Герой

      Колька стеблем крапивным Саньку́ по животу возит, а у самого такая радость в глазах, будто ему щенка подарили. Чуть слюну от удовольствия не пускает.       Санёк молчит. Зубы только стиснул крепче, мучителя своего прожигает горящим взглядом, но терпит. Мычит, ногами по земле перебирает, вертится, а ни слова не говорит.       Я гляжу, как у него вокруг пупка красные кляксы проявляются и вздуваются волдырями, и до того мне от этой картины волнительно, что дышать забываю. Мне и Санька жалко, и мужество его меня поражает, и та садистская радость, с которой Колька лупит товарища крапивой, как будто мне тоже чуть-чуть передалась — такой от всего этого винегрет в душе, аж жарко!       Но Санёк молчит, и у Кольки с физиономии улыбочка сползает.       — Что, — спрашивает, — не жжется, что ли? — Себе по ноге ниже шортов веткой измочаленной хлопает и тут же подпрыгивает:       — Чёрт! Нифига ты оловянный солдатик! Ну, погоди…       Крапива летит в сторону. Колька уходит искать новый инструмент, а я чувствую себя, как отличница, которую так и распирает двоечнику подсказать: надо было крапивой-то пониже живота, там, под резинкой штанов…       Я подхожу к нашему пленнику, заглядываю ему в глаза.       — Да скажи ты ему, — говорю, — он же не уймется. Ну, проиграете разок, подумаешь! Вы и так все время побеждаете. Что тебе жалко, что ли?       А сама думаю: молчи! Только молчи!       Санёк от меня отворачивается и цедит сквозь зубы:       — Дело принципа.       Так он мне в тот момент понравился, что держите меня семеро. Красивый, гордый, от загорелого тела жар идёт. И главное — весь в нашей власти, ни убежать ему, ни рыпнуться.       Лишь бы теперь Колька не сдулся, — думаю, — только бы дал тебе возможность показать себя во всей красе!       А у Кольки те же мысли, видимо, а может, и другие какие-то, но в ту же сторону несутся. Он возвращается с ивовой веткой — длиннющей такой и с карандаш толщиной.       — Ну-ка! — берет Санька за талию и поворачивает к нам тыльной стороной. Усмехается нехорошо так, с аппетитом, и рывком сдергивает с него штаны.       — Ну ты и гад, — шипит Санёк, а поделать ничего не может, только трепыхается.       — Что? Никак голос подаёшь?       Не то чтобы я раньше пацана без трусов не видела — видела, конечно, но ведь каждый раз, как первый раз — они же все разные, всегда любопытно. У Санька задница ничего — крепкая, узкая, будто на темном блюде два белых яблока рядом положили.       Не успела я наглядеться, а Колька прутом замахивается и как приложит Санька поперек зада.       — Ах ты сволочь! Гад! — вопит тот, и тут же Колька снова бьёт с таким широким замахом, что прут аж свистит.       Полосы краснеют, пленник наш на ветке от каждого удара подтягивается, Колька пот со лба утирает. Меня пополам разрывает и от жалости, и от радости, что такое представление увидела.       Сколько бы Санёк ещё вытерпел, неизвестно — Колька тоже сдаваться не собирался, а только во вкус входил, — но тут на шум вышел Вадик и всю малину испортил.       — Ты чего, — Кольке говорит, — совсем уже, что ли?       — А чего? — удивляется тот. — Он же молчит.       — С дуба рухнул? Это уже перебор. Отвяжи его!       Колька прут свой бросает, обходит лениво вокруг Санька, осматривает придирчиво.       — Да ладно, командир, — ворчит, — чего ему будет-то? Подумаешь прутом по жопе дали.       — А с нами что будет, если кто-то узнает? — негодует Вадик. — Ты об этом подумал, тютя? Хочешь посреди смены домой поехать? Отвязывай!       Санька отвязали. Он, чертыхаясь и шипя, натянул штаны на исполосованную задницу и стоит, Кольку взглядом буравит. Типа, война — войной, а встретимся мы с тобой на узкой тропинке, дай срок.       — Короче, неловко получилось, — оправдывается Вадик. — Мы вас, пацаны, отпустим, только без обид, ладно?       — Ладно, — цедит Санёк, словно сквозь зубы сплёвывает. — Без обид, так без обид.       На том и порешили. Женьку с Саньком отпустили, и они перешли ручей вброд прямо под нашим носом. А через полчаса с того берега прибежали в наш лагерь синие и всех нас перебили, первый раз за лето победив красных «вчистую».       

***

      Полина Андреевна вздохнула, потянулась и потрепала Артема по выбеленным волосам.       — Вот такая была история. Я потом, после отбоя, из девчачьей спальни слиняла, высвистала Санька, и мы пошли ночью купаться. — Она задумчиво покрутила пальцем колечко своих каштановых волос и улыбнулась. — Ну, и целовались, конечно, то-сё. А через пять лет мы с ним поженились. Он в инженерно-строительном учился, я здесь, на социологии, общаги были рядом, встретились как-то раз, и всё завертелось… Глупость была несусветная: обоим по восемнадцать лет, ни кола, ни двора за душой, один ветер в голове. Комната в общаге с тараканами, степуха полторы тыщи. Через год уже развелись. Но год был интересный!       Она поправила сарафан и повязанный на плечах платок, достала из ведра розгу, ловким движением стряхнула с неё лишнюю воду и подошла с растянутому на деревенской лавке Артёму.       — Отдохнул? — спросила Полина Андреевна и подтянула на нем сбившуюся рубаху. — Тебя, отрок, за беспутство твоё и лень люто казнить и учить днесь надобно…