Герой

      Попались они тогда по-глупому. Сеня послал их с Саньком в разведку — можно сказать, оказал честь, — а они на ерунде засыпались.       Задача была перейти ручей, определить позицию противника на том берегу: сколько, где, какая боеспособность — высокий ли командный дух или в карты играют, много ли девчонок, не ушел ли кто-нибудь купаться, короче — провести рекогносцировку. Действовать тихо, быстро, слаженно. Пленных не брать, но и самим не попасться.       Быстро и слаженно получилось — с чего бы им, с Саньком, неслаженно действовать, вторую смену уже вместе, — а вот тихо не вышло, чёртовы слепни их спалили.       Ручей они перешли не на мелководье, где вброд пройти можно, зато место со всех сторон просматривается, а за поворотом — там глубже, вода до колен доходит, но за высокими деревьями тебя не видно. Перейти-то перешли, да только из зарослей папоротника на них такая туча всякой твари жужжащей накинулась, что ни о каком «тихо» речь уже не шла, только и успевали по голым ногам да рукам себя хлопать. Аплодисменты такие звенели, как на концерте в родительский день. Ещё и Женька ругается, как сапожник, и на слепней, и на Санька за дурацкую идею — кто-то ему, видите ли, в шорты забрался. Какое уж тут «тихо».       Тут наш дозорный отряд их и сцапал — кеды они сняли, чтобы ручей перейти, а босиком по камням да корням далеко не убежишь, и дозорных шесть человек против Женьки и Санька. Конечно, окажи они сопротивление, их бы просто убили и всё, но Санёк потом рассказывал, что они так увлеченно отмахивались от мошкары, что опомнились, когда обоим уже руки за спины заломили.       Случись это на пару часов раньше, до обеда, так и ничего страшного. Ну, разжаловал бы их Сеня за нерадивость в рядовые и всё, но обед уже был, до полдника времени оставалось полно, значит, попали разведчики.       К штабу их привели вместе, там Женьку, как младшего по званию, сразу под арест определили, а Санька прямо к командиру на допрос.       Командиром был Вадик Родионов. Санька́ он велел на пень усадить, порасспрашивал для проформы, где у синих штаб, много ли человек его охраняет, сколько дозорных в группах и всё такое — по военному делу. Только Санёк сразу такую позицию занял, что распинаться перед ним без толку: сидит, укусы комариные на коленках почесывает, улыбается так снисходительно, типа «Ничего я вам, ребята, не скажу», фиг вам — как говорится. Прям как Штирлиц.       — Значит, в молчанку будешь играть? — уточняет Вадик и конфету сосулечную во рту лениво перекатывает, тоже марку держит.       Санёк молчит.       — Зря. Смотри, передумаешь, а поздно будет, — усмехается Вадик.       И на Кольку Рыкова кивает. Тот у него был правой рукой по всяким сомнительным вопросам, вроде хулигана на поводке. Широкий, крепкий, как бульдог. Тупой, но сильный, короче.       Санёк молчит.       — Ну и хрен с тобой, — говорит Вадик, Кольке отмашку дает, а сам в штаб уходит рисовать на футболке портрет Цоя шариковой ручкой.       Вообще, игра была странная. Понятно, что войнушка — во что же ещё всем лагерем играть, — но не «Зарница» и не «Казаки-разбойники». Четкого описания у нее не было, вожатые в ней не участвовали — их было мало, и они возились с малышнёй. Правила были простые: два старших отряда играли за «Красных» и «Синих». Чтобы отличать одних от других, на рукава повязывали цветные ленты — красные или синие соответственно. Чтобы «убить» надо было снять с рукава ленту и отнести в свой штаб. В конце дня, после ужина, подсчитывали победителя по очкам — кто больше набрал за день ленточек противника, тот и победил, но победой настоящей, безоговорочной, было захватить чужой штаб, вернуть свои ленточки, ну, и командира чужого «обезлентить».       Площадь лагеря и рельеф карельской местности позволяли нам расползтись по весьма приличной территории, и война была вялотекущей. То одни побеждали по очкам, то другие, штабов никто штурмом не брал.       Если подумать, занятие скучное, особенно в сравнении с продуманными играми в спортивных лагерях, но успех нашей «войнушки» как раз и был в её ненавязчивости. Она шла как бы вторым планом, а на первом был лес, где можно было просто гулять, ручей, где можно было просто купаться. И вообще, с детьми так часто бывает — чем хуже продумана игра, чем меньше в ней правил и контроля со стороны взрослых, тем сильнее работает воображение. И вот уже каждый «боец» играет во что-то свое, хоть и коллективно с остальными.       Санёк в тот день решил играть в партизана на допросе, а узколобый Колька в гестаповца. Как у них тогда сценарии сошлись — просто удивительно.       Колька привязал его за руки к пологой ветке сосны, как к турнику. Ходит вокруг, улыбается, а рожа у самого довольная, как у кота на Масленицу.       — Ну что? — спрашивает, — говорить будем?       Санёк молчит.       — Лягушку ему в штаны можно кинуть! — пищит кто-то из мелких.       — Голой жопой надо на муравейник посадить!       — А давайте его щекотать? Он тогда всё расскажет.       — «Лягушку», — передразнивает Колька. — «Щекотать», «муравейник». Фигня это всё. Ничего, сейчас запоет птичка!       Футболку он Саньку задирает на груди и через голову перекидывает.       — А ну брысь отсюда, мелюзга! — это он остальным командует. — Ничего, сейчас у него язык развяжется.       Сам идёт в ближайшие заросли и, шипя и чертыхаясь, рвет там крапиву. Тут Санёк тихонько протестует:       — Это же не по правилам.       — А победителей не судят, — лыбится Колька.       У Санька ребра тощие, но сам жилистый. Не спортивный, без надутой, резиновой мускулистости, а сам по себе крепкий и высокий. Есть такая порода пацанская, сильная, но стройная. Живот плоский, загорелый.       Колька рядом с ним выглядит как грузовик, гружёный навозом. Стеблем крапивным помахивает, ухмыляется. Ну чистый палач.       — Где штаб? — спрашивает он для вида.       И ясно сразу, что даже расскажи всё Санёк, а тот все равно свое возьмет. Очень уж ему хочется кого-нибудь помучить. А у Санька лицо такое, что скажи ему сейчас, что вся эта игра ерундовая яйца выеденного не стоит, он все равно будет военную тайну беречь, его хоть железом калёным пытай, а смолчит. Упёрся в принципы свои и терпеть будет, хоть что с ним делай.       Тут я и поняла, что мне в парнях больше всего нравится. Тут мне и стало ясно, что такое любовь.