Golden

Драко Малфой уже давно понял, что этот мир настроен исключительно против него. Он не питал никаких надежд насчет какой-либо удачи в своей жизни, милосердия от нее, или еще какой чертовщины. Только не для него. Надежды эти умерли уже давно хотя бы из-за того, что произошло у него в жизни за последние несколько лет. После Битвы за Хогвартс его отец был осужден и отправлен в Азкабан пожизненно. Да, тем, кто вовремя дезертировал из армии Волан-Де-Морта обещали смягчение наказания или даже полную амнистию, и отец почти получил обещанное, но при более тщательном расследовании выяснилось, что он виновен в нескольких десятках зверских убийств магглов и волшебников, выполненных вместе с остальными Пожирателями. Драко до сих пор помнит зал суда. Помнит бледную, словно скатерть, совсем поседевшую мать, крепко схватившую его за руку после оглашения его собственного приговора, который он запомнил лишь отрывками: «амнистирован… по причине несовершеннолетия, а также… явные признаки насильственного склонения к участию…». Помнит посеревшее суровое лицо отца, закрытого в клетке посреди зала. Оглашение отцовского приговора, жестокого, ужасного, невероятного. Отчаянный вопль матери: «Люциус! Это все ложь, ты же говорил, что ты просто… что ты не… не… О, Мерлин, зачем ты…?!». Помнит растущее чувство отвращения и ни капли жалости, несмотря на то что он на своей шкуре знал каково это, когда Темный Лорд смотрит тебе прямо в душу и приказывает идти убивать. Но отец мог бы сказать ему. Сказать маме. Драко бы сделал все, чтобы уберечь родителей от заключения. А отец не сказал никому ни слова и все делал потихоньку. Один из пунктов приговора окончательно убил Нарциссу — «использование круциатуса на несовершеннолетней маггловской девочке с последующим актом сексуализированного насилия». Никто никогда не приказывал Пожирателям насиловать. Никогда. Драко явственно почувствовал, что к его горлу подкатывает тошнота. Мать лишилась чувств. Драко просидел в оцепенении с полминуты, не обращая внимание на засуетившихся вокруг его матери целителей, дежуривших в зале. Ее, бесчувственную, вынесли из помещения. Драко поднялся со своего места, направился вслед за целителями, и последняя фраза, которую он бросил своему отцу, даже не поднимая на него глаза, была: «ненавижу тебя». Следующие несколько дней мать просидела в своем будуаре. Сколько бы Драко не умолял ее выпить хоть глоток или съесть что-нибудь, в ответ он слышал одни и те же слова, произнесенные тихим, ровным, безразличным голосом: «Минутку, сыночек, сначала папочка вернется с важной встречи, я должна его дождаться». Мать не реагировала ни на его угрозы, ни на слезы, ни на что. В конце концов, он отчаялся и связался по каминной сети с больницей святого Мунго, оттуда тут же прислали в поместье двух целителей, которые забрали с собой ничуть не сопротивляющуюся Нарциссу. Ее тело было словно у тряпичной куклы, а лицо не выражало никаких эмоций. Ту ночь Драко провел в коридоре больнице на неудобном металлическом стуле противного темно-зеленого цвета, задыхаясь в собственных слезах. Главный целитель сообщил, что у Нарциссы серьезно поврежден головной мозг от пережитого стресса, требуется сложная терапия, которая может растянуться на несколько лет. Кроме того, в ее легких обнаружили какие-то метастазы (Драко тогда впервые услышал это слово): это означало, что у матери маггловская болезнь под названием «рак», которую волшебники давно умели лечить на ранних стадиях. Оказывается, она давно развивалась у Нарциссы — последние лет пять она постоянно кашляла. Сейчас вылечить это есть шансы — но совсем крохотные. Нужны могущественные целители из других стран. Им надо платить. И за содержание Нарциссы в больнице тоже придется платить. Счета Малфоев были записаны на имя отца, а теперь — все деньги отданы на восстановление Хогвартса. Нужно срочно распродать оставшиеся в поместье ценности. Может, некоторую мебель. После экстренной продажи имущества Драко осознал, что вырученных денег хватит лишь на полтора месяца содержания Нарциссы в больнице, что уж там говорить о лечении. Но терять ее, терять последнего любимого человека на земле, он… он не мог. Единственным выходом была продажа поместья. Но ему было совершенно некуда идти. Почти все люди, с которыми он общался, включая родственников, либо убиты, либо сидят, либо сбежали. Блейз Забини вместе с матерью и очередным отчимом уехали в Италию к родным. Отец Тео Нотта был убит, а сам Тео бежал в Америку, к, кажется, бабушке. От Панси Драко не приходило ни одной совы, но, судя по слухам, она решила покинуть волшебный мир и жить среди магглов, а Дафна Гринграсс (которая с матерью и сестрой сбежала во Францию) даже написала в своем письме номер ее… те-ле-фона. Драко понятия не имел, где найти эту маггловскую выдумку, так что это ему не помогло, когда он размышлял над тем, куда податься. И вот, сидя в холодной одинокой гостиной в последний вечер перед выселением, подсчитывая оставшиеся деньги (а их хватало исключительно на от силы две с половиной недели в, прости Мерлин, «Дырявом Котле»), он услышал знакомый стук в окно. Сова с письмом, печать на котором он тут же узнал. Приглашение в Хогвартс для бывших семикурсников, не сумевших достойно завершить образование из-за войны. Сначала сердце учащенно забилось, а душа наполнилась восторгом и облегчением. Есть где жить хотя бы год. Потом он уж разберется, постарается заработать хорошую репутацию и, видимо, устроиться на работу хоть куда-нибудь. Но следом все внутри резко оборвалось. Кто его там ждет?.. Нет, правда? Кому нужен отпрыск жестокого убийцы? Неужели к нему там благосклонно отнесутся? — о нет, не может такого быть, его мигом развернут на платформе 9¾, только посмеются в его спину. И как он будет смотреть в глаза тем малышам, которых на его глазах мучали Круциатусами Кэрроу, а он, как последний трус стоял и смотрел на это, не в силах пошевелить ни единым мускулом от ужаса?.. Перед глазами тут же мелькнул отец и яркие картины того, что тот сделал. Драко снова поборол подкатывающую тошноту. Но с другой стороны… ему же прислали это письмо. Оно было точно адресовано ему, в начале четко и привычно было написано: «Дорогой мистер Малфой…». Значит… значит, примут. Да, он и сам понимает, что не будет всеобщим фаворитом, но все же жить с презирающими тебя людьми, но в теплом, безопасном, даже родном Хогвартсе было несколько лучше, чем на холодной улице в полном одиночестве. Решено — Хогвартс. Большая часть учебных принадлежностей у него осталась нетронутой с прошлого рокового года, а новые учебники он, стыдясь, но пересиливая себя, купил за бесценок на блошином рынке в Косой Аллее. Проведал мать перед отъездом, рассказал ей обо всем. Но лечение на нее будто бы не действовало. Волосы ее значительно поредели, потеряли фамильную Блэковскую густоту, ее взгляд был направлен в пустоту, и она почти не реагировала на голос сына. Подушка в комнате, оставленной Драко в Дырявом Котле ранним серым утром первого сентября была совсем мокрой от слез. Первые полтора месяца в Хогвартсе он чувствовал себя одиноко, но спокойно. Рутина, вроде уроков и домашних заданий, исцеляла разум. Вкусная, обильная пища и теплая удобная кровать в отдельной комнате (все так называемые восьмикурсники были поселены в одну из башен без привычного разделения на факультеты, их гостиная была в темно-бирюзовых, бежевых и фиолетовых тонах, а так же у каждого были небольшие уютные комнатки) исцеляли тело. Он оказался единственным бывшим слизеринцем среди всех. Были сестры Патил, несколько пуффендуйцев, парочка других когтевранцев, почти все гриффиндорцы. И Поттер с компанией, конечно. Странно, но Драко не почувствовал по отношению к Поттеру и его друзьям привычного укола гнева, ненависти и ядовитой капли зависти, той самой, которую он с первого курса отказывался осознавать в себе. Ему было все равно. В нем как будто не осталось сил злиться. Несмотря на то, что он ожидал испытать злобу и ту же самую зависть, даже настраивал себя на эти чувства. Хотя, если подумать, какое он вообще право имеет нападать на Поттера? Он ни в чем его не превосходит. У него — ничего, у Поттера — все. Это он скорее должен задирать Драко, ткнуть наконец его носом как следует в то, что тот творил все годы обучения по отношению к Поттеру. Но он этого не сделал. Как только он увидел Драко, его глаза вспыхнули зеленой искрой удивления, а после и вовсе улыбнулся и кивнул. Драко сдержанно ответил без улыбки. Вот и все. Дьявол, этот год полностью поломал Драко. Он совсем не тот, кем был раньше. Первое время он действительно ни с кем не общался, но его новые сокурсники оказались очень общительными. Они вечно что-то обсуждали, сидели в общей гостиной, помогая друг другу с уроками (на Слизерине не было принято делать так, поэтому Драко довольно сильно изумился, услышав гвалт о точном происхождении заклинания Глациус в гостиной в полодиннадцатого ночи, вернувшись из библиотеки), на выходных устраивали тусовки после Хогсмида, основательно закупившись там огневиски. Профессора пытались запретить им алкоголь на территории школы, но убедившись, что пьяные тинейджеры не шатаются по замку, трансфигурируя все подряд, а относительно спокойно сидят в гостиной или в Выручай-Комнате, то смирились. И потихоньку Драко стал, внезапно для самого себя, участвовать в этих групповых выполнениях домашнего задания. Впервые когда он заговорил, все вокруг на секунду замолчали. Но он просто не мог промолчать — дискуссия о кусачей капусте зашла совсем не туда, ведь все сошлись на том, что она — главный ингредиент укрепляющего раствора, а это было в корне неверно. «Вы неправы. Кусачую капусту добавляют в Костерост», сказал Драко, отрываясь от «Последней схватки Сасквотчей». «Точно!», нарушила внезапно воцарившуюся тишину Грейнджер, хлопнув себя по лбу, — «мы же это проходили на шестом курсе, как я могла забыть! Спасибо, Малфой, не ожидала от тебя». Послышались согласные возгласы. Драко коротко улыбнулся, приподняв брови: «Ну, не настолько же я глупый», внутренне удивляясь тому, что в его словах не было ни капли насмешки. «Да нет же», вмешалась рыжая хохотушка Боунс, — «мы о том, что ты вечно молчишь, ни с кем не говоришь, так что мы не ожидали от тебя, что ты что-то скажешь». «Правда, Малфой», Драко резко обернулся, услышав мягкий голос своего заклятого врага с детства Поттера, — «Никто из нас не держит на тебя зла, ни из-за того, что ты раньше делал, ни из-за твоего отца. Мы все понимаем. Не избегай нас, лучше от этого никому не станет». Тогда Драко ничего не ответил, а неловкое молчание быстро сменилось гулом обсуждения какого-то нового аспекта домашки. Но фундамент, как оказалось, был заложен. В следующие дни Драко снова участвовал в совместном выполнении заданий и даже вставлял несколько фраз в обычные, не связанные с учебой разговоры. А через неделю, в один из таких вечеров, его позвали на Хэллоуинскую вечеринку в Выручай-Комнату. Он не ставил себе в задачу напиться или сильно с кем-то сдружиться, однако расслабиться и получить удовольствие от компании получилось. Впервые за уже очень долгое время он почувствовал, как все тяжелые, заставляющие чувствовать гниль внутри, отвратные мысли куда-то улетучились из его головы, а на смену им пришли новые, легкие и приятные, от которых хотелось кружиться в танце и смеяться. Что он и делал, расслабленный смородиновым ромом, с накрашенными глазами (макияж был для него не впервой, учитывая то количество раз, когда ему добровольно-принудительно приходилось быть моделью для оттачивания навыков визажиста Пэнси). В этот раз его решила накрасить Луна Лавгуд, странная девчонка на курс младше, но он не возражал, потому что собственное отражение в зеркале все меньше и меньше нравилось ему: аристократичность бледного лица сменилась болезненностью, под глазами появились темные полумесяцы — последствия усталости и постоянных слез. И вот, с десяток минут спустя под торжественное, но несколько нелепое (ему пора бы прекращать быть таким снобом) «та-да-а-ам» от Луны он предстал перед сокурсниками с непривычно черными ресницами, паутинками-стрелками и фиолетовыми тенями («клянусь первым выпуском «Придиры», ты так еще больше похож на покойника!»). Он даже дал накрасить себя темной губной помадой, которая, конечно же, смазалась после третьего бокала рома (кроме того, Драко осознал, что он часто нервно покусывает губы — от этой ужасной новоприобретенной привычки он просто-напросто съел всю нанесенную помаду). Но это было совсем не важно, ведь у всех макияж точно так же потек уже к середине вечеринки. Среди накрашенных парней также были Финниган и Томас, что неудивительно, учитывая их… наклонности, которые были вполне понятны Малфою (даже близки, но об этом позже), а еще Поттер, что было как раз-таки удивительно, ведь тот никогда, насколько Драко понимал, не стремился к… ну, к такому. Драко, если честно, даже не ожидал увидеть Поттера на вечеринке таким активным. Он же весь из себя правильный, спаситель магического мира, герой, и прочее, и прочее, и прочее. Даже отрывающаяся Грейнджер не произвела на Драко сильного впечатления — в тихих омутах заучек всегда водятся черти. Но Поттер… А впрочем, это все потеряло свою важность как только Драко увидел Поттера с блестящими золотыми тенями на глазах и бокалом в руке, зовущим его присоединиться к нему и друзьям, подпевающим какой-то маггловской песни в чью-то палочку через Сонорус. И, несмотря на то, что раньше отец бы по меньшей мере четвертовал его за прослушивание маггловской песни (что уж говорить о том, чтобы подпевать), Драко решил плюнуть на прошлое и, отхлебнув кисло-сладкого дешевого рома, протиснуться под локоть Эрни Макмиллана, чтобы проорать в палочку единственные строчки, которые он запомнил: «my heart will… go on and o-o-on!» Нет, у Драко после этого не появилось каких-то, прости Мерлин, закадычных друзей или чего-то подобного, но при этом не осталось ни одного сокурсника, с которым Драко бы не общался, хоть и с большинством из них все общение сводилось к дежурным фразам. Даже с Роном Уизли и Невиллом Лонгботтомом, которые бесили Драко даже больше, чем Поттер все предыдущие семь лет, получилось найти общий язык. С Уизли они иногда играли в магические шахматы (в основном, вничью), а Лонгботтому удалось вернуть к жизни совсем увядший асфодель, который стоял у Драко на прикроватной тумбочке. Это растение напоминало о матери — она растила его для рябинового отвара, который помогал ей восстанавливать силы после частых болезней. Он думал, что, возможно, парень, ухаживающий за цветком по такой сентиментальной причине станет объектом насмешек даже для такого, казалось бы, тюфяка как Лонгботтом, поэтому Драко бормотал что-то в свое оправдание пока Невилл колдовал над поникшим стеблем. Однако Лонгботтом не стал издеваться, а мягко понимающе улыбнулся и рассказал свою историю: его потерявшая рассудок мама дарит ему обертки от конфет и жвачек каждый раз, как тот посещает ее с отцом в Мунго, и Невилл не выкинул ни одной обертки, а бережно хранит их в альбоме. Драко был шокирован, когда услышал о том, что сделала с родителями Невилла его собственная тетя, и испытал жгучее чувство вины, сразу вспомнив отца и его мерзкие деяния. Но с тех пор Драко впервые почувствовал к гриффиндорцу что-то вроде уважения и при случае перекидывался с Невиллом парой слов. В кутерьме уроков, домашних заданий и вечеринок по выходным незаметно приближалось Рождество. Драко наконец удалось выйти на связь с Панси — во время одного из походов в Хогсмид он отбился от гурьбы восьмикурсников, привычно двинувших прямиком в «Три метлы», и на самой окраине деревушки нашел маггловскую кабинку с этим самым загадочным телефоном. Минут десять он сражался с непонятным ему механизмом, проклиная белый свет, и жалел, что не взял с собой хотя бы магглорожденную (он успешно отучился от этого мерзкого «грязнокровка») Грейнджер, которая бы с радостью, он уверен, помогла. Но с другой стороны, думал Драко, вертя в руках пластмассовую трубку и имея крайне туманное представление о том, как ей пользоваться, кто из гриффиндорцев стал бы ему помогать, узнав о том, что Малфой пытается связаться с той самой девчонкой, которая хотела сдать всех Волан-Де-Морту во время Битвы? Никто, это положительно ясно. А то, что Панси Паркинсон — это его лучшая подруга с самого детства, и он просто хочет удостовериться, что с ней все в порядке, никого не будет волновать, он уверен. В конце концов, Драко, явно не без помощи некой высшей силы, понял, как пользоваться этим телефоном. После продолжительных гудков в трубке Драко услышал женский голос, принадлежащий отнюдь не Панси: «Анастейша Сторм у телефона, слушаю». Драко на пару мгновений смешался, ведь ожидал, что ответит непременно Пэнси. Может, Дафна ошиблась и написала не те цифры?.. «Эм… здравствуйте, мисс Сторм, скажите, не знаете ли вы мисс Панси Паркинсон?» — ляпнул первое, что пришло на ум Драко. Не хватило чертова мандража от этого дьявольского магловского изобретения, так еще и из трубки говорит какая-то неизвестная Анастейша! Тут немудрено растерять всю аристократическую собранность и вежливость. Голос из трубки усмехнулся: «Да, я знаю мисс Панси Паркинсон. Она моя девушка. А кто, собственно, спрашивает?» Оказалось, что после Битвы за Хогвартс Панси приняла решение бежать, опасаясь за свое будущее как дочь союзников Темного Лорда. Она трансгрессировала из Хогсмида куда-то близ вокзала Кингс-Кросс, но не решилась идти в места, где всегда много волшебников. Таким образом она просидела в зале ожидания весь вечер, пытаясь придумать план. План совсем не придумывался, а ночь приближалась. Отчаявшись, Панси просто разревелась посреди зала ожидания. Тогда-то ее и заметила эта Анастейша (Панси звала ее Стейси) и, подойдя к ней, стала утешать и расспрашивать. Выяснилось, что она — сквиб, рожденная от чистокровной матери и маггла-отца, так что все, что рассказала Панси, было ей вполне понятно, и точно так же ей было понятно желание волшебницы уйти из магического мира после таких ужасных событий. Стейси пригласила ее к себе в квартиру переночевать «хотя бы эту ночь» и пообещала ей помочь найти работу. Но одна ночь вскоре превратилась в две, две — в три. Несколько дней спустя девушки поняли, что между ними промелькнула не просто искра, а целая галактика этих самых искр. С этих пор они решили, что попробуют быть вместе. Стейси училась в Лондонском университете на экономиста (Драко понятия не имел, что это значит), а Панси стала в дневную смену работать бариста в кофейне, находящейся в том же доме, что и их со Стейси квартира, а после ходить на вечерние курсы по подготовке мастеров пирсинга (тоже абсолютно загадочное для Драко словосочетание). Сказать, что Драко был ошеломлен — не сказать ничего. Нет, девушка Панси его вообще не смущала — о том, что его подруга является лесбиянкой он знал ещё курса с четвертого. Но то, как Панси повезло — и со Стейси, и с работой, и вообще в целом — это было просто удивительно, и Драко искренне радовался за подругу. Панси тоже выпала в осадок, когда услышала обо всем, что произошло с Драко за эти полгода. Она чуть не расплакалась, узнав о судьбе его матери, в холодном ужасе молчала, выслушав историю об отце, и облегченно выдохнула, узнав, что он сейчас в безопасности доучивается в Хогвартсе. Разговор окончился тем, что девушки пригласили его провести Рождество в их квартире, и Драко оживленно согласился. Он действительно приехал к ним на каникулах, и провел три счастливых дня в сыром зимнем Лондоне в компании подруги детства и ее девушки, оказавшейся очень даже интересной, и совсем не совпадавшей с тем образом глупых, необразованных и ни на что не годных сквибов, который с детства старательно вбивала ему в голову его чистокровная семья. Несмотря на то, что Панси слегка изменилась внешне — чуть отрастила волосы и покрасила несколько прядей в розовый — это все еще была его лучшая подруга. Драко впервые за полгода почувствовал себя так хорошо, будто бы оказался дома, когда, придя из… ки-но-те-атра (самое классное маггловское местечко из всех, в которых бывал Драко), они с Панси и Стейси уселись на пушистом ковре, и, потягивая горячий шоколад с бренди и бейлисом, наперебой рассказывали смешные истории из детства. Драко возвратился в Хогвартс исключительно счастливым. Новые воспоминания о Рождестве с подругами грели душу и вдохновляли общаться с сокурсниками даже больше обычного. Ничего не могло омрачить его радость. Ничего. Кроме совы с письмом из Мунго, прилетевшей субботним утром на следующую неделю после завершения каникул.