По рукам и ногам связать

      Пустыми строками неоновыми бежит в голове непрерывный яркий пунктир. Застилает пупырчатой пленкой уязвимый, квёлый разум. Атрофирует базовые, необходимые для выживания навыки. Дыхания. Критического мышления. Сердечного ритма.       Стагнация всего мира — что должна быть параличом безусловного тела — ощущается, как гребанный хроматический фейерверк на ежегодном японском фестивале. Сатору не тянет. Почти что ломается — напряжение такое, что вольтметр давно валяется в ногах, сожжённый и оплавленный. Бестолковый. Нос забивает метафорический запах горелого пластика, что по пальцам стекает густой мелассой. Золотой, как чужие глаза напротив. Сатору захлёбывается разухабистой эмоциональной мистерией. Только он сюда посвящён. Только для него сейчас юный бог фигурирует. Терзает небрежно в пальцах лацканы дизайнерского, баснословно дорогого пиджака.        Юджи не отвечает. Сидит смирно безвольной марионеткой. Не дышит. Не думает. Не существует. Прислушивается к себе и новым ощущениям, что лавиной накрывают с головой.        Годжо боится его спугнуть. Ведёт себя нарочито ласково: не давит, не настаивает, лишь предлагает — губами впечатывается в чужие губы почти целомудренно, невинно и выбивает из юношеской груди последний рваный выдох на грани. Потрясающе. Хочется больше. Сатору хочется чужой рот вылизать медленно, со вкусом, с маниакальным нездоровым упоением, оттягивая голову за короткие прядки назад. Эрос. Смазано пройтись по обнаженной прохладной шее. Изнежить всего целиком. До ярких-ярких астр под веками. До Северной Авроры Аляски. До света Будды вокруг их почти сплетённых в одно тел.        Кровь голубой лавой Иджен торопливо циркулирует по венам. Ватные ноги сводит ледяным мандражем. Снаружи хлипкая дрожь теряется в пальцах. Серая. Внутри — в захолустье сущности — будто бы взрывается Бетельгейзе; хоронит за собой едва живого, ликующего и согласного на всё Сатору.        Юджи не отталкивает. Юджи не потакает. Кажется, что на данный момент вовсе отсутствует. Годжо — чуть раздосадовано, нехотя — отклоняется назад, разъединяя неправильно-правильный поцелуй. Руки его всё ещё покоятся на чужом лице — попробуй отвернуться. Спрятаться. Скрыться. Итадори смотрит из под полу опущенных шоколадных ресниц. Взгляд его пьяный, сумрачный, мутный. Щеки — огнями пылают. Глаза — горящие угли, что тлеют в потёмках. Сатору вязкую слюну нервно сглатывает; не может устоять. Людус. Вновь припадает к уголку приоткрытого в немом удивлении рта. Ведёт выше — к нездорово горячей скуле. Выцеловывает почти любовно, собирая блёсточки-звёзды. Не дает уклониться ни на сантиметр. Не то чтобы Юджи этого сильно хотелось.  Судорожный экзальтированный всхлип на грани слышимости.        Итадори вздрагивает. Ожидаемо пугается. Словно сам не знал, что способен издавать такие звуки. Патетичный Сатору почти что в хмельном восторге пребывает. Возвращается к чужим влажным губам. Поплывшим сознанием чувствует слабый оробелый отклик. И этот отклик — самое желанное в бесконечности жизни событие. Годжо едва не срывается. Отстраняется с громким звучным чмоком. Боится не сдержаться. Хочет не сдержаться. Окончательно ломается изнутри и с трудом убирает с лица пацана руки. Заглядывает в цитриновые глаза и пытается прочесть хаотичные мысли. Как жаль, что над головой Юджи не бежит красная строка неоновым пунктиром! Сторге.  — Ты поразительный. — шёпот Годжо едва слышный. Едва не теряется в листве подобно ветру тягучему. — И я ценю тебя сильнее всех прочих. Не сомневайся никогда в этом.  Юджи улыбается. Ничего не говорит. Смотрит с застывшей этанолово-кофейной тревогой. Горькой. Насыщенной чёрной. Смеётся звонко, неосознанно кутаясь в чужой пиджак.  — Вы тоже удивительный человек, господин. — кривая правда.  — Сатору. Наедине зови меня Сатору. — настаивает. Смотрит хищно, пребывая в праздном ожидании чужой покорности.  Ну же.  — Хорошо, Сатору. — и Юджи покоряется. Имя слетает с губ легко и просто. Уместно донельзя. Почти мелодично. У Сатору исчезает способность дышать. Пульс, как бесполезный ныне атрибут, также отсутствует.  Годжо почти рычит от удовольствия.  Хороший мальчик…

***

…что не чувствует ничего.        Ничего, кроме влажного чуть склизкого страха. Ничего, кроме нескладицы, что паззлом из разных коробок рассыпалась, как цветное конфетти, в ногах. Ничего, кроме шума собственной стремительно бегущей крови в ушах. В груди острая кипячённая боль притаилась хищным зверем. Юджи вдох сделать не может — кажется, что вдохнёшь и легкие непременно лопнут стеклянные; изранят тупыми осколками изнутри нечаянно.  Ничего — это всё-таки что-то. Ничего — это слишком много.        Комната — уголок уединения, что не приносит необходимого покоя. Комната — бункер, где в тусклом свете мерцающей люминесцентной потолочной лампы можно представить, что тебя не существует. Юджи затылком бьётся о белую дверь. Юджи — сомнамбула, насильно разбуженная ледяной водой из ведра. На губах — ирреальная печать вспыхивает, что ещё и поперёк горла встаёт густым сожалением, что, стекая вниз, бедствием-цунами ломает рёбра, заботливо обходя суматошно бьющееся сердце. Гулкое эхо отражается от стенок черепной коробки, создавая зеркальный коридор. Итадори сейчас уже оглохнет от этого непрерывного стука, что молотом бьет по чувствительной наковальне обострившегося слуха.        Юджи глаза жмурит до метеорного потока Персеиды, что стрелами выдуманных богов обрушивается с огненного неба. Юджи шершавую ткань штанов на коленке теребит; царапает короткими ногтями, расковыривая волокна. По босым ногам сквозняк гуляет. Мелочи. Тело слишком устало, чтобы обращать на такое внимание. Разум тоже устал — обратно идущие часы. Юджи — а есть ли вообще Юджи? — начинает считать.  Раз, два. Сатору его поцеловал.  Три, четыре.  Юджи ответил.  Пять, шесть.  Любовь-наваждение.        Итадори хмыкает. Непонятное чувство, раскачивающее психику, как качели, от эйфории до фрустрации, плотно засело в каждой клетке тела. Безумие от богов. Едва ли это любовь. Максимум — убогое извращённое её проявление, что девятым валом накрывает. Столовое, разбавленное водой, вино по бокалам в дорогом ресторане.  Семь, восемь.        Юджи не может перестать думать и проводить косые параллели. Юджи — мальчик-проблема. Чей-то безымянный сейко, чья личность — в основном — построена на базе героев манги. Безликий, каких тысячи. Без будущего. Без настоящего.  Кому он, такой как есть, вообще сдался?  Точно не Сатору.        Годжо — мальчик-мечта. Богатый аристократ с золотой ложкой во рту и чистым серебряным эгоизмом в голубых венах. Вниманием изрядно избалованный. У Годжо есть всё, но Годжо этого недостаточно. Годжо хочет иного. Годжо хочет Юджи. Почему. Зачем? Всем известно, что такие мальчики-конфетки любить не умеют. Не подобных Итадори уж точно. Сатору скорее подойдёт именитая модель в стразах и пайетках рядом; с мягкой грудью, длинными ногами и кукольным взглядом, каких — Итадори в этом уверен на все сто — у мужчины полно. Да взять даже эту, с банкета. Но имея сотню вариантов, Годжо всё ещё почему-то выбирает Юджи. Жестокая сатира. Что будет, если отказаться? Что будет, если отказать?       Коллапс мира, — чужого — что через призму розовую видится. Обвал воздушного замка пастельных оттенков из сахарной ваты и глазури, что между небом и землёй заботливо выстроен. Не иначе.  Девять, десять.        Глаза щипет невольно. Юджи зацелованные губы нервно закусывает. Отчего-то сладость на них ощущается. Воображаемая. Юджи не справляется. Собственная голова — бардак анархический. Чужой головы — не имеется. Итадори перечисляет неисчислимое. Отметает каждого. Каждого согласовывает.  Нанами.  Мегуми.  Все поголовно сейко.  Годжо.        Пересчет окончен, не начавшись. Юджи до глубоких алых отметин закусывает костяшки холодных пальцев. Почему на всем чертовом свете у него нет никого? Безмолвное одиночество впервые так громко кричит, смеётся, потешается над наспех сколоченной воедино душой, что теперь ощущается сырым плесневелым хосписом на отшибе. Собственная комната — не бункер. Собственная комната — почти что морг.        Из недр больного рассудка выплывает мысль. Тонкая и прозрачная, хрупкая и светлая, как отдельно взятая снежинка — вдруг это всё правда? Вдруг Сатору не глумится. Вдруг Сатору правда влюблён?.. Идея-химера.        Чужеродный покореженный смех, от которого кровь стынет в жилах, а снежинка тает бесследно — мысль фарфоровыми черепками ранит руки. Юджи тоже смеётся. Почти не больно. Почти приятно. Почти комфортно.        Фантазия колонковой малярной кистью небрежно рисует рубиновым удручающее общее состояние будущее — Итадори отказывается играть. Не отвечает. А Сатору — более не заинтересованный в негодном игроке — безразлично отводит тусклый взгляд. Сатору лёгкой рукой, изысканной витиеватой подписью заверяет документы о продаже несговорчивого упрямого сейко первому встречному. Паника сцепляет пальцы на слабом горле. Ни крика. Ни звука. Ни вздоха. Чужой насмешливый голос в воспалённых мозгах безразличным эхом раздаётся:  Просто играй свою роль, мальчик.  Юджи не может не согласиться. Юджи начинает новый счёт. 

***

      Тишина стоит такая, что едва не гудит электрическими высоковольтными проводами. Сатору дверь с громким хрустом отворяет, и та чудом не впечатывается с грохотом в стенку — с такой силой ее толкнули. Жалобно скрипят дверные петли. Годжо по-хозяйски перешагивает широким бесшумным шагом порог.        Комнату — отдельный мирок — освещают лишь цветные отливы, отблесками проглядывающие сквозь плотную ажурную штору. Спокойствие такое, что почти эквивалентно депрессивному унынию. Гето судорожно вскакивает на постели, потерянный. Волосы чёрной паутиной по нагим плечам растянулись, запутываясь.  — Вы всё проспали, господин Гето. — Сатору с разбега прыгает на чужие ноги, укутанные синим бамбуковым одеялом. Едва не падает плашмя на эпатированного Сугуру, что недвижимой тенью застыл в горè подушек. — Какая досада! — Что ты забыл у меня в спальне? — голос глухой. Костёрно-трескучий. С нотками обнаженной ласковой угрозы.  — Технически это мой дом. И спальни все мои. — Годжо неувязанно переползает сонное тело и ложится — почти сваливается — рядом. Гето апатично — непослушными пальцами — поднимает телефон, что стоит на зарядке на тумбочке справа. Слепо щурится от белого жидкокристаллического экрана, выедающего своим светом глаза, и сильно трёт веки. Разобрать цифры получается не сразу.  — Почти три часа, Сатору. Ты, мать твою, издеваешься? — бессильное раздражение. — Разговор важнейшей лиги. — Годжо вцепляется в плечо друга, как в спасительный круг. — Не может быть отложен! — Я сейчас позвоню Сёко, и она приедет и вставит тебе в задницу метровый укол с коктейлем успокоительных. — Сугуру брезгливо вырывает себя из цепких пальцев Сатору и лениво включает торшер. Комнату заливает приятный тёплый свет. Гето наконец осоловело рассматривает ночного гостя. Задумчиво сводит к переносице тёмные брови.        Сатору выглядит странно — растрёпанный, ещё более взбалмошный, чем обычно. Энергия хаотичная циркулирует по телу. Течёт, как переменный ток в оголенном проводнике — пальцем дотронься и непременно шибанёт. Глаза яркие-яркие, безумно-искрящиеся, с темными лавандовыми кругами снизу, но в стеклянном взгляде — ни капли усталости. Будто Сатору уже несколько дней марафонит порошковой запрещёнкой без продыху, без сна, без рассудка. Дикий взгляд фактически заменил человечий. Сугуру продирает от его вида всё нутро. Что-то здесь не так.  — Пусть лучше захватит «веспер». Ведро.  — Если ты хочешь рассказать, как замечательно оттрахал ту девицу, то мне не интересно.  — Я поцеловал Юджи.        Тишина яичной скорлупой окутывает их обоих. Сатору готов себя на кон поставить, что отчётливо слышит скрежет вращающихся шестерёнок в мозгу Гето, что приводят в действие подкорковые нейронные структуры. Сугуру медленно закрывает глаза. Наощупь находит телефон и, основательно проморгавшись, начинает малость нервно что-то в гаджете искать, полностью игнорируя друга рядом.  — Ты чего делаешь? — Сатору почти встревожен. Украдкой заглядывает в чужой смартфон, заинтересованный.  — Звоню Сёко. У тебя крыша совсем плоха.  Сугуру задумчиво бубнит себе под нос. А Годжо только сводит брови к переносице в жесте негодования; выхватывает телефон из чужих пальцев, откидывая тот в дальний угол кровати.  — У меня как раз всё сейчас хорошо. Я понял, что ты имел ввиду.  — Понял, что ты — погрязший в одиночестве псих? О, это конечно веская причина завалиться ко мне посреди ночи. Рукоплескать не нужно, просто пойди вон. — разбуженный Гето зло кидается остротами и складывает руки на груди.  — Ты такой милый. — Сатору лишь вытирает невидимые слёзы, растроганный.  — А ты больной. Надеюсь Юджи хватило сил послать тебя к черту.  — Напротив, Сугуру. У нас всё взаимно! — Годжо мечтательно отводит взгляд к потолку, нервно тряся длинной ногой, что с края кровати свисает.  — То что тебе не снесли челюсть, не значит, что всё взаимно. — Сугуру скептически поглядывает в сторону друга, ничуть не убежденный в правдивости его слов.  — Он ответил на поцелуй. — Сатору победоносно ухмыляется, бесстыже вглядываясь в угольные глаза напротив. — И это было восхитительно.  — Твоя нездоровая маниакальная любовь меня уже пугает. — мужчина двигается на край, уступая больше места. — Ты уверен, что тебя через месяц не отпустит, и ты не разочаруешься сам в себе?  — Конечно не уверен, но в этом и вся суть — жить сегодняшним, любить без оглядки, или как там говорят в сопливых фильмах?  — Любить, Сатору — это любить. У тебя — постыдный побег от себя. Ты от себя слишком устал, сам себе надоел и хочешь забыться, потеряться в ком-то другом. — Гето поджимает губы.  — Если бы это было так, то мне бы хватило отсоса от той девки на банкете. — Годжо дурашливо складывает губы трубочкой. — А тут мне мало того, что не хватило, так и продолжать не захотелось, представляешь?  Проклятье. Гето представляет. Представляет, как отправляет одним ударом Сатору в космос. — То есть ты сначала на виду у Юджи воркуешь с первой попавшейся девушкой, уходишь с ней не известно куда, имеешь ее в рот, а потом целуешь того же Юджи, потому что не смог почувствовать должного насыщения чужой близостью? — Гето раздосадовано жмурит глаза и трёт переносицу пальцами. Кажется, все же надо позвонить Иэири. — Я же просил тебя не делать дурь. О, Ками-сама, Итадори же сейчас наверняка себя с той девицей, имя которой ты даже не знаешь, я уверен, равняет.  — Нет, нет, нет. — Сатору активно трясёт головой. — Мы об этом поговорили. Я четко дал понять, что он для меня особенный. Не имеющий аналогов.  — Как бы он завтра не пришёл ко мне с моральной травмой.  — Ноу вэй, — Сатору высокомерно закатывает глаза. — ты для него сейчас маньяк-убивец. Гроза всех сейко. К тебе точно не пойдёт.  Гето в ответ лишь выгибает бровь. Вопрос повисает пеньковой петлей над Сатору. Медленно затягивается вокруг горла. — Что? — Годжо глупо хлопает наглыми глазами. — Это всё Мегуми. Великий просветитель.  — Он точно тебе не родной? — измученный вздох. — Кто знает. — Сатору веселится. Безразлично пожимает плечами, принимая сидячее положение. — Да и не о нем сейчас речь.  — Из твоей болтовни не особо так-то ясно о чем.  — Ну я типа соглашаюсь, что может быть — только может быть! — немного влюблён. И хочу чтобы ты меня направил в нужную степь, Гето-сенсей. — Сатору насмешливо складывает руки и учтиво кланяется, почти касаясь лбом простыней.  — А вот я уже не уверен, что ты влюблён. — Сугуру искоса оглядывает друга, оценивая. — Твоё увлечение-аддикция имеет какой-то нездоровый оттенок. Ваш мезальянс ни к чему хорошему не приведёт.  — Я не одержим Юджи, Сугуру. Я просто верю, что могу сделать его счастливым, а он меня.  — А он то об этом знает?  — Знает, но пока не понимает. — Сатору важно задирает нос, непоколебимо уверенный в собственных словах, как в истине последней инстанции.  — А если ты всё-таки не прав? Если он не испытывает того же, что и ты? — Сугуру друга не понимает. Искренне к этому стремится, укладывая каждый фрагмент этой замудреной мозаики.  — Едва ли это возможно.  — А если, Сатору? —  Гето грубо настаивает. Требует ответа на, наверное, самый главный вопрос, что встанет последним кусочком.  — Ну, я это приму, как факт, и отстану, конечно. Не могу же я ему приказать меня любить, правда? — Сатору не натурально смеётся, зажмурившись и откинув голову назад, не придавая собственным словам значения. Молчаливый Гето смотрит цепко, испытующе и наконец формирует собственное мнение-картинку.        Сатору — беспрецедентно зависим. Даже не от человека — какая неожиданность. От собственных на половину выдуманных — фальшивых — чувств. Плавает в море не реализованных и нереальных ожиданий, захлёбываясь, сам того не замечая. Ведь в голове всё смешивается во вкусный серотониново-дофаминный коктейль, затмевая всё прочее, идеализируя угодный разуму объект.  Сатору — чертовски счастливый — добровольно тонет в кружеве лжи. 

***

      Юджи стоит у чужой двери и неловко переминается с ноги на ногу. Напряжённо смотрит на выкрашенный чёрным прямоугольник с латунной блестящей ручкой сбоку. Чужая дверь — врата. Над ними синим пламенем почти явственно ощутимо горит грубая надпись, которой нет.  Оставь надежду, всяк сюда входящий.       Юджи поспешно сглатывает. Его ждет неизвестность в виде пудры. Прийти к Гето было самым умным, самым глупым, самым поспешным решением. Руки потряхивает. Юджи почти что на себя за это злится. К черту.  Два стука.  Два вдоха.  Два шага.        Господин Гето вальяжно сидит на диване, подогнув ноги под себя. Что-то читает, сосредоточенный. Улыбается своей монашеской полу-улыбкой, что толкования не имеет ни на одном диалекте. Юджи замирает. Юджи все слова теряет на одиноком мизерном пяточке с трудом структурированных сиплых мыслей.  — Добрый вечер, Юджи. — хитрая лисья ухмылка касается непроницаемого лица. — Ты что-то хотел?  Сугуру знает, что.  Конечно он знает, черт возьми! Ждёт, играючи мучая в руках печатаную ветхую книгу из саторвской библиотеки.        У Итадори все намеченные мысли в иное русло уходят невольно. Вдруг думается, что Сатору — есть пружинная хлопушка, серпантином и гвоздями набитая. От нее исход всегда один — кровавый праздник. Гето же был стальной клинок. Холодный. Спокойный. Неожиданно двойственный — может защитить, а может порезать безжалостно. «Выбирай слова аккуратно». Говорит его взгляд. Юджи гасит в голосе дрожь, делает медленный выдох.  — Я хотел поговорить с вами. — неловко комкает край расписной мешковатой толстовки в влажных пальцах. От прозорливого Гето это не скрывается, конечно нет.  — О Сатору. — без предупреждения гранитный факт в ответ, что мемориалом становится. Легкая улыбка-эпитафия, как вишенка на торте. Сконфуженный кивок. Бегающий взгляд. Мятая в пальцах одежда.  — Вы его знаете лучше всех. — тоже факт. — Я подумал, вы сможете мне прояснить некоторые моменты.  Сугуру по-доброму щурится, отодвигаясь на край дивана с изысканным жаккардовым плетением.  — Садись. — мужчина облокачивается на подлокотник и подпирает голову кулаком. Разговор обещает быть интересным. Гето ядовито скалится сам себе; почти слышит, как воображаемый и до безобразия уверенный в себе Сатору бесится, что Юджи всё-таки пришёл.  Парень кротко улыбается и садится на противоположную от мужчины сторону. На самый краешек. Дистанция до неприличия приличная.  — Чтобы облегчить тебе задачу, я сразу скажу, что во всех красках и подробностях просвещен в ваш ночной моцион. — Сугуру едва сдерживается, чтобы не засмеяться. Юджи округляет глаза и вмиг заливается румянцем. — Сатору вынес мне дверь в начале третьего ночи и пытал болтовней до утра.  Гето беззлобно улыбается. У Юджи дергается уголок рта, но улыбкой так и не становится. Нервный тик какой-то. Нужно успокоиться. — Это была тяжёлая по всем фронтам ночь. — начинает Юджи аккуратно. — Я не знаю, как к этому всему относится. Это всё, как по мне, такое…пыльное. Как будто притворное. Ложь, добротно сдобренная сахарной пудрой. То есть…       Юджи пожимает плечами и отводит взгляд, замолкая на полуслове. Гето не перебивает, слушает чересчур внимательно. Дай блокнот — начнёт делать абстрактные пометки. И когда у него на двери появилась табличка «психоаналитик»? Нужно будет выставить Сатору счёт.  — Господин Годжо хочет от меня чего-то и я запутался в его желаниях. Где правда, где вымысел… Итадори неловко зачёсывает торчащие волосы пятерней назад, Сугуру в ответ задумчиво кивает. В голове тревожная мысль звенит сопрано.  — А сам ты чего хочешь? — небрежное хождение по топи.  Юджи невольно вздрагивает. Чужие слова разрезают разряженный воздух и метафорически бьют наотмашь по лицу.  Чего он хочет? Риторический вопрос.  Я не знаю. Не знаю. Не знаю.Не… Отсутствующий результат.  — А чего мне можно хотеть? — уродливая обессиленная честность.  Гето удивленно вскидывает брови. Это — уже с первого шага — трясина. Это — неожиданный ответ-откровение. Почти пронзительная мольба. Почти сакральная молитва. — Всё, что угодно. — отклик слишком размытый, как круги на болотной мутной воде. — Нужно лишь себе позволить.  — Тяжело чего-то хотеть, когда ты — подневольный раб, чья жизнь в полной власти другого. — парень безразлично — лживо — откидывается на мягкую спинку и закидывает ногу на ногу.  — Ты же ответил ночью на порыв Сатору. Значит ты этого хотел, пусть и временно.  Юджи поджимает искусанные губы.  — Я просто подумал, что если откажусь, то будут плохие последствия. — парень скидывает шлепки и забирается с ногами на диван, обнимает руками коленки. Весь съезживается, теряется на фоне.  Как в домике. Думается Гето случайно. Плохие последствия — эхом отдаётся в упорядоченном сознании.        Юджи живет в мире, где если ты не будешь удобным, не будешь исполнительным, не будешь послушным и сговорчивым, то от тебя избавятся. В мире пошлого гламура, кричащей роскоши и их суррогатов, в мире стеклянно-металлических конструкций-кораблей небоскрёбов и телевизионной белой тоски Юджи — вещь среди вещей. Игрушка среди игрушек. Хочешь продай, хочешь отдай, хочешь поменяй на ту, что больше нравится. Сатору — безусловный владелец. Этакий самопровозглашенный Бог чужой жизни. Загнанный в стальные рамки Юджи не знает, чего он хочет. Не знает, может ли вообще чего-то хотеть, по рукам и ногам метафорически связанный.  Самим же собой.  — Ты не должен заботиться о чужих чувствах больше, чем о своих. Если ты не хочешь — ты не хочешь. Но если хочешь, то не сомневайся, иначе будешь сомневаться до конца.  — Звучит слишком просто. — печальный взгляд в потолок. — Я имею ввиду… ну, господин Годжо не выглядит, как кто-то, кто может долго держать интерес к одному и тому же человеку. — уклончиво, с толикой грусти, подмечает парень. Слабая улыбка.  Гето понимает. Гето на это монументально нечего возразить. Противопоставить. Нечем оспорить.  Чертов Сатору.  — Я не могу говорить от его лица, но на моей памяти за много лет нашего знакомства, ты — первый, к кому Сатору имеет такое трепетное отношение. — лаконичная истина. — Хотите сказать, что всё, что он делает, говорит, чувствует — правдивое? — в звенящем голосе хлипкая надежда теплится.  — Это знает только Сатору, Юджи. — надежда медленно затухает, засыпанная песком оправданий. Почти безразлично.  — Я просто не хочу, что бы господин Годжо возненавидел меня и перепродал кому-то, чтобы лишь на глаза не попадался, когда всё закончится. — тихий обреченный и обезличенный — прямо как его хозяин — смех.  — Сатору ты слишком дорог. Он скорее в себе замкнётся, и сам тебе на глаза попадаться не будет. — Гето весело ухмыляется. — К тому же, зачем размышлять, какой будет конец, если даже не видел начала? Юджи хмурится и не отвечает. Сомневается. Ломается. Сдаётся, не найдя нужного ответа.  — Попробуй дать Сатору шанс. Расценивай это хотя бы как возможность получить свободу. — Гето хмыкает. — Документ дееспособности отобрать не получится даже у Годжо. В любом случае ничего не потеряешь, а так, возможно, приобретёшь что-то ценное.  — Это «что-то» пугает. — Итадори смотрит в одну точку и не шевелится, потерянный.  — Быть рабом страха — самый худший вид рабства. — отмечает Сугуру негромко. — А боишься ты лишь потому, что надеешься.  Юджи заметно вздрагивает, прибитый очевидным осознанием.       Страх — тоже вариант. Страх — тоже выбор. Которого, казалось бы, у Юджи нет. И он выбирает неправильно. Сам себя тащит на рифленое ильное дно балластом. Из раза в раз подкидывает монетку и просто-напросто соглашается с результатом вне зависимости от итога. В голове что-то громко щёлкает.       Юджи медленно поднимается с дивана, щебечет неловкие слова прощания и, пячась спиной, покидает чужую комнату. На губах его — легкая улыбка. Наконец-то в голове всё стало менее туманным, чуть более ясным. Юджи тихонько закрывает дверь и горячим лбом прислоняется к косяку. После разговора с Гето тревога, что железными силками оплела тело, почти что пугливо растворилась.   — Моя комната не в этом крыле, но я лично тебе покажу её чуть позже.        Голос. Ласковый и приторно сахарный раздаётся, опаляя, у самого уха. Такой сладкий, что почти фальшивый. Угроза явственно чувствуется, прощупывается, проглядывается в каждой соломенно-медовой ноте. Юджи не успевает подумать больше ничего, как его насилу разворачивают, мягко впечатывая лопатками в стену.