Следователь Орлов и семейная драма Николая Ковальчука

Коля Ковальчук открывает глаза в кромешной темноте, лёжа на боку со связанными руками и связанными ногами. Губы саднит, конечности болят от стягивающих веревок, обещая некроз тканей или даже гангрену там, куда не поступает кровь, в спину же Коле дует. У него задрались куртка и футболка, и теперь сквозняк холодит мышцы поясницы, обещая в скором будущем боль, от которой избавиться можно будет только на третий-пятый день регулярного применения кетопрофена… Даже на третью попытку у мужчины не получается встать из того положения, в котором он обнаружил себя по пробуждении, и тогда он вдруг понимает, что ни третьего ни пятого и даже завтрашнего дня у него может и не быть. Паника безжалостной рукой хватает и давит его за горло, заставляя хрипеть и пытаться заглотить хотя бы немного воздуха, чтобы поместить его в легкие, которые от страха уже готовы, кажется, сдаться… Все что выходит у Коли — это повернуться вокруг своей оси, теперь он видит хотя бы какой-то контраст со тьмой, что его окружает. Чернота сменяется узкой тусклой полосой проема под дверью, куда несчастный устремляет взгляд расширенных в ужасе глаз, но не разбирает в зримых сумерках ничего. Он пытается вспомнить молитву — хотя бы одну! — но дальше «Отче наш, иже еси на небеси» ничего не идет. Он не может ни освободиться от пут, ни ослабить их, ни присесть, ни даже воззвать к Господу. Глаза Коли Ковальчука, в раздумьях о красоте которых так много времени потратил следователь Андрей Орлов, застилаются слезами. На то, что Орлов хотя бы знает о его похищении Ковальчук даже не надеется. А когда тот узнает, будет уже слишком поздно… Владимир Васильевич Свиридов отпирает замок и в кирзовых сапогах заходит в чулан, щелкает незамедлительно выключателем. — Подъем, — хрипит он пропитым голосом и очнувшийся от обморока чрезвычайно плохо себя чувствующий Николай Ковальчук слышит, насколько тот пропах водкой, — пора прогуляться. На плече у него охотничье ружье и Колю, мгновенно осознающего, что это значит, выворачивает от ужаса наизнанку, после чего он стыдливо отодвигается от вонючей лужи и с неприкрытым страхом смотрит на своего похитителя, пытаясь сказать хоть что-нибудь слово в свое оправдание. Свиридов оброняет матерное слово и, наклонившись, грубо подхватывает его под руку: — Пошли. На свою жертву он не смотрит и в беззвучные движения его губ не вчитывается. Коля изо всех сил сопротивляется, но упомянутых сил у него мало. Он пытается хоть что-то произнести, но голосовые связки пережимает, и все, что вырывается из глотки несчастного это едва слышимый хрип. «Пожалуйста!» — умоляют карие глаза, когда после второго падения своей жертвы Свиридов догадывается перерезать веревки, стягивающие его ноги, «Ради бога! Умоляю, пощадите!». Но Свиридов все так же не смотрит ни в его глаза, ни прислушивается к хрипу, ни в принципе отмечает вниманием существование Николая Ковальчука. Он как будто уже абстрагировался от действительности и всего лишь намеревается довести гармонию представляемого им мира с настоящим, а для этого ему нужно одно — избавиться от Коли, который слишком много знает и слишком много говорит. Думает ли Свиридов о последствиях — неизвестно. Он ведёт то и дело спотыкающегося Ковальчука в чащу леса, рассеянно трогает лямку, удерживающую ружье, вслушивается в утреннее пение птиц и рассеянно отмечает черноту веток деревьев. Кажется, он настроен сегодня на созерцание. Коля не чувствует страха как такового — он чувствует холод от почвы, в которой стоит коленями и недоумение по части своей судьбы «А после — ничего?..». В лоб ему направлено двойное дуло, и сам собою вспоминается Бейб, которого хозяин намеревался застрелить за якобы загрызенную им овцу. Ковальчук помнит, как грудь его, тогда ещё совсем маленького и нежного Коли, переполняли ужас и сострадание, когда розовый поросенок с интересом смотрел навстречу собственной смерти и не догадывался, что через мгновение жизнь его оборвется — причем по вине недопонимания и невозможности коммуникации. Как сейчас и с ним — его тело не подчиняется ему, голосовые связки не работают, а руки, из непоследовательного милосердия освобождённые от веревок, могут только делать непонятные взмахи. Его тело уже сдалось, кровь отхлынула от лица, и душа, прокатившись по прямому углу, создаваемому коленями, спряталась в пятках в бессмысленной надежде спастись. — Последнее слово, — разрешает Свиридов и, не отрывая взгляда от Колиных глаз, прелесть которых ему недоступна, сплевывает на землю. Это его единственный шанс, с запоздалой сосредоточенностью понимает тогда Ковальчук. Если он найдет правильные слова, то сможет выторговать свободу или, хотя бы, продлить себе жизнь. Но скованный ужасом разум не подчиняется Коле в той мере, чтобы позволить ему сделать что-то правильно. Вместо этого Ковальчук открывает рот и произносит: — Вы ведь пьяны… — с самой жалкой из улыбок на которую только способен. Он хочет добавить, что тот промахнется в таком подпитии, но именно здесь происходит выстрел, разрушающий мирную тишину утреннего леса. Мир качается, темнеет и весь погружается в тьму… — Николай Михайлович! Николай! — кричит кто-то жутко знакомым голосом, — Коля, твою мать! Коля! Коля распахивает глаза и видит над собой бледное — ужасно бледное лицо Андрея Федоровича Орлова. В нем нет ни кровинки, синие глаза едва не вылезают из орбит. — Коля… — шепчет следователь, силясь улыбнуться, когда видит, что тот очнулся, но спазм мышц мешает ему это сделать — он перепуган до смерти. Поэтому Коля улыбается за него. — Вы нашли меня. От улыбки рассеченные губы саднят с ещё большей силой, но это уже все равно. Руки Орлова сгребают его в охапку и, кажется, дрожат… Тогда Коля наконец понимает, что вопреки всему все ещё жив и все ещё дышит. Лицом он вжимается в грудь следователя, в отчаяньи цепляется за его плечи и... даёт себе волю разреветься.