Лента

Для всех это был обычный лоскут ткани, которому придавали слишком большое значение. Но почти никто не видел, чтобы хоть один ходил без неë, и оттого разгоралось любопытство: а снимали ли Лани еë вообще? Лань Сичэнь обычно тепло улыбался и отвечал так, будто поучает младшего ученика (скорее сказывалось частое общение с детьми); от этого заклинатели, даже достопочтенные, краснели и извинялись, приходя в себя. Но именно лента и еë неизменная чистота в любой ситуации привлекала больше всего внимания. Впрочем, привлекала внимание она ещë не поэтому: очень часто от неë исходил тëплый поток ци, будто слегка ветер обдувает лицо. Но все списывали это на частое ношение и использование, как одежда после ночной охоты будет сохранять остатки ци. Клан Лань имеет много секретов и, хоть некоторые они раскрыли другим в знак признательности, многие остаются покрыты пылью в тайных библиотеках и грозятся так и остаться в тишине, лишь мелькая в мифах. Одна из таких тайн также касается многострадальной ленты. Младшие ученики рассказывают эту историю, как сказку (а при должной атмосфере и страшилку). Но только основная ветвь Лань знает достоверную историю, ту, с которой и идëт начало целого клана. Основная история была уже тысячу раз переделана и перестроена, как хотелось бы тогдашним главам, так что, думаю, не особо важно, где, кто и когда встретил. Больше же важно само значение, да? То, что позволяет ей сохраниться в чистоте в самую трудную минуту, то, что не позволяет ей так безвольно быть содранной в удобной ситуации, то, что она означает в своëм начале. Лента — древний артефакт семьи Лань. Ладно, это общеизвестный факт. Но кто мог знать, что этот артефакт имеет свою внутреннюю накопленную силу и даже обладает своим характером? Кто знал, что это не просто кусок искусно вышитой ткани, а почти живая змея, подвластная только своему хозяину? У ленты клана Лань много значений: от обозначения чистоты и неискушëнности своего хозяина до вполне земного предложения стать спутником на пути самосовершенствования. Оттого и касаться еë могут только родственники и будущий парнëр по жизни. Но тут тоже загвоздочка: не каждый подвластен развязать еë. Лента напрямую связана с подсознанием хозяина и лишь по чувствам определяет подходит ли выбранный человек или нет. Ну и ещë по силе и подходит ли вообще человек. Но бывали и такие случаи, когда это было не важно. И когда лента находит подходящего кандидата, то приступает к активным действиям: в одно касание опадает в руки потенциальной «жертве» (хотя многие думают, что она приклеена ко лбу) и принимается оплетать еë, чтобы пара точно никуда не сбежала. Хотя после такого трудно выбраться из плена белой ткани, если вообще возможно. Хотя эту легенду семейство Лань не скрывало. Просто людям стоит быть внимательным к разным вещам и мелочам, ведь именно в них скрывается полная картина.

*+: ｡.｡ -: ✧ :- ｡.｡: +*

Цзян Чэн сидел и спокойно разбирал документы. Это один из самых спокойных вечеров за последнюю жизнь, кажется ему, а может это спокойствие дарит человек напротив. Даже шероховатость бумаги и ворох отчëтов не портят уже приближающийся к закату день. Впрочем, привычный график тоже никто не отменял: этим бумажкам нет конца и края, так что режим ложиться в два ночи и вставать в девять останется как прежде. Что не скажешь об его спутнике на этот вечер. Лань Сичэнь приехал с мелколанями под предлогом обменяться навыками и приëмами, временно сбросив обязанности главы на Лань Цижэня. Если того и возмутила наглость племянника, то виду не подал. Но Цзян Чэн был почти на сто процентов уверен, что глава ордена просто сбегает от обязанностей, решив развеяться в Пристани, тем более Ваньинь сам активно приглашал его в письмах. Ах да, об этом… Цзян Чэну даже немного стыдно признавать (это все его дурацкий характер), но, после того как Лань Сичэнь официально ушëл в уединение, его посещали разные мысли на этот счëт, пока он не пришëл к пониманию: он не хочет, чтобы Сичэнь закрывался от всего мира (от него). Но понимает, что это было бы слишком дерзко: всë же они раньше пересекались лишь на собраниях кланов, да при отстройке Пристани Лотоса. И это больше всего беспокоило его: пережить предательство сложно, как и то, что ты собственными руками убил названного брата, но ещë хуже кипеть в мыслях, что, если бы я сделал так, а не так, всë могло бы быть по-другому! Но по-другому не будет: вода утекла сквозь пальцы и остается только сжать пустой кулак. У него хотя бы был Цзинь Лин и Пристань Лотоса, которую надо восстанавливать. Прекрасный способ отвлечься от тех картинок до сих пор иногда стоящих перед глазами, хоть ночью это мало спасало. А он совсем один. Это была скорее не жалость, а сострадание и понимание, от которого Ваньинь очнулся лишь когда ставил печать клана на письмо. Само письмо было скорее формальным, чем дружественным, но это казалось логичным, ведь они не были даже друзьями, лишь пару раз перекидывались фразами. Но вот так по-тихоньку, одной бумажкой за другой они узнавали друг друга: сначала в вежливых вопросах о самочувствии и делах клана, а также помощи в некоторых вопросах, а после уже в дружественной беседе, где они просто болтали. Эта незабываемая лëгкость и атмосфера давали чувство защищëнности, и Цзян Чэн активно вëлся на неë, не сопротивляясь. Прошло уже полтора года выхода Цзэу-цзюня из уединения, но письма полились в двойном размере, хоть и более короткие из-за нагружености и неотложных дел. И вот, спустя год они могли спокойно сидеть напротив друг друга и не ограничивать себя этикетом и ненужной вежливостью. Кстати, о Сичэне, сейчас уже девять, разве ему не нужно ложиться спать? — Лань Сичэнь, разве уже не время отбоя? — А что, хочешь погнать меня спать, как дядюшка? — Сичэнь мягко рассмеялся, с лукавством смотря на неловкого Цзян Чэна. Тот отвëл взгляд, а после бросил испепеляющий, показывая, что все эти шуточки ему не нравятся. — Ах, глава клана сам же нарушающий свои правила, вот так новость будет, — ядовито прошипел Цзян Чэн и фыркнул на улыбку друга. — Ох, глава Цзян, оказывается, ещë та змея, — снова хохотнул Хуань с напыщенного вида заклинателя. — А что, до сих пор непонятно было? — Прищурив глаза, спросил Ваньинь. Внезапно из окна подул сильный ветер, но один взмах руки в белом ханьфу заставляет бумаги оставаться на месте, а не летать по всей комнате. — О чëрт, спасибо. Я и не думал, что к вечеру такой, сильный ветер поднимется. — Цзян Чэн поднял глаза и вдруг ощутил, что что-то не так в всегда прекрасном облике Цзэу-цзюня. — У тебя листик… Недоговорив, Ваньинь потянулся через стол, нарушая массу правил приличий, но сейчас это его не волновало. Лишь один выбивающийся из картины небожителя зелëный листик устроился в чëрных волосах. Он мешал и бесил лишь одним присутствием, хотя это было обычное растение. — Прости, — остановившись на пару мгновений, шëпотом произнëс Цзян Чэн и ловко вынул из волос листок. Но что произошло дальше, ввело его в оцепенение (сам Ваньинь назвал бы это ахуй): лента, чëртова лента клана Лань развязалась, будто ни на чëм не держась, и стекла на чужую руку. Цзян Ваньинь в шоке посмотрел на свою руку, где отчëтливо на загорелой коже виднелась белая расшитая полоска. Символ ленты знают все, и от того становится тяжелее поднять взгляд. — Прости, я не хотел, чтоб так вышло. — Цзян Чэн нервно вскочил, поклонился и чуть ли не выбежал из кабинета, но заставил себя хотя бы сейчас прилично себя вести и быстрым шагом выйти в коридор. Думать не хотелось, иначе он сожрëт себя с потрохами за такую неловкость. Он поймëт, если после этого Лань Сичэнь захочет срочно уехать обратно, разорвав все связи. Надо срочно принять ванную и лечь спать, а то голова уже пухнет от вопросов и представления ближайшего будущего. Постановив доставить к нему в комнату воду для купания и не провожать Цзэу-цзюня до его комнат, когда он выйдет, Цзян Чэн поспешил скрыться. — Хм, ладно, подождëм до завтра, — хмыкнул Лань Сичэнь, сидевший один в комнате, и отпил из чашки ароматного чая. Надо просто подождать. *** Придя в комнату, Цзян Чэн первым делом убрал ленту на дальнюю тумбочку, чтоб не напоминала об его ошибке хотя бы этот вечер и принялся раздеваться. Но, опустившись в воду, с удивлением заметил проблеск белого в ворохе одежды, что оставил возле ванны. Нахмурившись, он подумал, что показалось, и принялся смывать с себя всю пыль и пот от жаркого дня в Пристани. Выбравшись из воды, он принялся расчëсывать волосы и готовиться к раннему для него сну. Но взгляд через зеркало зацепился на белой ленте, что отчëтливо лежала уже на кровати заклинателя. Нахмурившись, Ваньинь аккуратно поднял ленту, при этом чувствуя себя так, будто оскверняет самого Первого Нефрита, и, сложив еë несколько раз, убрал на тумбочку рядом со своей лентой. Впрочем, ранний сон был для него бедой, нежели наслаждением, которого он ждал: привычки не отключаются просто так, поэтому, закрыв глаза, он валялся на кровати до середины ночи, но, почувствовав прикосновение к запястью, резко подскочил на кровати. — Чëрт бы тебя побрал, — сказал он ленте тихо, будто его кто-то мог услышать. Наглый кусок ткани обернулся вокруг его запястья и прочно обосновался там, согревая небольшим потоком ци. Цзян Ваньинь против воли почувствовал смущение, скулы порозовели, и он был рад, что в помещении никого нет. Не пристало главе одного из великих кланов вести себя как подросток. Но ленту убрал уже на стол, чтоб точно никаких казусов не было. А на утро опять проснулся с белой лентой на запястье. Да что за чëрт?! Живая что ли?! — Что это за чертовщина такая?! Он отложил кусок ткани на тумбочку рядом со своей лентой и принялся делать утренние процедуры. Пришло время одеваться, но тут нашлась другая проблема: лента плотно сплелась с фиолетовой и, при попытке их разделить, Цзян Чэн боялся порвать драгоценный артефакт, а потому плюнул на это дело и начал искать в комнате запасную. Что ж, он и не думал, что она понадобиться в такой ситуации. Когда причëска была уже готова, по шее что-то поползло. Цзян Чэн проверил рукой, но ничего не нашëл. Может, сквозняк? Обведя взглядом комнату, он понял, что чего-то не хватает. А где, собственно, лента? Нервно вскочив, он принялся обыскивать комнату, но ничего не нашëл, кроме своей фиолетовой ленты, лежащей на тумбочке. Он что, серьёзно, потерял древний артефакт клана Лань, да и ещë самого Цзэу-цзюня?! Цзян Чэн встал посреди комнаты и нахмурился в раздражении, сжав кулаки. Погладив искрящийся Цзыдянь пальцем, он внезапно уловил что-то белое в своих волосах. Подойдя ближе к зеркалу, к собственному ужасу он увидел пропавшую ленту, искусно вплетëнную в его причëку. Как он мог такое пропустить? И вообще когда? Раздражëнно хлопнув по лбу, он приказал подготовить ему документы прямо в покои и оповестить всех, что сегодня он будет занят и никто не должен его беспокоить. Все отметили ещë более раздражëнное настроение главы, чем обычно, и, подготовив всë, поспешили удалиться. И никто даже внимания не обратил на слегка изменëнную причëску. Нервно выдохнув и взглянув на приставучую ленту, глава Цзян принялся за работу, давая себе обещание зайти к Лань Сичэню вечером и разобраться с ситуацией. Думать о том, что он просто избегает встречи с ним, не хотелось.

*+: ｡.｡ -: ✧ :- ｡.｡: +*

Вечером, когда солнце уже заходило за горизонт, а звуки с улицы, хоть и не исчезли полностью, но стали в разы тише, дверь резко распахивается. Ваньинь поднимает расфокусированный взгляд и совсем ничего не понимает. Сейчас его мозг находится в проблемах и отчëтах, что нужно решить как можно скорее, но белая фигура в проëме быстро отодвигает все мысли о работе на второй план. — Лань… Сичэнь, — с трудом поднимаясь, проговаривает Цзян Чэн. Тело от долгого сидения затекло и ломило, но он всë равно сделал пару шагов навстречу к мужчине. Сичэнь странно себя вëл: молчал, не отвечая Цзян Чэну, чуть прерывисто дышал и, кажется, скулы немного порозовели, а может это были отблески заката, взглядом смотря поверх самого заклинателя. Цзян Чэн тут же понял почему и мгновенно стушевался. — Прости, твоя лента была очень настырная. — Он в жизни не признается, почему его щëки загорелись, но такой блестящий и радостный взгляд, обращëнный на него, он видел впервые, так что, как считает он, это была не совсем большая плата. — Думаю, она сделала все правильно, — нежно отвечает Лань Сичэнь и внезапно оказывается близко-близко, что Цзян Чэн может разглядеть идеальную кожу Первого Нефрита. Ваньинь сглатывает и отступает назад, но неудачно зацепляется за табуретку ногой и теряет равновесие. И почему он такой неуклюжий? Но его резко подхватывают под талию, вырывая громкий вздох, и буквально впечатывают в белые одежды. — Прости, ты так внезапно упал. Всë в порядке? — Лань Сичэнь аккуратно отодвигает от себя опешившего мужчину и осматривает его лицо, положив руку на щëку. Цзян Чэн смущается такому вниманию и вырывается из хватки. — Всë в порядке! — Отвечает он резко и отворачивается, скрывая за этим смущение и небольшую панику. — Так что насчëт ленты? — После продолжительного молчания, в котором он восстанавливал дыхание и мысли, спрашивает глава. — О, понимаешь, это древняя легенда нашего клана, которая имеет основание в прошлом, но не все это знают. Видишь ли, наши ленты — не просто символическое значение нашей чистоты и выдержки, она и вправду помогает держать наши некоторые чувства в узде, являясь древним артефактом, как Цзыдянь, например. И развязать еë не всем под силу. В этом, впрочем, и заключается еë смысл. Парами для Ланей становятся лишь одни из сильнейших, те, кто смогли развязать и подчинить себе ленту. И, конечно, которые хотя бы подсознательно привлекают хозяина ленты, — смутившись от последней фразы, Сичэнь отвëл взгляд. — И? — Подначил его продолжить Цзян Чэн. В груди разгоралась надежда, но он не мог позволить мечтам так глупо разбить его из-за неправильно понятых слов. — И… Ты мне нравишься, Цзянь Ваньинь… — Цзян Чэн, называй меня, — неловко перебил заклинатель. — Хм, хорошо, А-Чэн. Ты мне нравишься уже довольно давно, но всë произошедшее за последнее время не давало мне открыться тебе. Прости, что нагрузил тебя своими чувствами. И, если ты отказываешься, то я сейчас же покину Пристань Лотоса, чтобы не надоедать тебе, пока мои ученики закончат своë обучение. В знак отказа отдай мне ленту, и я больше никогда тебя не потревожу, — смиренно говорит Сичэнь и мерно кивает на мëртвой полосой свисающую с чужого плеча ленту. Надо же, а он и не заметил, что она выбралась из его причëски. — Ты такой дурень, правда. А ещë говорили, я слепой. И прекрати говорить такие глупые вещи, — Цзян Чэн прикрыл лицо рукой в попытках справиться с неловкостью и что-то бубнил. Лань Сичэнь тихо подошëл ближе, стараясь не нарушить такой сокровенный момент. -… Ты мне тоже нравишься, давно. И смотрит так неуверенно сквозь пальцы, но видит лишь счастливую улыбку и по-осеннему тëплые глаза. Лань Сичэнь ласково отнимает руку от красного лица и склоняется, выдыхая прямо в губы, но не решаясь нарушить границы дозволенного. Зато Ваньинь с радостью расширяет эти границы, буквально сталкиваясь с чужими губами и судорожно выдыхая, как прекрасно ощущаются эти губы на его. — Можешь звать меня Хуань, — после пары поцелуев, сбивчиво говорит Сичэнь и настойчиво проходится по бокам мужчины, вызывая у него хриплый вздох. — Хуань-гэ? — Полувопросительно выдыхает Цзян Чэн, ещë немного растерянный после признаний. Но тут же был опрокинут на так удачно стоящую сзади кровать. Пробравшись под одежду, лента заскользила по коже, распаляя с каждым миллиметром, а после заскользила вверх по лицу и, замерев на пару секунд, перекрыла зрение Цзян Чэну, плотно осев на лице. Тот напряженно замер и совсем не обращал внимание на ласковые руки, что оглаживали его тело сквозь одежды. А после потянулся стянуть наглую ленту и выкинуть еë куда подальше за такие выходки, но его остановила тëплая рука и вздох сожаления сбоку. — Я, мне, — слегка потерялся Лань Сичэнь, не привыкший обозначать свои желания вслух. — Ты мне нравишься, доверься мне, пожалуйста? Или скажи сразу, и я уберу еë. Цзян Чэн нахмурился, слыша ноты сожаления от подобного исхода, а когда бедром почувствовал чужой член, понимает, что сдаëтся. Не может он отказать: не ему и не сейчас. Напрягаясь, Ваньинь пытается успокоить себя и хотя бы чуть-чуть раскрыться навстречу, чтоб не пришлось говорить такие смущающие слова. Но Лань Сичэнь понимает и благодарно утягивает в новый поцелуй. Цзян Чэн теряется в пространстве и не знает, за что хвататься, поэтому хватает первое, что попадается под руки — чужие плечи, и стискивает их, пытаясь так хотя бы передать свои сомнения. Вслух он бы в жизни ничего подобного не сказал, но этот невозможный человек… Лань Сичэнь чувствует хватку на своих плечах и перехватывает чужие ладони. Ласково, любовно гладит мозоли на руках и расцеловывает каждый палец, пытаясь убрать ненужное напряжение партнёра. После откидывает верхние одежды и оглаживает напряжëнное тело, разминая затëкшие мышцы. В награду получает тонкий, на грани слышимости стон облегчения. Цзян Чэн не знает куда девать пожар в груди. Всë просто слишком… Слишком! Взбудораженное сознание мыслью о первой близости с возлюбленным, а после и эта лента… Его заклинательская выдержка разбивается в пух и прах под этими музыкальными пальцами, а нарочито-грозная маска слетает под напором нежности. Самопроизвольно тело выгибается, пытаясь как можно больше соприкоснуться с Сичэнем, а пальцы на ногах поджимаются от наслаждения, что электричеством проходит от позвоночника и оседает на кончиках пальцев. Цзян Чэн просто упал в омут разврата и не пытается выплыть. Последний раз он чувствовал себя так, когда самозабвенно дрочил на Первого Нефрита, но это было так давно, что вспоминать даже стыдно, но тогда напряжение, скопившееся в нëм, наконец вышло наружу, а перед глазами стоял всегда доброжелательный образ молодого главы Лань. Что ж, тогда он явно не ожидал, что будет в конце. — О чëм думаешь, А-Чэн? — Игриво ослабляя пояс, спросил Лань Сичэнь. Ситуация была… довольно возбуждающая. Грозный и непоколебимый глава ордена Цзян сейчас лежал с завязанными глазами, пыхтел и пытался сдерживать стоны под ласками, при этом отчаянно краснея. — Ты такой красивый, А-Чэн. Лань Хуань прикоснулся прохладными губами к пылающей щеке и прошëлся дорожкой поцелуев к шее, где так заманчиво двигался кадык. Прикусив его, он был удостоен коротким гортанным стоном, который тут же закрыли руками. — Знаешь, я тоже много думаю. О тебе. Что ты вот такой прекрасный и замечательный, сильный, красивый и уверенный сейчас лежишь тут, весь мой. Это так эгоистично, А-Чэн, но я не могу с собой ничего поделать. Я желаю тебя полностью, А-Чэн, всего тебя. Надеюсь, ты мне позволишь. Позволишь, да? Лань Сичэнь беспрепятственно открывает полы нижних одежд и нежно обводит шрамы. Короткие и рваные, где-то длинные, ровные, особенно этот от груди до его дяньтянь, где покоится золотое ядро. Хуань поджимает губы: ещë подростком ему пришлось пройти через многое, и он стал таким прекрасным человеком. Такого человека невозможно не любить. И наклонился к телу, выцеловывая каждую ниточку шрамов, белëсых и совсем незаметных, со временем почти сгладившись, или ещë розоватых с рваными краями, как напоминая всего пути, полного разрушений и потерь, к обретëнному счастью теперь. Тело непроизвольно вздрогнуло и выгнулось навстречу. Ваньинь задыхался. Сходил с ума под этими умелыми руками и почти безвольно лежал на кровати, найдя в себе силы только иногда выгибаться от наслаждения, крепко хватать простыни или прикусывать руку или губы в попытках скрыть смущающие звуки. Лента, скрывавшая обзор, обостряла другие чувства, что били по всем нервным окончаниям, превращая его в оголëнный провод. Вот-вот, и вправду заискрится. Он чувствует много, даже слишком: вот уже знакомые губы проходятся по шее или плечу, иногда задевая кожу зубами; вот пальцы коротко оцарапывают низ и срывают последние одежды; язык, неожиданно мягкий и шершавый, проходится по вставшему члену, выбивая последний воздух и удивлëнный стон; а рот… этот говорливый, несносный рот, говоривший всякую хрень, которая до ужаса смущала, и Ваньинь лишь радовался, что его глаза закрыты, и он не может видеть эту глупую ухмылочку, когда этому Ланю удаëтся смутить его. — Ты такой красивый, А-Чэн. Я не устану это повторять. Сильный и могущественный. Как ты на всех ворчишь и кричишь, на самом деле заботясь. Как тебя все уважают, склоняют головы, признавая силу. Ты ведь всегда был такой: гордый и целеустремлëнный, видящий только цель. Это и восхищало меня в тебе. То, насколько ты можешь забраться высоко… Я любил наблюдать за тобой. За картинно хмурыми бровями и поджатыми губами, выдававшими лишь волнение… — Хватит… — Всхлипнул Цзян Чэн, напрочь сбитый таким откровением. И ещë немного рукой, которая напористо двигалась у него на члене, пока один палец толкался в узкий проход. Он буквально кожей ощущал горящий золотой взгляд, как он жадно высматривал каждый миллиметр его тела, то, насколько сильно он его желал… Это было невыносимо, ведь он и не представлял, насколько сильно сам Цзян Чэн желает его самого. Лань Хуань просто не мог устоять: смущать этого мужчину теперь входило в его одно из самых любимых занятий, только нужно учитывать не попадëт ли ему потом. Но сейчас… Сейчас ему хочется запечатлеть этот момент, когда А-Чэн лежит перед ним совершенно голый и с завязанными глазами его же лентой, древним фамильным артефактом, который вроде даже не против, чтобы с ним обращались так. Так совершенно бесстыдно и развязно. Но, толкаясь в горячую узость, все лишние мысли напрочь вылетают из головы, оставляя лишь немое восхищение мужчиной перед ним. Цзян Чэн, пару раз всхлипнув и замычав, полностью закрыл лицо руками, но Хуань осторожно отодвинул их и утянул его в долгий и нежный поцелуй, отвлекающий от немного болезненного начала. Цзян Чэн не может ни о чëм думать. Только бессвязно что-то шептать, срываясь на стоны да выгибаться навстречу, хватаясь за крепкие плечи. Он мечется на кровати, словно в огне. Только он не обжигает, оставляя следы, а лавой течëт по рукам и ногам, собираясь внизу живота под дяньтянь. И Цзян Чэн уже не может его терпеть. Особенно, когда сознание услужливо подбрасывает картинки, как Хуань, нависнув сверху, вбивается в него быстрыми толчками, как прикрывает глаза, глядя из-под ресниц, как растрепалась его причëска, совсем не под стать Первому Нефриту. И лента, будто прочитав мысли, услужливо расслабляется, скатываясь с глаз. Цзян Чэн щурится, хотя взгляд все равно остаëтся размытым из-за непроизвольно идущих слëз, но их тут же сцеловывают мягкие губы. — Надеюсь, тебе так же приятно, как и мне, А-Чэн. Знаешь, после этой ночи ты от меня никуда не денешься. — Лань Сичэнь ласково усмехается, видя старательно отводимый взгляд и покрасневшие уши. — Да куда уж от тебя, — ворчливо начинает Цзян Чэн, но особо глубокий толчок и рука на члене в конце выбивают лишь стон, толкая за край. Он может лишь обессиленно простонать: — Хуань-гэ. Хуань-гэ все, что может, это начать лишь сильнее вбиваться и впиться поцелуем-укусом в опухшие губы, продлевая чужой оргазм в гонке за своим. Излившись в чужое нутро, Лань Сичэнь падает рядом и утягивает в замершего в прострации мужчину в нежный поцелуй. — Ты так прекрасен, — тихо говорит Хуань, расправляя чужие волосы. Ваньинь слабо его отпихивает и пытается отвернуться, но наглый Лань удерживает зрительный контакт и подбородок, не давая скрыться. — Ну, не отворачивайся. Нам запрещено лгать, ты же знаешь. — Сичэнь поддался вперëд, кусая манящую шею и слушая тонкий стон. — Ты такой чувствительный. — Агх, нет, правда, почему вы, Лани, все такие прямолинейные, — раздражëнно вскакивая, возмущается Цзян Чэн. Хуань отпускает его и думает, что у него теперь куча времени смущать свою пару.