Д. Шебека и Монки Д. Гарпа. Сын Роксы Д. Сиеры и Монки Д. Драгона. Брат Монки Д. Луффи, Портгаса Д. Эйса и Сабо. Лучший выпускник морской академии из своего потока. Бывший контр-адмирал, изгнанный с позором из Морского Дозора, объявленный преступником, за голову которого назначена награда в 200 000 000 белли. И пока дышит… не сдастся. Не отпустит руки… пока жив.
