По рукам и ногам связать

      Шершавая стена — на контрасте с горячими руками, что на плечах покоятся неподъемным грузом — неприятно морозит спину даже сквозь плотную ткань замученной кофты. Юджи дефокусированным, мыльным взором упирается в чужую широкую грудь напротив. Смотрит чуть ниже выпирающих острых ключиц — постыдно боится выше. Где-то сбоку видится раздражитель в лице пульсирующего мерцания лампочек поднебесных потолков. И даже это кажется спасительной тонкой соломинкой. Нос вновь забивает хорошо знакомый парфюм, что, будто парафиновая пленка, намертво осел в уязвимом организме. На загривке волоски встают дыбом, пока прозрачная трепетная дрожь неприятно скользит по всему напряжённому телу. В голове битые истеричные рубиновые мысли с лязгом кучкуются в единую — что подумает Годжо о его пребывании с Гето? Лишь бы не дурное. Пожалуйста, не дурное… — Заскучал? Компании захотелось? — речь у Сатору фиктивно спокойная, с толикой язвительности, но не пропитана злостью. Итадори судорожно сглатывает метафорический шипастый комок в горле и чуть расслабляет плечи, позволяя телу наконец спокойно дышать. Ругать, по всей видимости, не станут. Наверное.  А за что, собственно?.. — Да, господин. — Юджи готов себе аплодировать стоя — голос почти не дрожит, почти ровный. Хочется добавить ещё что-то, — в примитивное оправдание — но все мысли в молчаливой пустоте рассудка враз теряются — лица вдруг мягко касаются чужие тёплые пальцы.  — Ну я же просил называть меня по имени наедине. — мужчина невесомо проводит по скуле, по уже пожелтевшему синяку, по острому подбородку, приподнимая голову Итадори выше. Ненавязчиво заставляет посмотреть на себя. — Почему ты ко мне не пришёл? Могли бы посмотреть что-нибудь.        Юджи, парализованный небрежной лаской, шумно выдыхает, боязливо переводит глаза вверх и наконец встречается с ясным взором Сатору. Годжо улыбается. Тепло и, самую малость, устало. Около сощуренных глаз лучики-морщинки расходятся во все стороны. Мужчина робко гладит Юджи по щеке и, кажется, действительно получает от этого удовольствие. Парень же от его прикосновений вздрагивает и неосознанно растягивает губы в слабой, чуть нервозной недо-улыбке. — Я подумал, что вы заняты. — Итадори врёт и даже — неожиданно — не краснеет.  Попробуй дать Сатору шанс.  Слова Гето текут по венам, нежно разбавляя депигментированную отрицательную тоску.  Ты ничего не потеряешь.  Как будто было, что терять.  Расценивай это хотя бы как возможность получить свободу.  А что за пунктирной границей пресловутой свободы?  — На тебя я найду время. Приходи, когда захочешь. Если не найдёшь в кабинете, значит в спальне. Хотя, — Сатору делает театральную паузу. — её я тебе всё-таки покажу лично. Годжо смеётся. Кажется, он искренний. В отличии от Юджи. Парень мученически улыбается в ответ, прикрыв глаза. Сердце отдаёт тупой ноющей болью куда-то влево. Наверное, это та самая совесть даёт о себе знать. Мерзавка.  — Я хотел позвать Сугуру на ужин, но может ты не откажешься поужинать с нами? — мужчина на секунду отводит взгляд в сторону и тут же его возвращает. В голубых радужках — искры серебряной потали мерещатся, что вводят в некий гипноз. Лишают воли, мыслей, чувств. Предложение трапезы — почти приглашение на залитый мадерой эшафот. Юджи стóит всего на свете заставить себя открыть рот, сложить звуки в членораздельные слова.  — Я не голоден, спасибо. — тупой взгляд в пол, будто он скрижалями выложен с тайными знаниями.  Улыбка Сатору мгновенно становится узкой. На дне обсидиановых зрачков поблёскивает глухая, ранимая досада и тут же гаснет, насилу забитая.  — Хорошо. Завтра после работы заберу тебя. Съездим прогуляемся вместо тренировки. Не против? — Годжо последний раз воздушно гладит Юджи по вихрам вишнёвых волос и делает два шага назад, давая полную свободу перемещений. Итадори согласно кивает на приглашение и молча, быстрым сбивчивым шагом покидает господский блок. До самого выхода чувствует, как в спину упираются будто с десяток глаз Годжо.  Сатору, проводив пацана изучающим взглядом, неожиданно злобно скалится, косо глядя на дверь в комнату Гето. 

***

— Если ты отравил вино и в обмен на противоядие хочешь знать весь наш с Юджи диалог, то скажи сразу. Я тогда выпью всю бутылку, и ты вообще ничего не узнаешь и будешь мучиться. — Сугуру разбирает палочками мясо на волокна в собственной миске; скептически посматривает, как Сатору, беспрецедентно учтивый, разливает алкоголь по хрустальным «бордо» и маниакально улыбается сам себе, ставя бутылку слишком резко — донышко элегично стонет, соприкоснувшись с стеклянной поверхностью обеденного стола.  — Я тебя и на том свете достану, не переживай. — Годжо небрежно усаживается на стул и театрально складывает руки на груди. Смотрит, чуть сощурившись, в самую душу. Истово ждёт, наверняка придумав себе уже с дюжину сценариев, о чем Гето и Юджи могли беседовать.  — Не смотри на меня так ревниво. — Сугуру подвигает к себе ближе бокал, наполненный на чуть меньше половины, и задумчиво отмечает, как авантажно искусственный свет играет в багряной жидкости. Мужчина неторопливо решает, какую правду сказать Годжо. Вариантов не то чтобы было много, но всё же.  Хей, Сатору, твой интерес, вероятнее всего, на самом деле не взаимный — пацан просто решил, что целесообразнее будет тебе подыграть.  Или  Юджи боится, что твоё внимание — мнимое и фальшивое. Пройдёт, не успев начаться, о чем, в прочем, ты и сам знаешь. И мы оба знаем, что он прав.  Или  Твой сейко сам не знает, чего хочет и пойдёт у тебя на поводу при любом раскладе, потому что ты — его царь, бог и господин. Но в любом случае это аналогично эху в каньоне — слышишь то, что говоришь и иного там никогда не будет.  Все варианты звучали до кровавой токсичной блевоты мерзко. Сугуру чертыхается про себя и прикрывает тёмные глаза, откладывая палочки в сторону.  — Мда, не думал, что альцгеймер настигнет тебя так рано. — Сатору тоскливо качает головой и с напускной грустью смотрит на дно бокала, где пойло переходит в элегантную ножку. — Забыть разговор, что произошёл пол часа назад, это какая уже стадия, финальная?  Гето — ничуть не задетый словами — грациозно делает маленький глоток, смакует на языке богатый, оскомистый вкус и довольно ухмыляется.  — Он сказал, что ты — самый отвратительный человек на свете и искренне умолял выкупить его, чтобы лишь тебя не видеть. — Сугуру с наслаждением смотрит, как лицо Сатору медленно вытягивается и, кажется, тускнеет. Взгляд, задрапированный сомнениями А-класса, становится вовсе отсутствующим. Холодным. Колючим.  — Ты врешь. — в словах нагая неуверенность кипит. Сатору стучит ногтями по тонким хрупким стенкам посуды и хмурится, вглядываясь в собственное мутное отражение на стекле.  — А ты ёрничаешь. Обменялись фактами. А дальше что?  — Не смешно.  — Это смотря с чьей стороны смотреть. — Гето подцепляет палочками кусок говядины из тарелки, отправляет в рот и нарочно долго жуёт, глядя прямо Сатору в глаза. — Но если прям по-честному, то Юджи просил проконсультировать его о том, что такое «Сатору Годжо» и с чем его едят.  — И с чем же меня едят? — мужчина морщится. — С какой стати он вообще к тебе пошёл? — визит Итадори к Гето — почти что глумливое предательство. И не понятно, с чьей стороны.  — А к кому? К тебе говорить о тебе? — Гето уже тоже не смешно. Гето поднимает одну бровь и смотрит на друга, как на глубоко душевно больного, а Сатору, надувшись, отворачивается. Обиделся, потому что неправ. Это даже мило. С годами ничего не меняется. — Юджи кажется, что твоё увлечение им — скоротечно. И он не хочет потом страдать. А ещё он просто не знает, как с тобой себя нужно вести.        Гето пожимает плечами. Гето говорит правду. Видоизменённую. Почти лживую. Самую безопасную. И даже так реакция друга — всегда лотерея. Безвыиграшная. Стохастический эксперимент. Годжо глупо хлопает глазами, видимо не ожидавший подобного ответа, и задумчиво кивает головой.  — Завтра я планирую возвращаться домой. — Гето говорит это как бы между прочим, переводя злободневную — и до жути надоевшую — тему, и индифферентно размазывает рис по тарелке. Сатору давится сухим пряным воздухом и едва не роняет приборы на пол. Слова друга звучат, будто гром в чистой небесной лазури Сахары. Вот это точно было предательство.  — Ты не имеешь морального права! — мужчина драматично возводит глаза к потолку. Почти сразу жмурится — свет остро жалит чувствительные глаза. Но так даже лучше — может быть слёзы разжалобят? Гето лишь хмыкает, сдувая со лба челку.  — Имею. Ваши страсти меня уже замучали. Чуть что — сразу ко мне. Особенно ты. Вы, Сатору, друг с другом вообще не раз-го-ва-ри-ва-ете. — Сугуру отчеканивает каждый слог и закрепляет его ударом костяшек пальцев о стекло стола. — Смотрите на всё через призму моих суждений. О каких отношениях может идти речь? Я к вам третьим не записывался.  — Но ты мне очень помогаешь охарактеризовать мои чувства. Без тебя я точно накосячу и… — Сатору, не припомню, чтобы ты страдал алекситимией. — Гето раздраженно закатывает глаза. — Просто общайтесь. Говори, что тебе нравится, а что нет и проси того же.  — Я тебе заплачу, если ты останешься ещё на немножко.  — Нет.  — Я тебя к стулу привяжу.  — Всё равно нет.  — Ну Сугуру… —  в словах Сатору почти звонкая мольба слышится. Гето загадочно пожимает плечами, пряча улыбку за бокалом. 

***

      Юджи разминает затёкшие плечи и меряет комнату широким шагом. Пять шагов — поворот налево под девяносто градусов. Пять шагов мимо двери — упрешься в окно. За чуть покрытым бежевой пылью стеклом собираются сумерки. Клубятся упругими завитками в кронах деревьев, сигаретным дымом возвышаются к расписной канве кобальтового неба. Ветер отсчитывает секунды. Близится час «Х». Неумолимо.       Юджи падает на собственную кровать и отрешенно разглядывает белый потолок. В мозгах такая пёстрая карусель, что ещё чуть-чуть и стошнит. Юджи закусывает губы, нещадно сдирает зубами обветренную кожицу, плотно задумавшись, пока железистый привкус не прижжет чувствительные рецепторы. Черт. Как же хочется спрятаться. Жаль вот, что от себя не сбежишь.        Дедушка всегда говорил, что всё сложное состоит из простого. Это как в математике — длинное уравнение можно разложить по формулам на более понятное. Парень понуро складывает ладони на груди «домиком». Итак.  Что мы имеем?        Сатору по какой-то магической причине в него влюблён. Это не точно. В это верится с большим трудом. Это совсем не надёжно, но — лишь предположим! — безобманно.        Юджи — это секрет — господское внимание льстит. Ну конечно! Сатору Годжо — без пяти минут божество. И страшно предположить, сколько верующих млеют от мысли оказаться на месте нерадивого сейко. Парень проводит ладонью по волосам. Юджи бы и сам рад был влюбиться! До конца дней своих холить и лелеять свою не взаимную любовь в адской смеси с восхищением и благодарностью. Тихонько истекать слюнями — и не только — на светлый лик. Фетишировать сколь душе угодно, мечтая быть втраханым в матрас за пол миллиона йен. Грезить себе счастливое будущее, тихонько скуля по ночам в одинокой постели.  Вот только Сатору всё испортил. Своей непутёвой любовью.        Ныне кажется, что лишь стóит ответить тем же — всё рассыплется карточным домиком. Сиюминутно спадут с глаз шоры. Золоченая карета превратится в тыкву. Страх быть отвергнутым остервенело вонзает алмазные зубы в эфирную плоть души, даже когда тебе уже признались. Что за чертовщина.  Попробуй дать Сатору шанс.  Шанс на что?  На всё?.. Юджи вымученно улыбается, закрывая лицо подрагивающими в напряжении ладонями.  А сам то ты чего хочешь?        Юджи не знает. Но четко представляет чего не хочет. Не хочет страдать из-за собственного неправильного выбора в долгосрочной перспективе. Не хочет видеть тусклые не заинтересованные или — что ещё хуже — безразличные голубые глаза. Не хочет сгорать от эмоций и чувств подобно свечке — безвозвратно. Цугцванг какой-то. Но нужно что-то решать.  Тебе и так терять нечего, Юджи, дерзай!        Что же, справедливо. Но если всё и правда сложится, но Сатору его разлюбит, то будет ли это большой потерей? Потерей вообще?  Знать, если честно, не хочется.

***

      Сатору заходит за ним в самом начале седьмого, и первое, что вводит Юджи в немой шок — это стук. Звонкий стук костяшек пальцев о лакированную поверхность двери. Его двери. С обратной стороны.        Юджи осторожно поднимается с постели. Ему же не послышалось? Да вроде нет. Парень открывает, недоуменно косится на посетителя, с трудом — и не сразу — признав в нем Годжо. Челюсть так и норовит отделиться от основной массы костей и отправиться в свободное плавание. Чтоб господин стучался к сейко? Да никогда!        Вторым ударом становится развязно-расслабленный облик Сатору — никаких рубашек. Никаких брюк. Голубые свободные джинсы и белая футболка, поверх которой расстёгнутый молочного оттенка кардиган. Собственная толстовка кажется половой тряпкой на фоне. Итадори ещё не успел узнать мягкость материала эмпирическим путём, но ткань даже выглядела мягче всего, что Юджи трогал в жизни до этого самого момента. Эту вещь явно делали боги своими искусными божественными руками для своего коллеги. Не иначе.  — Я подумал тебе будет не очень комфортно, если я опять выряжусь в костюм. — мужчина, заметив удивлённый оценивающий взгляд, улыбается, зажмурив сияющие глаза. — Пришлось искать что-то, чтобы мы с тобой хоть немножко матчились. Вышло, вроде, сносно.        Юджи с трудом сглатывает вязкую слюну. Сатору оделся так, чтобы Итадори было рядом с ним комфортно. Не то, чтобы у него вышло. Сатору даже в холщовой ткани типа мешок-для-картохи будет выглядеть в сто крат лучше. Но всё равно нужно в ответ сказать комплимент. За заботу. Да. Нужно. Скажи же, что он выглядит потрясающе. Скажи же!  В повисшей гулкой тишине не раздаётся ни звука.  Сатору кашляет, стараясь заполнить затянувшееся молчание хоть каким-то звуком, неловко ерошит и без того беспорядочно торчащие волосы.  — Ну что, пойдём?        Юджи лишь кивает немым болванчиком, делая шаг вперёд, закрывая за собой дверь. Хочется под землю провалиться к самому дьяволу и вымазать ему рубашку слезами и соплями, безостановочно сетуя на собственную нерешительность. Только вот, Юджи на это не решится, даже если натурально провалится в преисподнюю. Иронично, однако. Проклятие.        Сегодня Сатору снова сам садится за руль. Парень незаметно — он надеется, что незаметно! — разглядывает господина из-под полу опущенных ресниц, вжавшись всем телом в удобное кожаное кресло. Нужно сказать хоть что-то. Иначе это становится совсем странным. Хоть что-то. Да хоть про погоду!  — А куда мы едем? — последняя нервная клетка в теле Юджи падает в счастливый обморок, как никогда гордая. — Не знаю. Есть предложения? — Сатору пожимает плечами, быстро переводит взгляд на Итадори и, взглянув с улыбкой прямиком в глаза, вновь поворачивается на дорогу.  — Никаких. — тяжёлый вздох. Ну вот почему Юджи такой бестолковый? Почему опять не может элементарно вспомнить личный топ три мест, куда хотелось сходить? Нервная клетка негодующе скребёт завещание прямиком на юджиных костях.  — Может тогда поужинаем, а потом сходим на выставку? Я слышал, сейчас идут две значительные ретроспективы, посвященные Моне. Но если тебе не нравится живопись, то можем сходить на что-нибудь другое.  — Да нет. Живопись это отлично. — Юджи хочет с размаху приложится лбом обо что-нибудь или вовсе выскочить на ходу из автомобиля.        Итадори в искусстве — полный ноль. Даже, наверное, чуть меньше. Какого вот черта он снова соглашается на то, что ему предлагает Сатору. Пред-ла-га-ет! Не настаивает и не заставляет. Ну вот, придётся смотреть на цветастую мазню и делать вид, что интересно. Но если Годжо такое впечатляет, то пусть. Можно и потерпеть. Немножко.  — Какую кухню изволишь сегодня?  — Итальянскую. — мужчина на это одобрительно кивает. Ну хоть что-то Юджи выбрал сам. Гордость за себя кипит в венах, холёная.        Итадори задумчиво ковыряет какой-то шоколадный — и по-любому дорогущий — десерт. В руинах влажного пышного бисквита и сливочных прослоек лежат орехи мелкой перебитой крошкой. Вместо глазури — сусальное золото тончайшим слоем. Юджи набивает сладостью весь рот, почти давится, чувствуя лишь отчетливый вкус лицемерия в золотом шоколаде.  Своего.        Сатору — эталон обходительности, галантности и учтивости. Юджи позорно хочет головой — в который раз за вечер? — об столешницу со всего размаха приложиться и растечься бессознательной лужей. Юджи не делает в ответ ровным счётом ни-че-го. Сидит, уткнувшись в десерт, и отвечает так, будто его лексикон — четыре с половиной слова. Стыдно. Стыдно. Стыдно. Ками-сама, как же стыдно.        Годжо, вальяжно расположившийся напротив, сверкает белозубой улыбкой. Рассказывает истории из жизни, с работы, о Мегуми и о господине Гето, уминая за обе щеки клубничные — Юджи запомнил, что Сатору их любит больше всего — моти. Шутит нелепые шутки и нарочито топорно заигрывает с официанткой. Это даже забавно. Юджи задумчиво кивает сам себе. С мужчиной, в принципе, было всегда легко, да и разговор обычно спокойно тянулся атласной лентой, но сегодня — проблемно выдавить из себя и предложение. Совесть продолжала неистово грызть рваную душу. Сейчас бы сбежать куда-нибудь в другое место, да просидеть, глядя в одну точку, целые сутки. Утопия. Итадори сам себя не понимает и от того рушится. Ломается. Распадается на частицы, не в силах собраться обратно воедино. Одёргивает себя. Нужно не забывать иногда кивать и улыбаться, смущённо отводя взгляд, если Сатору вновь — как бы между прочим — сделает ему комплимент.  Нужно ещё как-то поддержать диалог. Перестать сидеть пластиковым безликим манекеном. Ну это прям в идеале.  Двойное проклятие.       Не выходит. Язык к нёбу будто прилип. Предатель. Но даже так не было… монолитно неуютно.        Было… неспокойно спокойно. Алогично логично. Как когда за окнами — бушует бедствие-ураган, а ты лежишь в тёплой постели, защищённый.        Юджи кидает быстрый взгляд на Сатору. На автомате облизывает сладкие губы. Трудно отрицать, что в этом своём до ужаса мягком молочном кардигане Годжо выглядит действительно… нет. Стоп. Стоп. Отмена.  — … на некоторые вещи тяжко решиться лишь потому, что в глубине души считаешь себя не достойным. Хорошо, что у меня с этим проблем не возникало, когда…       У Юджи в голове перезвон битого стекла. Он что-то уронил со стола? Вроде нет. Осколок речи колючим терновником впивается в разум. Итадори прослушал весь — наверняка занимательный — монолог Сатору, но — слава небесам — услышал самое главное.  Попробуй дать Сатору шанс.  Юджи хочет рассмеяться. Шанс нужно давать не Годжо. Шанс нужно давать, оказывается, себе.  И перестать уже быть бутафорией!        Сатору пристально смотрит за эмоциями на чужом лице. Сатору уже готов взвыть. Всё совсем не так. Не так. Не так! В голове тревожные мысли демонической пляской сшибают годами взращиваемую рациональность. Заклёвывают все зачатки надежды на что-то хорошее.        Юджи весь вечер сидит, как будто его оставили после уроков на абсолютно ненужное и никаким боком его не касающееся студ. собрание. Где баталиями решается вопрос о цвете новых занавесок. Аура дискомфорта тонкой блестящей вуалью накрывает пацана сверху донизу. Это всё из-за Сатору?        Годжо почти давится моти. Неужели он настолько навязчивый и не чуткий к чужому настроению? Проклятие.        Ещё эти шутки в сторону официантки… о, Ками-сама, какой же Годжо идиот. Юджи наверняка думает, что Сатору вообще нет разницы с кем флиртовать. И кого водить в рестораны. И кого целовать под звёздами. Нужно срочно что-то сделать. Ещё и выставка эта грёбанная. Да Сатору даже не любит импрессионизм! Но он, видимо, нравится Юджи. А Юджи нравится Сатору. Нехитрая цепочка, что вокруг горла затягивается, удушая.  Придётся потерпеть.        Годжо уже несколько минут расфокусированным взглядом пилит размытое цветастое полотно. Кувшинки. Эта размазня, будто фарш из фломастеров называется «кувшинки». Хотя от кувшинок здесь одно название. Через полотно снова были кувшинки. Сатору уже потерял смысл слова кувшинки, пока пытался их вычленить из общей массы хаотичных мазков на стене. Наверное как-то так видится мир под ЛСД. Или грибами. Или чем похуже. Мужчина переводит взгляд на рядом стоящего Юджи, надеясь увидеть в его глазах густой искренний интерес.        Юджи стоит со сложным лицом. Лицом, которое могло бы быть у профессора, что решает задачку, непосильную никому более. Может быть ему правда нравится и это некий интеллектуальный транс, без пяти минут катарсис?        У Юджи в голове ни одной путной мысли. Ну черточки, ну крапинки, ну полосочки, что по чувствительным рецепторам зрения бьют наотмашь. Если даже у Итадори уже глаза готовы вытечь, то что же там с глазами Сатору? Парень тайком косится на мужчину. Ему вроде всё нравится. Вон как смотрит сосредоточенно. Интересно, а все богатые аристократы разбираются в подобном?  — Вообще не понимаю эту живопись. Как будто кого-то стошнило краской. — Сатору задумчиво кивает сам себе, постукивая пальцем по подбородку. Может парень ему сейчас расскажет все прелести искусства и они найдут на чем сблизиться?  — Ага, в глазах аж рябит. Если я ещё тут побуду, то меня тоже стошнит. Но не так экспрессивно.       Юджи отвечает, по-прежнему находясь в неком состоянии помутневшего рассудка. Слова слетают с губ быстрее, чем он успевает их обдумать. Сатору недоуменно хлопает глазами, не сразу вникнув в изречение. Друг к другу они поворачиваются почти одновременно.  Мысли делятся пополам. Почти стигмой остаются на обоих лбах.        Они просто две бестолочи, что весь вечер пытаются друг другу угодить себе в убыток. Это почти комедийно-уморительно. Итадори пробивает нервный смешок на грани с истерикой. Сатору же просто закрывает глаза, сам в себе разочарованный, казалось, впервые в жизни. Так и стоят — картина маслом. Ещё чуть-чуть и Моне придётся подвинуться.  — Я хочу сладкую вату. — Юджи отмирает на удивление первый. — Нравится тебе? — спрашивает с отчетливым смущением и отводит глаза в пол — лишь бы не обратно на стену.  — Нравится. — Сатору ласково улыбается. Чувствует, как эфемерный Гето даёт обоим — ну Сатору уж точно! — подзатыльник.        Годжо хватает Итадори за руку, уводя того от психоделических рисунков —несомненно — мирового значения.  Сатору нравится. Очень нравится. Сахарная вата, к слову, тоже.