Сталкер.

«Я снова маленький, солнце яркое,

мама опять сильнее всех в мире. Я снова боюсь собак и оставаться один в квартире. А деревья такие большие, незнакомые плохие слова. Поиграем в прятки?

Мне, как раньше, по пояс трава.»

В детстве мне не рассказывали сказок на ночь, не убаюкивали теплой колыбельной и не давали разогретого молока. Немного погодя, моим единственным снотворным стали руки — их ледяные прикосновения по коже, ласковые до невозможного упоения. Легкий шепот собственного имени заменил строки известных произведений. Шуршание одеяла вбирало в себя расслабляющую музыку. Стыд стал прямым союзником, краснота щек вскоре сменилась мертвой бледностью. Я научился обманывать всех вокруг, пытался солгать и себе. Но правда в том, что без своего привязанного уже ритуала я больше не мог уснуть. Я жаждал, научился ждать как одинокий путник своего единственного стакана воды. Как чужестранец, искавший в толпе родной язык. Все это было мне необходимо, ведь только таким грязным образом я мог почувствовать, что еще важен и нужен. Пусть в таком гадком смысле. Я гнал любые неправильные мысли и между с этим, ударялся лбом о бетонный барьер противоречий, играя на выгодных условиях. С друзьями так же: только отношения бартера. Я не был нужен Наруто: служил скорее хорошим выгодным предложением, личной собачкой, которую держишь в качестве аксессуара в лакированном клатче. Для Сакуры, что хорошо держалась — был связующим, серебряным колечком без пробы. Я подозреваю, что она и сама давно питала к опекуну неоднозначные, запутанные чувства, а мое предложение переночевать стало отправным толчком их взаимодействиям вне школы. И Какаши, для которого являюсь пластырем на кровоточащем рубце. Старые сердобольные чувства оживились, взыграли при упоминании моей фамилии. В сознании памяти проявился образ лучшего друга и глубокая, зарытая травма решила сама себя отыграть. Путь спасателя, как незавершенное дело, как попытка психики вернуть все назад и исправить. Да какой из него отец? Какаши слушать меня не желает, как и участвовать в моей жизни. Потакает моим соблазнам, манипулирует, кормит всякой херней, но убеждает (себя или меня), что подобное поведение — это акт заботы. Бога ради, достался бы я ему совсем пацаном — он угробил бы меня через неделю. Мы правда жили неплохо два года, но, скорее, от незнания. Я привыкал, прощупывал, адаптировался и старался казаться маленькой серой мышкой за пыльным сервантом. Жизнь не кипела яркой пеной кислотных красок, а смиренно оставалась в зеркале луж. Сейчас я настроен серьезно. Не желаю больше пребывать в тесном коконе нерадивого подростка. Я и так много наворотил драм, устраивал громких сцен и ждал непонятно от кого оваций за свое безрассудство. Я решил все исправить. Больше никому и никогда не лгать, потому что во лжи нет ничего хорошего. Сделаешь так один раз — и придется продолжать всю жизнь. И все слова как грязный ком снега, станет только нарастать. Я убеждаюсь в этом каждый раз и каждый раз закапываю себя еще сильнее. Нужно принять все, быть честным, хотя бы перед самим собой. Солнце течет по плечам, печет спину, нагревает черную кожанку. Я пытаюсь идти как можно быстрее, словно опаздываю на важную встречу или подсознательно боюсь передумать и развернуться. По-хорошему, я должен отпустить все, забить болт и спокойно пойти на последние уроки, которые еще успеваю посетить. Мои мысли сосредоточены на ином уровне, а совесть, так или иначе, станет преследовать и шептать гнусные бредни на ухо. Станет повторяться и вновь приведет в самое начало. Я не встретился с братом лично, потому что рана слишком сильно болит, кровоточит и отдает раздирающей пульсацией. Слов Карин было достаточно, чтобы условно удостовериться, что пациент в комнате «299» — никто иной, как мой брат. Хоть она так ни разу и не назвала его по имени; достаточно было и того, что он постоянно читает. Я не встречал в жизни человека, кто стал бы так много упаиваться литературой; не обращать ни на что внимания извне. Итачи словно таким образом хотел уйти в мир фантазий и погрузиться в другую вселенную. Потому что так проще. Я не знаю точно, какие жанры он предпочитал, но предполагаю, что это романтика. Он захлебывался строками о безграничной любви и представлял нас в качестве главных героев. Он хотел быть со мной вечность, а я хотел обрести белые крылья свободы. Хотел, чтобы все было как раньше: без дурацких приставаний, слюнявых поцелуев и мерзких секретов. С тем уютом, что может сравниться с утром Рождества, с запахом имбирного печенья и живой, все еще местами покрытой снегом, елки. Когда ты в полудрёме идешь открывать подарки и получаешь то, о чем так долго мечтал. Все это — уже неважно… Какаши был прав — я действительно ошибался. Всё это — отголоски травмирующего детства, иллюзия, жалкая подмена. Тяжело жить, когда собственный мозг и глаза искажают реальную картину. Давно пора смириться со своим состоянием, принять как должное и попытаться больше не творить херни в период обострения. Я почти сожалею собственному положению, стыд просится на искупление, и я уже уверенно шагаю по главной дороге. Не петляю привычно в обход, без желания подсматривать. Совсем невесомо касаюсь кончиками пальцев высокой травы, вкушая сладковато мажущий по ноздрям запах приближающегося лета. Вкус солнца и голубого, кристального чистого неба без облаков. Одноэтажные домики-коттеджи тихо встречают на своих местах, вдали блестит гладь синей речки. Я больше не стану самовольничать, обещаю, это — последний раз, когда я потакал своим безумным идеям. Я не знаю точно, находится ли химик дома, или нет. Удостоверяться в этом путем заглядывания в окна я не собираюсь. Если его нет, даю слово, что не стану больше приходить, забуду дорогу и никогда не захочу встретиться. Напишу коротенькую смс-ку и заблокирую без ответа. Я впервые посещаю его участок через главный вход, отрываю скрипящую калитку и подхожу к красной двери. Стою несколько секунд в нервном ожидании собственных действий, топчусь на одном месте, как NPC персонаж нашей с Наруто любимой игры. Напряжение бьет слабым током, а время нещадно жмет. Решаю немного подстраховаться, достаю оранжевую баночку с кармана, открываю и без лишнего подсчета высыпаю все содержимое в рот. Глотаю на сухую и даже не прощупываю количество языком. Глубоко выдыхаю, натягивая на лицо гримасу глубокого раскаянья, демонстрируя, что я настроен дружелюбно. Стучу громко несколько раз и жду, отбивая порог. Итачи открывает дверь незамедлительно, шокировано смотрит на мое подобие улыбки, что скорее напоминает ядовитый оскал. Я стараюсь, правда, но горькие таблетки застревают в горле, и отвращение от привкуса скользит по нёбу. — О, нет, нет, нет! — восклицает он, пытаясь закрыть дверь, которую я резко дергаю на себя, не позволяя захлопнуть. — Только не ты! — Да подожди! — Бросаю я. — Я хочу извиниться! — Итачи не верит, скептически оглядывает, приподнимая левую бровь. — Клянусь, я только извинюсь и сразу же уйду! Больше никогда не побеспокою, обещаю! Я навязываюсь в очередной раз, умоляя об аудиенции. Я искреннее нуждаюсь в прощении, или же мои слова нужны прежде всего мне? Отвести, успокоить душу и жить дальше, как ни в чем не бывало, словно ничего не произошло. Все воспоминания разом бегут яркими картинками перед глазами. Так много, что ни за одной не угнаться. На удивление — это срабатывает. Итачи сомневается несколько секунд, хмурит лицо, но открывает двери, поглядывает на меня с присущим недоверием. — Проходи. Я слушаюсь, заступаю за порог через главный вход. Мельком осматриваю прихожую, снимаю кожаную куртку и вешаю на крючок, следом за ней и кроссовки, отпинывая в сторону. Иду за бывшим химиком следом. Прохожусь глазами по уютной кухоньке, так, будто никогда не видел ее прежде. Видел, но с другого ракурса. Итачи садится на бежевый диванчик, наклоняет голову, пытливо разглядывая мой силуэт. Я нахожусь в смятении, разглядывая темно-зеленую бутылку на столе. За все время моих наблюдений, я ни разу не видел химика за подобным занятием. Не думал, что Итачи интересуется вредными привычками, но, видимо, он настолько пребывает в истощенном состоянии, что единственным выходом расслабиться послужила выпивка. Я не хотел признавать различия, копаясь в собственной правде, заглушая все вокруг. Не хотел и принимать горькую правду, что так или иначе ставит под сомнение способность моего психического состояния. Ситуация вынуждает рассмотреть новые детали во внешности. Невооруженным глазом подмечаю, что сходство между ним и моим братом просто поразительное. Нос прямой, без маленькой горбинки, тонкие губы расположены чуть выше, скулы более выраженные, темные глаза обрамлены длинными ресницами по нижнему краю века. Подбородок острее, тени под глазами, что ползут в складочки усталости, плавные и разглаженные. Волосы длинные, распущенные, напитаны гладким блеском, обрываются кончиками на пояснице. Черные — как нефтяная смола, без каштанового отлива. Даже рост, на дюжину сантиметров выше, исходя из возраста. Юношеская нотка переросла в мужскую выразительность и пропала насовсем. Он намного крупнее моего брата, что всегда имел мягкость линий в фигуре. Итачи сидит молча, дожидаясь, когда я перестану откровенно пялиться. — Я слушаю, — не выдерживает он, положив ногу на ногу, держа в руке бокал с вином, нерасторопно отпивая. Даже голос: грубый, ровный, низкий и выдержанный. Мне становится совсем тошно, особенно когда тугой стыд веревками обхватывает внутренности, будоража каждое стянутое сухожилие. Я коротко собираюсь с мыслями, проглатываю противную кислинку слюны с привкусом мерзких таблеток, что звучит ясным напоминанием, что всё только в моей голове. — Извините меня, пожалуйста, Итачи-сан! — На глаза наворачиваются противные слезы, воздуха не достает, а кисти рук заметно подрагивают. — За все, что я сделал! Я такой идиот! Я не хотел доставлять вам неприятностей. Мне ужасно стыдно за то, как я себя вел. Простите, что грубил, что посылал вас, что пробрался в дом и нес всякую ахинею! Я действительно сожалею… Прикрываю губы тыльной стороной ладони, отворачиваюсь от сконцентрированного на моей персоне взгляда. Веки дрожат, наливаются слезами, которые я смахиваю ежесекундно, не позволяя выглядеть слабым. Трясет от банального, давно забытого чувства стыда. За один поганый месяц я столько наворотил, что становится от самого себя слишком противно. — На колени не встанешь? — посмеивается химик, убирая волосы с лица. Я плотно моргаю в непонимании, приступом обескураженностью то ли вопросом, то ли просьбой. — Я пошутил, расслабься. Они приняты. Я глотаю сухую дымку унижения, где-то в глубине осознавая, что мог бы и на колени встать. Отмахнуться и больше не появляться на пороге чужого дома. Я должен уйти, но внезапно стопорюсь от неоднозначной реакции. Итачи выглядит не убежденным в моих извинениях, слишком быстро прощает или попросту отмахивается. Меняет хмурое выражение на милость. Краем глаза я всматриваюсь в содержимое бутылки и подмечаю, что химик уже прилично выпил половину. — Угостить? — с искушенной издевкой в голосе ухмыляется он, похлопывая рядом с собой, предлагая присоединиться. Я пожимаю плечами, убеждая себя в незаинтересованности предложением. Но, признаться, соблазн невероятно велик. Я всегда был падок на подобного рода запретные плоды. Последнее время у меня тоже необходимое желание просто забыться, может, действительно полегчает, ничего же не случится от одного бокала? — Почему бы и нет… — Почти шепотом отвечаю и присаживаюсь рядом на маленький узкий диванчик, что едва помещает двоих. Задеваю плечом и совсем не испытываю той горсти склизких мурашек при посторонних прикосновениях. Химик дотрагивался до меня больше, чем другие люди, а изображать из себя невинность после всего — глупо. Мы так много пережили за дурацкий месяц, что я невольно раскрепощаюсь. Дурацкие игры, настойчивый поцелуй, разговоры с намеками и запрос на прямое их продолжение в сочетании дешевых манипуляций похабщины. Я как главная героиня порно романа для домохозяек, только без кульминационного финала с яростными гортанными стонами и окончанием на лицо. А с неожиданным поворотом сюжета, где сантехник все же чинит трубы, а не дерет на кухне роковую красавицу в коротком пеньюаре. Внутри становится еще отвратительней… Итачи встает с нагретого места, берет новый бокал с кухонного шкафчика и присаживается обратно. Наливает добрую половину красного вина, протягивая в руки, так, что я не могу ни спросить, как и отказаться составить компанию, хоть и не надолго: — Какой повод? Это все формальность, которой нужно придерживаться. Я толком не знаю с чего начать, потому что все мои мысли вертеться в ином направлении игольчатого ушка. — Даже не знаю с чего начать… — Тяжело вздыхает он. — С девушкой расстался, уволился с любимой работы и много другой, незначительной ерунды, на которую, вроде бы, не стоит обращать внимания, а она все равно возникает перед глазами, улавливаешь? — Вроде да… Я киваю головой, понимая, что все его проблемы из-за меня. Становится совсем неловко. Разве я могу загладить все эти нюансы — обычными извинениями? Делаю первый глоток полу-сладкого. На языке играет приторной горчинкой и алкогольным послевкусием. Я, надеюсь, что оно не крепкое, и что я не опьянею слишком быстро. Мне еще домой идти, и получать нагоняй от Какаши, который явно не в восторге, что я удрал не объяснившись. Он мог бы позвонить, или я мог, если бы взял с собой телефон. Итачи разглядывает меня с новым интересом, молчит, медленно потягивая вино. Я чувствую необходимость выговориться, признаться во всем. Рассказать человеку, о котором думал каждый день на протяжении месяца. Весь стыд скапливается пузырящимся язвочками под кожей, и я уже не замечаю, как жадно пью, пытаясь уйти от пожирающего чувства вины. Я опять облажался. Принимал бы таблетки, не возникал, не играл в героя и детектива, придумывая собственные правила — все бы было хорошо! Я сам себя успел наебать за такой короткий период. Поверить в собственные убеждения, что совершенно незнакомый человек, может быть тем, кто искалечил мою душу. Слезы наворачиваются на глаза, а судорожный вздох ползет с легких и отпечатывается испариной на стеночке бокала. Все карты в моем рукаве разлетаются по комнате с оглушительным хлопком под тихие всхлипы. Я быстро стираю рукавом рубашки первые слезы, стараясь не сломить себя окончательно. Нужно было поговорить изначально: не выматывать себя предположениями, ни строить дурацкие планы и играть в сталкера. Тогда, может, я смог бы избежать угрызение совести. Невероятно хочу курить, забиться в норке и не видеть больше света белого. И как на зло, целую пачку сигарет оставил в машине. Я думал, что прошел этот этап. Но оказалось, это чувство просто дремало под сердцем. — Простите меня, пожалуйста… — Я всхлипываю от перенапряжения, от эмоций, что давят со всех сторон и просят высвобождения. — Вы были правы… У меня действительно проблемы с головой. Я пью таблетки, хожу к психиатру и у меня случаются приступы галлюцинаций… Иногда, я не понимаю, где правда, а где вымысел. Черные глаза внимательно всматриваются с легким потрясением и одновременной заинтересованностью. Проникают в самую душу, только усугубляя все. Шмыгаю носом и пальцами стираю холодные слезы, что медленно капают на колени. — Твой отец знает, что ты здесь? Итачи не задает лишних вопросов, от которых стало бы только хуже. Не интересуется диагнозом, в который никто меня не посвящал. Это еще одна моя маленькая благодарность, за то, что он не наседает как Какаши, ни выпытывает подробности. Моих слов достаточно, чтобы не лезть в кроличью нору и играть в психолога. — Нет. Химик с пониманием кивает головой, делая очередной глоток. — У вас напряженные отношения, верно? Я стараюсь выровнять голос, избавиться от судорожной хрипотцы и заикания. Химик ловко переводит тему, улавливая мое состояние. Мысли об опекуне не сулят ничем хорошим. Я подвел его. Сбежал после нашего разговора по душам, который, по-хорошему, должен был растопить ледяную стену недоверия. А получается, что я солгал в очередной раз. Поддался иррациональности, не взвесив все как следует. Нужно было объясниться, сказать, что просто хочу заехать к бывшему учителю и извинится. Какаши бы с радостью сам подвез меня: тортик купили по дороге, чай все вместе попили, а не алкоголь, к которому не достает закуски. Я чувствую, как меня прилично уносит, бьет градусом в голову. Но, отчего-то я не прекращаю, допиваю все до дна и наблюдаю как химик подливает следующую порцию. — Мне кажется, у меня со всеми отношения не очень складываются… В глазах двоится, медленно расплываются предметы по кухне. На лице образовывается задорная улыбочка. Такая серьезная тема, а мне, внезапно, становится смешно. Всего за какой-то месяц я потерял друзей, свою репутацию, расположение опекуна. Погрузился в пограничные мысли, что сплетаются с навязчивым бредом. И весь дурацкий отчет пошел со дня, когда я только увидел химика. Отношения у нас изначально не задались. Все эти необоснованные придирки и мои бесконечные потуги добиться правды. Скажи мне еще неделю назад, что я буду сидеть с Итачи на кухне, пить вино и разговаривать — я бы посмеялся, да покрутил пальцем у виска. — Знакомая история, — вздыхает бывший учитель, задумавшись, поднимая голову. Он выглядит как обычный человек, а не монстр с привычным мне с детства образом. Нет больше элегантных пиджаков, до чиста белых, выглаженных рубашек и дурацких галстуков. Так обычно, повседневно, отдавая предпочтение белой футболке и свободным серым бриджам. Стиль в одежде легко прерывается новой, почти неузнаваемой и незнакомой ранее личностью. Передо мной сидит совершенно другой человек, расслабленный и чистый настолько, что, кажется, наши недопонимания замялись насовсем. По поникшему взгляду легко можно уловить, что он сомневается — можно ли делится со мной сокровенным. Но, разве мы уже не достаточно пережили вместе, чтобы открыться? Да и целовались мы, вроде как, по-настоящему… Или нет… Может, мне просто показалось? В любом случае, расспрашивать о содеянном, проверять подлинность — я не горю желанием. Было и было — забыли. — Не сказать, что друзья в моей жизни присутствуют, а со своим отцом я давно не общаюсь… — Расскажи мне о нем! Я не знаю, что заставило меня почти по-хамски перебить, внезапно выпалив спутанным голосом, таким громким тоном, словно меня действительно это интересует. Я уже должен собираться и идти, но внезапно воцарившаяся между нами атмосфера, так комфортно обволакивает, что я запрашиваю еще пару минут, чтобы остаться. Вжимаюсь в спинку диванчика и по-хозяйски закидываю ногу на ногу. — С чего вдруг такой интерес? — Шутливо произносит Итачи, на что я пожимаю плечами выпятив губы. На удивление, химик соглашается, подражает в позе, удобно облокотившись плечом о твердую обивку. Играет с вином, покатывая бокалом в руках. — Он занимает высокую должность. Тиран, коих поискать еще надо. Властный до невозможности и жадный до денег. — Усмехается химик. — Маму я никогда не знал, отец упоминал однажды, что она сбежала со своим любовником. Я ее не помню… Рассказ прерывается на грустной ноте и потухшему взгляду бывшего учителя, что замирает и пытается вспомнить что-то из прошлого. Я спотыкаюсь в мыслях, встречаю призрачный образ своей матери. Она все еще всплывает в сознании, голос проскальзывает ласковым шёпотом в ушную раковину, и остается на сбитой наволочке. Я не упоминал никогда об этом, не делился с Какаши или Орочимару. Никогда не говорил в слух, что каждый день вижу маму во сне. В окно кухни стучится синяя сойка. Тихо, почти незаметно отбивает ровный ритм клювом по стеклу. Разгоняет с такой силой, что мотивчик кажется до боли знакомым, как трек, что ты услышал однажды по радио, но не можешь вспомнить названия. Перед глазами заметно плывет, сливается в одну непонятную мазню современного искусства. Во полости рта сушит, пальцы чуть сильнее давят на бокал. Я прислушиваюсь к бешенному биению сердца, что синхронно гармонирует со стуком синей сойки по стеклу. Щурю пересохшие веки с застывшим бисером слез и склеенных ресниц, пытаясь разглядеть маленькую птичку, что игриво прячется за оконной рамой. Вспоминаю биологию и реал обитания этих птиц. Отшатываюсь и слишком резко убираю голову в сторону, стараясь не выглядеть поехавшим. Какая к черту сойка? Мы ж не в Америке живем… Самое время словить небольшую галлюцинацию, и так всякий раз когда я остаюсь наедине с химиком. Как собственный закон подлости и забава изрядно покосившегося рассудка. Итачи поглядывает на меня с любопытством, пытается прочитать мои мысли, уловить изменения в движениях. Он видит, что мое поведение более чем странно, но, благо, не вдается в расспросы, спокойно продолжая: — Мы не были близки. Свое полное безучастие и отсутствие в моей жизни, он компенсировал финансами. Я всегда старался быть примерным сыном, отлично учился. От меня требовалось только делать все, как хотел он. В подростком возрасте я начал понимать, что имею и свою голову на плечах, и идти по прямой и весьма перспективной дорожке за отцом — не совсем то, чего я хочу. Знаешь, деньги — это хорошо. Но они не всегда могут сделать тебя счастливым. Картинка в голове все никак не желает проявляться, а все что выходит на моем лице это — плавающая, неестественна широкая улыбочка. Как можно отказаться от жизни, в которой у тебя есть буквально все? Все, что ты пожелаешь. Девочки модели с большой грудью и упругой задницей — без проблем. Хорошенький и прибыльный бизнес — только подпиши бумаги. Красивый пентхаус на побережье Майами с личным дворецким, что ровно в три часа дня держит перед твоим лицом серебряный поднос с чистым колумбийцем — не вопрос. Мне становится смешно от представлений. Я прикрываю рот рукой, чувствуя как собственная ладонь неестественно горячая и влажная от пота. В комнате стоит невероятная духота, окно закрыто, а черная рубашка прилипает к спине. Колотит. Меж пальцев мелко покачивает юбкой ножка бокала, который я секундно опустошаю до дна. — Я отцу врал, что заканчиваю юридический, а сам учился на педагогическом. Когда он узнал об этом, так орал, что на всю улицу было слышно. Ставил ультиматумы, уговаривал бросить все, обещал квартиру в центре подарить и новенький порш. Как только его слова стали не просто угрозой, дабы образумить меня, я уехал из города и оборвал с ним все узы. Вот значит как… Он решил сменить имя чтобы отец при всех связях, не смог найти его? Понимаю. Только, в моем случае, я был вынужден сменить фамилию, но, как только стану совершеннолетним и вылечу с хрущевской постройки, тут же верну ее обратно. Спросить настоящее имя, слов не находится, да и все время рассказа, я только в состоянии моргать и кивать в подтверждение, что действительно слушаю. Меня уже не на шутку разнесло и это учесть, что во мне всего два приличных бокала. Видимо, разгоном послужили таблетки, которые оборвали всю связь с речью. Я даже не возражаю, когда тонкие пальцы запускаются в волосы, медленно поглаживая по голове. Итачи выглядит расскованней, действуя под влиянием господина спиртного. Он заметно расслаблен, улыбается кончиками губ и не отрывает от меня пронизывающего до костей взгляда. Сколько прошло времени с момента, как я перешагнул в его дом? Сколько мы уже так сидим и болтаем как старые приятели? Десять минут, час, два? Я потерял счет. — Переехал сюда, подальше от большого города, от бесконечной гонки за материальным и пустым. Девушку нашел, женится хотел, устроился на работу, даже машину приобрел. Нисан Тиана, конечно, не порш, но тоже весьма неплох в использовании. Томная, близкая к развязной улыбочка сужается в тонкую длинную полосу. Плечи припускаются, бокал в руке подрагивает в вспотевших пальцах. Я чувствую как внутри меня гогочет старая шкатулка с отсыревшими за время петлями. Вроде тех, что продают на барахолках и блоншинках. Она служит моим сердцем, фарфоровой балериной на механической, вращающейся по кругу рулетке. Итачи что-то говорит, но звук не доходит, темнит белый шумом и забивает бурлящей кровью внутри перепонок. Меня колотит, таращит не по-детски. Отматываю кассету на неделю назад, и вспоминаю чертов черный нисан, что следовал за мной всю дорогу. Получается, я не выдавал желаемое за действительное? Не врал тучному менту и не сводил все в бред от последствия таблеток? Он, что, правда следил за мной? Но… Зачем? Если человек, что сидит рядом со мной — не мой брат, зачем ему это? — Все было хорошо, — Итачи глубоко усмехается, пальцы медленно тянут за волосы, касаются кожи головы, наклоняя к себе. — Пока не появился ты. Твердый голос ощутимо покалывает серьезным гневом. Под воротничком белой футболки укоризненно мелькают серебристые кольца цепочки. Десна сушит настоящей пустыней, перед глазами все изрядно плывет и толкает в необъяснимое, до боли незнакомое состояние. Я греюсь под круглым солнцем, что подарил мне дядя диллер. Ловлю за хвост личное психоактивное соединение наркотического ряда. Я машинально расслабляюсь под влиянием. Чужие руки тянут короткие пряди на себя, прижимают так близко, что я невольно вздыхаю резкий запах парфюма. Поддаюсь вперед, носом зарываясь в хлопковую ткань. Я не кричу, потому что голос куда-то пропал, словно я младенец не умеющий говорить. Существо без оболочки. Мои конечности не слушаются и все, что остается — это слышать как голос в черном туннеле отдает шуршащим шепотом в дно раковины. Итачи говорит о чем-то, гладит меня по голове как бродячего щенка. Я совершенно потерянный, сижу и ловлю ускользающую прострацию, неровно хихикая от прыгающих предметов на кухне. Пространство сокращается до крошки, темнеет и прижимает тяжестью. Бродячие мурашки покалывают на руках, заставляя волоски шевелится. Я слышу старую колыбельную где-то на заднем фоне и не могу вспомнить, откуда знаю ее слова. Не могу вспомнить даже голоса, что отыгрывается в голове, подбирая нужные комбинации. Те самые, что могут задеть, пройтись по больному, но, на этот раз по-особенному, более искусно и смело. Дыхание тяжелеет, пульс учащается, как и поглаживания, что становятся более навязчивыми и требовательными. Задыхаюсь под напором крепких объятий, легкими поглаживаниями пальцев вдоль позвоночника. Чарующий, низкий голос лукаво заводит в шепот. — А ты быстро сдался, да, Саске? — Тихо посмеивается бывший химик, невесомо улыбаясь кончиками губ. Я буквально лежу на нем, без возможности двигаться. Собственное тело кажется непосильно тяжелым. Руки хватаются за крепкие плечи, что служат единственной опорой. Пальцы путаются в черных, длинных прядях. — Этому столику больше не наливать. Я медленно прихожу в себя, плотно промаргиваюсь несколько раз. Почти не соображаю, но упрямо стараюсь отодвинуться. Черные глаза за тонкой оправой наливаются неестественный, заразным блеском. Кажется, Итачи смотрит в самую душу, нащупывает жирную запятую и поддается вперед. Губы опаляет жарким дыханием, легким касанием, что заставляет резко отскочить и встать. Ноги не держат, покачиваюсь на кухонной плитке, едва не падая и не расшибая себе голову, в последний момент цепляясь за стол. Итачи выглядит заинтригованным, а меня прошибает холодный пот от его действий. Он, че, серьезно поцеловать меня хотел? — Итачи-сан, я пойду уже… — Собравшись, я кое-как прожевываю целое предложение, глотая последние слоги. В голове не ясный туман, рассудок мутит, настолько, что я не успеваю уследить за реакцией, прежде, чем химик поднимается и оказывается рядом. — Куда ты пойдешь в таком состоянии? — На выдохе посмеивается он, подхватывает за талию, дабы я не рухнул окончательно. У меня нет сил даже скинуть руку. Я дойду, мне плевать. До такого состояния я никогда не напивался, но дорогу точно найду. Упрямые руки ведут четкую траекторию вдоль поясницы, зажимают, собственнически проходят по черной рубашке. — Останься… Горьким шепотом на ухо, мимолетным касанием губ по мочке уха. Влажной, колючей цепочкой по шее. Кончиком носа захватывают мой запах, упиваясь нескрываемым наслаждением. Мне и объяснять не нужно, что от меня хотят, и этот контраст буквально заставляет организм работать на чистом инстинкте; отрезвляя пощечиной так сильно, что страх перебивает весь алкогольный осадок. Я резко прихожу в себя, упираюсь руками в широкую грудь, отталкивая. И нещадных сантиметров достаточно, чтобы дать понять, что в такие игры я играть не намерен. — Итачи-сан, я-я не такой! — Я мог бы послать как в другие разы, но, внезапная совесть, нужда в правде заставляет прибегнуть к жалким оправданиям. В конце концов, это я виноват, я затащил его в эту порочную дыру. — Понимаете, я вас перепутал! Принял за другого человека! Все, что я делал, не имеет к вам никакого отношения. Если бы я знал, что вы не он, я бы к вам никогда не подошел! Мне жаль, что все так произошло! Химик стоит стеклянной фигурой, в глазах плещется немое потрясение, тонкие брови медленно приподнимаются. Он теряет дар речи, находится в замешательстве несколько продолжительных секунд. Но быстро собирается с мыслями: кивает быстро головой, глубоко выдыхает всю накопленную за месяц усталость. Гладит по ладони, что упирается в крепкий торс, выдавая все мое волнение дрожащими пальцами. — Мне тоже… — Шепчет он, улыбается через силу и сжимает запястье до хруста. — Только это — нихрена больше не значит. Фраза заготовленного текста, стучит в сердце знакомым до боли комком. Я говорил ее тысячи раз: в кабинете психологов, ментов и опекуна. Итачи хватает меня за руку, дергает на себя, потащив через коридор в направлении спальни. Заталкивает внутрь и отпускает ноющую руку. Я бегу к окну, раздвинув тяжелые шторы натыкаясь на пластиковую раму без ручки. — Закрыто, — спокойно констатирует химик. — Чтобы в дом лишний раз не пробирались. Иронично подчеркивает он увесистой ухмылкой. Итачи спокойно наблюдает как я ищу пути к отступлению, пробегая глазами по единственному выходу за его спиной. Пячусь в угол комнаты, задевая ногой тумбочку. В голове возникает проблеск воспоминаний и кислый элемент дежавю. — Знаешь, Саске. Подглядывать не хорошо. Я уже был в этой спальне, и тогда, его аура не была столь же обжигающей как сейчас. Дикой в своем сотканном безумии, на сей раз серьезен и ментов вызывать не собирается… Итачи подходит к старому музыкальному центру и выбирает трек, клацая по кнопкам. — Какую музыку ты любишь? Я теряюсь, испуганно вжимаюсь в стену. Это не тот момент в лабораторном кабинете, не те дурацкие дополнительные. Я чувствую, как страх одолевает, сгущается и спускается в колени, потрясывая на полусогнутых. Химик закатывает глаза, на мое продолжительное молчание, ставит каких-то агрессивных немцев и поворачивается ко мне. Я вглядываюсь в кристальное наслаждение, от пожирающей власти при виде моего крошечного положения, почти запуганного вида. Музыка играет не громко, и с немногим знанием языка я четко улавливаю перевод. Я не должен так реагировать. Не должен просто стоять и смотреть как он медленно снимает с себя футболку, отбрасывая на пол, оголяя точенный, подсушенный пресс. Итачи подходит к напольному шкафу и приоткрыв, вытягивает с дверцы широкий кожаный ремень. Этот поехавший выпороть меня решил? Проходит три секунды, прежде чем я ловлю момент, преодолевая маленькое расстояние от угла до двери. Касаюсь кончиками пальцев металлической ручки и откидываюсь назад, в крепком захвате сильных рук, что тянут на кровать. Я прижат спиной к матрасу, а довольный мудак нависает сверху, садится на бедра без всякой возможности двигаться под его тяжестью. — Мне казалось, мы с тобой кое-что не закончили. — Потешается он, ловко уворачиваясь от прямых ударов. Перехватывает руки, проводит черным ремнем по запястьям, заводя за спину, фиксируя руки тугим узлом пряжки, без возможности пошевелится. — Отвали! — Я говорил, не приближаться ко мне, но ты оказался еще более настырным! Я правда, не хотел трахать тебя. Сдерживался до последнего, но и дрочить на твои фото, прости, устал. Глаза распахиваются от неожиданности. — Значит фотографии все-таки были! Я знал, что мне не показалось! Что я не выдумал и все эти слежки, фотографии и вранье — не плод моей разыгравшейся фантазии. Итачи флегматично пожимает плечами, без всякого энтузиазма делится подробностями формы вуайеризма. Облизывает губы с пошлым, отвратительным удовольствием. На устах замирает похабная улыбочка, глаза пылают ненасытным вожделением. Длинные пальцы с дразнящей медлительностью расстегивают язык собачки. — Перенести все в удаленную папку, займет меньше двух секунд. — Шепчет он сжатым, переполненным горячим свинцом тяжелым голосом. Дергает ремень с раздражением, снимая с меня брюки вместе с нижним бельем одним движением, отбрасывая в сторону. — Я долго отгонял от себя мысли, которые стали навязчиво преследовать, как только я видел тебя. — Он хватается за голову, поправляя выбившие пряди черных волос. — Ни о чем другом думать не мог, занимался сексом со своей девушкой, а представлял тебя… Его бросает в откровение, в ту правду, которую обычно прячешь от всех и давишься, потому что не можешь никому рассказать. А я ведь видел, знал до дрожи в коленях этот замаскированный равнодушием голодный взгляд. Яркий, пылающий грязью, одержимой похотью, что кричит с нутра и твердит не приближаться. Расплывчатую ауру, что съедает кислород и не дает вздохнуть. Закрытые позы, мерное постукивание пальцев по предплечью. Голос, что резко становится мягче и призывает к расположению. Я знал, с самого начала знал, что он хочет меня… Я знаю, потому что брат смотрел на меня точно так же… Итачи давится усмешкой, покусывает сухие губы, рассматривая: пах, выпирающие тазовые кости и висячий член. — Не растет или уже бреешься? — Пошел ты, урод! Лицо окрашивает оголенная пощечина, что выбивает весь воздух из легких. Я замираю, ни могу вздохнуть, широко раскрытыми глазами смотрю перед собой в переполненную ярость, что плещется через край. Вот он и показал свое лицо… — Не удержался, — Итачи встряхивает грубую ладонь. — Но, признаться, хотел сделать это очень давно. С момента, как ты послал меня первый раз. Наверно тогда и появилось желание трахнуть тебя. — Ядовитое шипение бьется об стены, пальцы хватают на челюсть, заставляя смотреть в налитые яростью глаза. — Со мной еще никто так не разговаривал! Страх от пропитанных гневом слов скачет по коже волнующими, холодными мурашками. И всему виной мои дурацкие игры, тупые таблетки и искра больного разума. Если бы я изначально поверил Какаши, сидел смирно и не рыпался — ничего бы не произошло. Он ведь не серьезно, правда? Просто припугнуть меня хочет и только… Химик тихо рычит, сжимая подбородок сильнее. Я мог бы поддаться вперед и укусить, ударить лбом, да только сделаю хуже. Он резко отпускает меня, отодвигается и достает с ящика прикроватной тумбы блестящие квадраты презервативов и бутылек зеленого лубриканта. Одних этих атрибутов достаточно, чтобы понять, что Итачи настроен серьезно и отступать не намерен. — Итачи-сан, — я всхлипываю, давлюсь и сжимаюсь в матрас от ужаса. — Пожалуйста, отпустите меня. Клянусь, я никому не скажу, обещаю! — Сейчас меня это мало волнует, — холодным тоном произносит химик в полголоса. — Да и если и скажешь, кто поверит на голову больному подростку, который уже залезал ко мне в окно? Тут отпечатков твоих полно, одно мое слово и полетишь в колонию, где тебя все равно выебут. И папочка тебе не поможет, знаешь почему? Скомканные хрипы тянут с горла, слезы жалости рождаются в уголках глаз. Я не должен плакать, но вся эта ситуация, возвращает меня в прошлое. И запах, точно такой же. Отвратительный, мерзкий с послевкусием позора, который я успел позабыть. Химик меняется в лице, медленно расстегивает каждую пуговку на черной рубашке. Специально осторожничает, держит сохранность материала. Не оставляет следов специально, словно читает мои мысли. — Потому что он даже не знает, где ты находишься… Ему плевать на тебя, Саске, смирись. Слова забирают последнюю надежду на иной исход, заставляют сомневаться и между с этим посмотреть на печальную правду. Где-то внутри я знал, что это произойдет, чувствовал, что нужно не бежать на ражон, а сидеть тихо и смирно. Все входило в его план: испортить мои отношения с Какаши, чтобы у меня не было возможности кому-либо рассказать, разрушить дружбу со всеми, чтобы я не смог пожаловаться. Даже чертовы менты — как часть операции. Он прав, моих отпечатков тут полно, и я не смогу ничего доказать, если мне в голову придет — написать на ублюдка заяву. Твою мать… Этот расчетливый сукин сын, знал, что я приду извиняться. Он знал, что я вернусь… Поэтому он не трахался со мной в школе, поэтому он настраивал меня против всех и выставлял психом. — В чем дело, Саске? Ты же так хотел со мной потрахаться. Итачи глухо смеётся, читает мои мысли стирая дорожки с покрасневших щек. — Не с тобой! Химик кривит губы, старательно делает вид, что я не пошатнул его эго. Плотная, устойчивая злость сохраняется внутри и до ее взрыва отделяет лишь самоконтроль и то, что он не хочет оставлять видимые следы на теле. Я по глазам вижу, как он хочет жестко меня отодрать, выбить все упрямство, оставить немыслимое количество синяков, разбив лицо до сотрясения. Пальцы сжимают в кулаках рубашку, тяжелое дыхание касается ушей, но химик продолжает сдерживаться. Расстёгивает последние пуговицы, не сводя с меня убийственного взгляда. — Не прикидывайся невинной овечкой, — выплевывает он, хмуря тонкие брови. — Ты не девственник. По одному твоему поведению понятно, что тебя уже ебали. Громко, с выражением процеживает поехавший мудак. Дыхание перехватывает от ужаса, от слов, что ржавыми спицами проникают под грудную клетку. И теперь я, наконец, открываю слипшееся веки. Он — не Итачи, потому что Итачи, при всей своей извращенной натуре — никогда не позволял себе так грубо ко мне относится. Химик пресловуто ухмыляется, поправляет длинные волосы, убирая назад. Я — жалок, ничего не могу произнести или опровергнуть, загнанный в клетку паники и ужаса, что медленно ведет пальцами по хлопковой ткани рубашки, оголяя грудь. Вся моя уверенность сбоит, покидает и старый, давно позабытый стыд выныривает и остаётся малиновым отпечатком на щеках. Мне снова стыдно, настолько, что я мечтаю о передозе таблеток, что пихал в себя ранее. Быстрой остановкой сердца, с трясучкой эпилептика. Госпожа фортуна, не даст мне такого шанса. Я всегда выживаю — ей на зло. Ненароком вспоминаю свою первую ночь, что мажет краской и становится до жжения в глазах знакомой. Те же чувства, тот же сильный запах спелых яблок и черные волосы, что щекочут кончиками кожу. Я словно и старше не стал, и сил ни прибавилось. Осталось только маму позвать, но мама не придет. Она бы и в ту ночь не пришла. Дыхание учащается, замедляется пульс. Черные глаза за линзами очков с интересом рассматривают телесного цвета пластыри. То самое, запретное, спрятанное под тысячи замков чувство, покалывает под кожей, маячит в голове писклявым шепотом, легким тычком в лоб. Не смотри… — Что это? Не трогай… Закрываю глаза до мелких складочек, отворачиваю голову, накинув пряди челки на лицо. Дышу носом, сжимаю челюсть так сильно, что зубы скрипят. Пытаюсь убежать в себя, забить голову, считать до бесконечности, отключить осязание. Не видеть, ни слышать, не чувствовать шипящую боль от отклеивания пластырей. Тихий, противный всхлип ползет с горла, просачивается и отскакивает от стен. Мне даже не нужно смотреть, чтобы ощутить на себе голодные глаза, что с интересом пожирают каждый сантиметр обнаженного тела. Рассматривают с похотливым интересом два налитые кровью, брусничного цвета соска с кремовыми ореолами. Собственное тело предает, нагревается, отзывается на слабые касания легким трепетом, будоражащими мурашками вдоль позвоночника. Длинная искра возбуждения скатывается по животу, связывается тугим узлом в паху. Дыхание становится невнятным, во рту соляная горечь, остатками пепла на кончике языка. Пальцы нежно массируют соски, трут покрасневшую кожу до приятных покалываний. В голове пустота, удовольствие губительным образом вытесняет все изнутри, заставляет невольно подчинится. Расслабляюсь под приятными прикосновениями пальцев, что мягко массируют твердые соски, неловко подразнивая. Слабый, едва ощутимый стон слетает с губ, под толстым кружевом слюнявых поцелуев. Так мерзко и одновременно так упоительно сладко. Я замираю, прислушиваюсь к влажным звукам языка, скользящим на крошечной бусине. Легким прикусом зубов, с оттяжкой на себя. Выдержка ломается под чужими прикосновениями, настойчивостью мягких губ, требовательных, но осторожных поцелуев. Горячей дорожкой скольжения, захватывая мой природный запах, упиваясь с наслаждением. Как животное, что наконец, достигло своей цели, схватив в зубы тушку белого кролика. Вздрагиваю, давлюсь приглушенными стонами, напористостью пальцев, что ногтями ведут щекотливой дорожкой к паху. Организм накаляет до невозможности, Я чувствую неутолимое желание сорваться, но Итачи держит себя под контролем, трясется от вынужденной медлительности. Опускает теплую ладонь на член, скользящими пальцами пробуя на ощупь. Ведет вдоль, затрагивая мягкую головку. Удовольствие мажет грязной пеленой, мой член сочиться от естественной смазки, под горьким влиянием чужих рук, выступает маленькая капелька на дырочке уретры. С приоткрытых губ слетает ядовитый стон, и растворяется в пространстве комнаты. Тело плавится, бедра приподнимаются против воли в такт мучительно медленным рукам. Еще… — Было бы лучше, если бы мы поменялись местами. Знаешь, мне нравилось, как ты распутно себя вел, хоть я и старался не обращать на твое вызывающее поведение никакого внимания. — С издевкой посмеивается мудак жарким шепотом. — Но, раз ты решил поиграть в недотрогу, будь по твоему. И только хриплый от вожделения голос возвращает меня в реальность тошнотворными речами. Разум кричит остановится и не поддаваться во власть мерзкой похоти. Я не такой, я никогда не был таким! И все, что происходит — это не мой выбор! Хочу закричать, позвать на помощь дурацких соседей, что вряд ли меня услышат из-за громкой музыки и кирпичных стен. Мудаку только в сласть мои сопротивления, которые он принимает за ролевую игру. Балуется со мной, не серьезно прибегая к силе. Он — полностью погрязший в лживый, развратный образ, что я демонстрировано отыгрывал, ссылаясь на чистую монету и мое желание совокупится. Тешится, что я не против, что сопротивляюсь для вида, растекаясь от удовольствия, когда пальцы сжимают член, грубо надрачивая. Тихо поскуливаю, сжимаю зубы дабы не застонать в голос и не провалиться в наслаждение окончательно. Медленно теряю связь с реальностью под напором, вынуждающим принять все и перетерпеть. Если я сделаю это, то безоговорочно проиграю, теряя себя и признавая, что все были правы. Я не дам такой возможности. Я даже не до конца уверен, что выйду отсюда живым, а не расфасованным по пакетам. Мысли о смерти заставляют напрячься. Я не готов, только не сейчас. Я ничего не достиг и умирать так по-дурацки не входило в мои планы. Я мог бы снова прикинуться, использовать знакомое развратное поведение, да только, вряд ли мудак поведется на этот фокус, что уже изжил себя. Нужно было изначально использовать эту тактику, только вот, я как всегда не думаю наперед. Все, что остаётся — это скулить как щенок, и пытаться не застонать в голос, от приятных движений кончиков пальцев, что мягко массируют вход в тело. Тонкие пальцы медленно ведут по складочкам, вращаются слишком долго, пробуя меня на запретный вкус. Он играет со мной, ведет и тешится мыслью, что я сам настроено собьюсь и застонав в голос, попрошу на низком шепоте продолжить. Волосы липнут к лицу от холодной испарины, к горлу подкатывает тошнота и привкус таблеток. Плечи дрожат, хватаю воздух на увесистом вдохе, чувствуя как пальцы мучительно медленно проникают внутрь. Шевелиться фалангами под стон хриплого шипения, заставляя зажмурить глаза до боли, до ярчайших звезд в темноте. И только громкий голос немецкого солиста перебивает мой сгустки хрипотцы, забирая себе в мелодию. Я запомню эту песню на всю оставшуюся жизнь… Пытаюсь свести ноги, но ублюдок пресекает это моментально, посмеивается на выдохе, останавливая легким шлепком по бедру. Слабо, чтобы не осталось ни единого намека на царапину или синяк. Входит глубже, массирует внутренности, перебирая пальцами, прокручивает внутри заставляя невольно сжаться. Проходит по узким стеночкам, трется подушечками, задевая оголенные провода нервов. Сглатывает слишком громко, так, что в ушах отдается. Подзывающим сплетением внутри, в невыносимо медленном темпе. Я забываюсь, хватаюсь за нить безумия, что уносит за собой. Захлебываюсь в опьяняющем кислороде, под методичное наслаждение. Выгибаю спину, встречая каждую фрикцию. Мышцы расслаблены, внизу живота скапливается давно притупленное чувство. Я невольно думаю об Итачи… Нет, не о химике, что с упоением терзает меня изнутри, ластится и сам подается вперед от нетерпения, упираясь в колено крепкой как кость эрекцией. Я не здесь, а там — в прошлом. В своей старой, давно сгоревшей и покрытой землей кровати. Лежу в своей первой ночи, что забрала мою невинность под воздействием родных рук. На васильковой простыне с такими же закрытыми глазами, в дурацкой синей пижаме я стараюсь быть как можно тише, поскуливая через плотно сжатые губы от приятной вибрации изнутри. Утопаю в черном озере воспоминаний, подменяю реальность и уже не замечаю, как откровенно постанываю, когда пальцы вонзаются глубже, по-особенному проходят по простате. Было бы лучше, если бы это был Итачи… Он специально бьет кончиками туда где наиболее приятно, в сладкое место, что при каждом соприкосновении, заставляет ежится и бормотать невнятную чушь. Перед глазами рождается буйство разноцветных искр. Руки за спиной немеют, но я не обращаю внимания. Поддаюсь вперед, выгибая спину до хруста костей, до болезненности в пояснице. С губ слетает удручённое хныканье, когда влажные от лубриканта пальцы покидают тело. — Ты скоро кончишь, — театрально потешается мудак, возвращая меня в реальность. — Но, мы не будем так спешить. — Он наклоняется к уху, чтобы прошептать низким тоном, от которого мороз выступает под кожей. — Тем более сейчас нам никто не помешает. Звук ткани заставляет напрячься, раскрыть глаза и приподнять голову. Глаза распахиваются в ужасе, кончик языка ведет по пересохшим губам. Итачи припускает серые бриджи, демонстрируя свой покачивающийся член. Довольно посмеивается над моей реакцией, берет презерватив, открывая сразу два пакетика. Я сглатываю, когда плотная резинка, натягивается во всю длину моего возбужденного органа. Он проделывает тоже самое со своим членом, густо намазывает длину прозрачным лубрикантом. Это — не акт заботы, боязнь подхватить от меня венеричку. Это — банальная безопасность, что внутри меня ничего не найдут, если я обращусь в полицию. Расчетливый, подлый ублюдок, словно догадывался все это время о моих намерениях. Специально не трахался со мной в школе, не имея при себе резинок. Он намного умнее, чем я предполагал. Даже сделав ему минет, на внутренних сторонах щек можно да найти остатки чужого семени. Орочимару упоминал, что изнасилование тяжело доказать, и об этом я знаю не по наслышке. Много читал и разжевывал информацию пестрящих форумов с комментариями жертв. Эти мысли дают повод зарыться в себе, смириться со своим положением и молчать с потухшим взглядом поражения. Итачи подхватывает меня за бедра, широко разводит ноги в стороны, поудобнее устраиваясь. Обманно нежно трется твердой головкой об узкое кольцо ануса, останавливается, надавливает, медленно проникая внутрь. Я морщусь, чувствуя каждый сантиметр упругой толстой плоти, что входит в тело, скользит холодным гелем по разработанным внутренностям. Его член невероятно большой и только эта псевдо забота ранее, ослабила болезненный процесс. Итачи хрипло выдыхает, лицо искажается от наслаждения, рот приоткрывается извергая тихий, протяжный стон. Я больше не прячусь, не скрываюсь за отросшими волосами, поглядывая как химик разводит белоснежные, худые ноги в стороны. Находясь полностью во мне, соприкасается нижней частью живота с моей распухшей задницей. Мне не больно, нет никакого дискомфорта, лишь спертое унижение и гул вибраций в ушах, что переплетается с незнакомым голосом внутри. Это совесть зовет, кричит, что ничего не изменилось. Я проглатываю ее слова, а она только сильнее смеется от моих глупых попыток. Итачи наваливается сверху, зажимает тяжестью, пальцами проводит по щекам. Одурманенный похотью, впивается в губы грубым поцелуем настоящей страсти. Проталкивает язык внутрь, двигаясь маленькими, мерными толчками. Мелькает мысль укусить ублюдка, но тут же отпадает. Я не хочу остаться без зубов, как и проверять его гнев на прочность. Он властвует, победно толкаясь, задыхается тихими стонами, что не может сдерживать. Вынуждает поддаться, требует под дикой ненасытностью языка, перестать претворяться мертвой куклой. Ждет любую, даже самую малейшую реакцию, на которую у меня нет сил. — Ты такая развратная шлюха, Саске. — Плавные толчки становятся уверенными, резкими, словно он специально так двигается, овладевая моим вниманием. — Ты всегда любил мужчин постарше, верно? Мне вот стало интересно, а папочку своего, ты тоже совращал? Я почти пугаюсь, всматриваясь в искаженное похотью лицо. — Нет! — Хм, — Морщится он, неудовлетворенный моим ответом. Подхватывает под коленкой, закидывая ногу к себе на плечо. Меняет угол, входит не глубоко, медленно поражая простату, задерживаясь на заветном месте чуть дольше. — А хотел бы? Прикусываю язык, чувствуя как искусные движения сводят меня с ума, ненасытнее проникая во всю длину. Одна мысль ведет в представления. Я мотаю головой, выбрасывая образы. — Держу пари, ты представлял как папочка тебя трахает. Грубо, жестко, выбивает из тебя всю дурь. — Он специально играет, давится положением, любуется с наслаждением, как я весь извелся от мучительно медленных движений бедрами. Голова кружится, с губ слетает пошлый стон. — А может, медленно и нежно? Потому что дорожит такой самовлюбленной сучкой как ты. Мне хочется ударить его со всей силы. — Я не думал так! — Ты можешь говорить что угодно, но твое тело тебя выдает. Я чувствую как сильно ты сжимается вокруг моего члена, при одном упоминании Какаши-сенсея. Я жмурюсь, кусая губы до мелкой ранки. На языке появляется привкус солоноватой крови. Я не дамся просто так, даже когда сил терпеть больше не осталось. Я держусь последними нитками, отгоняя бешенный спазм внизу живота. Напрягаюсь и не хочу давать ни единого намека, что мне до безумия приятно когда этот ублюдок так двигается. Сладко скользит по нервным окончаниям, доводя до немыслимого экстаза, до слабой ряби перед глазами. Специально бьет головкой члена по сладкому месту. Голова кружится, а счет перевалил за миллионы. — Саске… — Я слышу знакомый голос, резко приоткрываю глаза от дикого ужаса, всматриваясь в довольное, покрытое испариной лицо Какаши. Какого черта… Что происходит? Опекун возвышается надо мной, смотрит сверху вниз, прижимается пахом и начинает грубый, оглушительно быстрый темп, качая бедрами, сжимаясь в меня крепким телом. — Ты тогда именно так хотел? — Посмеивается он лихорадочно, проскальзывая в самую душу пепельными глазами. — Нужно было стараться лучше, может я и согласился бы на продолжение, а то минет ты делать совсем не умеешь... Я задыхаюсь от ужаса, промаргиваюсь плотно несколько раз, но образ не исчезает. Какаши обнажает зубы, показывает клыки и игриво щурится. — Если бы ты назвал меня папочкой, вероятно, я с большим энтузиазмом исполнил твою развратную просьбу покататься. Веки затягивает черной виньеткой, комната окрашивается в багряный туман, наливаясь сигаретным дымом, пустая по полу. Запах метала ударяет вязкостью по ноздрям. Я пытаюсь отогнать настырный образ, что никак не желает отступать. Какаши крепко сжимает ноги, запрокидывает голову вбиваясь со всей силы. Кровать скрипит под напором, движения становятся быстрыми, ускоряясь бедрами до оглушительных хлопков, что затмевают немецкую речь песни. Я возбуждаюсь против воли, сглатываю вязкую слюну, тихо шепчу имя опекуна, лежа под тяжестью чужого тела, что приносит невероятное удовольствие. Член терзает внутренности, крепнет с каждым моим грязным стоном. — Хороший мальчик… — Шепчет он, сомкнув зубы, глухо прорычав над самым ухом. — Такой послушный. Этот мудак, что-то мне подсыпал в вино… Это не правда! Это просто не правда! — А что правда, Саске? — Скользит ядовитый шепот на ухо. Лицо пластелиново меняется, рисуя новые черты, приобретая новый облик. Приоткрываю рот от немого шока, ловлю каждый штрих подростковых рубцов на щеках, всматриваясь в белокурые волосы лучшего друга. Синие глаза обхаживают голое тело тщеславной надменностью, мерзкая улыбка искажается на приоткрытых губах. — То, что за свою помощь в учебе, ты хотел попросить меня подрочить тебе в школьном туалете? Наруто смеется в голос, запрокидывает голову, глубоко проникая во всю длину, ударяясь бедрами. Я давлюсь откровенными стонами от спутанного наслаждения, в которое погружаюсь целиком и полностью. Так не должно быть, но так приятно, что я не могу сопротивляться, с наслаждением сжимая мышцами твердый член, мечтая заполучить как можно больше. Морщусь, отчаянно стараясь выбросить громкие слова. — Нет! Слезы медленно стекают по красным щекам, дорожкой растворяются на висках. Я никогда не делал это для выгоды. Никогда не думал о своем лучшем друге так! — Думал, думал, — хихикает блондин. Хватает за вторую ногу, прижимаясь так сильно, что я чувствую его яйца. — Еще как думал! И на вечеринку мою пошел в надежде, что если я напьюсь, то буду не против, заняться с тобой сексом! Ты же опытный, покажешь как удовлетворить такого как ты. Я рыдаю навзрыд, давлюсь всхлипами и зову кого-то из темной пустоты дрожащими губами. Онемевшими пальцами мну одеяло, скручивая бесполезно запястья, пытаясь освободиться от оков. Я протестую, что мне нравится и между с этим, таю в громких звуках слюнявых хлопков. Пожалуйста, пусть это прекратиться! Пусть настанет конец света, я слышать этого не могу! — Тупая шлюха! — Кричит Узумаки, двигаясь жёстче, забирая мое внимание покачиванием лазурного медальоном на шее в такт толчкам. Смех вертится старой, детской качелью, что скрипит ржавыми петлями. Голоса не унимаются, глушат все вокруг и лезут паразитами из подсознания; растворяются под гнетом размашистых движений, пошлых шпепков от которых голова идет кругом. Мерзких, но приятных до одури. Соски наливаются кровью, требуют любого прикосновения. Кричу несдержанно, рву голос гортанными хрипами, мечусь в незнакомых руках и тону в матрасе, что кажется одной большой лужей. — Будь тише, Саске, а то мама и папа услышат. — Упрашивает меня настойчивый голос, обманной лаской вкрадчиво выделяя каждое слово. Итачи смотрит на меня с интересом, толкается медленней, подавляя рвущиеся стоны. Улыбается против воли, прикрывая глаза. — Доволен своим выбором? — С намеком на злость и несправедливость, монотонно произносит старший брат. — Это же ты затащил меня в инцестный круг. Не подумай ты так обо мне, все бы обошлось… — Вранье! — Вранье — это твои жалкие слова, которыми ты пытаешь оправдать себя и убедить других! — Тон в голосе становится тверже. — Не пытайся отрицать, твои первые сексуальные мысли были связанны со мной, и ты прекрасно это знаешь! Ты хотел, чтобы я пришел, хотел чтобы я прикоснулся к тебе! Я пришел, и как ты отплатил мне за это? Не скрывай, тебе понравился твой первый раз! То, как ты скакал на мне, то, как… — Заткнись! — Кричу я, глотая кислород. — Это не так! — Признайся, что ты был рад всему, что происходило! Что ты ждал меня каждую ночь! Ждал, когда я приду и потрогаю тебя! Как ждал моего появления на следующий день, после своего первого оргазма! Ты жить без этого не мог! Ты родился испорченным! Я всхлипываю, заглушая знакомый голос слезами, что непрестанно стекают с глаз, пачкая лицо. Мокрые волосы липнут к щекам, а воздуха катастрофически не хватает. Я нахожусь в фиерии мрачной паники. Мама однажды сказала, что церковь не пускает грешников, а я не могу вспомнить, был ли в святом месте вообще… Не хочу признавать, что Итачи в очередной раз намекает на мое происхождение, от которого я бежал по углам и сторонился как холеры. Наверно — он прав. Я, наверно, родился таким. — Что ты там бормочешь? Химик хватает меня за подбородок, останавливается с явным недовольством. Кривит лицо, хмурит брови в раздраженной манере. Комната вокруг искажается, волной плавают бардовые шторы на окне, треск битого стекла заставляет напрячь слух. Шифоньер за его спиной качается, потолок падает и возвращается в исходное положение. В белых стенах я вижу знакомые лики, раскрытые рты и символизм, что остается только в моей голове. Я наверно, просто должен смириться и принять. Принять все, что происходит. Происходило. Принять как данность, принять и себя. А может и ложь моя, никогда не и не была ложью, а служила жалким оправданием. Я плачу, просто потому что не могу ничего больше сказать. Нахожусь на грани истерики и сломленным, хриплым голосом произношу совсем тихо на обреченном полу вдохе. Хлопая глазами новорожденного олененка. — Трахни меня… Итачи. Химик распахивает глаза, на щеках выступает едва уловимый румянец. Сильной рукой он сбрасывает со своих плеч мои ноги, прижимает коленями к скрипучему матрасу, шире раздвигая бедра. Было бы лучше, если бы он имел меня в собачей позе. Но, тогда и список моих кандидатов полетел в бесконечность. Пусть так. Пусть грубо, несдержанно и ненасытно. До скопления внутри живота, до громких порно шлепков и жжения в заднице. Искр перед глазами, неконтролируемым мусором, что раз за разом извергаются из-за рта, когда этот ублюдок начинает быстрый, несчадящий темп, позабыв об осторожности. Мне становится все равно. Наслаждение проскакивает в ушко иглы, заводит и сжимает внутренние органы. Я перестаю даже дышать, пребывая в сладком элементе повторения. Итачи дергает меня за волосы, заводит до оглушительной страсти своей дикостью. Хватает за волосы, тянет, грубо целует проталкивая язык внутрь. Я погружаюсь в чистое, ни с чем не сравнимое удовольствие, в чувство, что я так долго хотел вновь ощутить. Работаю на чистых инстинктах, не соображая, травлю какую-то чушь, раздвигая ноги до легкой судороги: — Еще, еще, еще… — Я плачу, давлюсь слезами. — Я хочу еще! И я не понимаю, как сам начинаю настраивать, кричать от невыносимой жажды. Его руки везде, повсюду, трогают меня, развращая сильнее. Я не могу уследить, в глазах двоится, лицо быстро меняет форму на новые очертания и гримасы знакомых мне людей. И мне так плевать, кто это будет. Сердце подскакивает к горлу, внизу живота тянется железный комок наслаждения, что проходит горячей вибрацией по артериям. Я сливаюсь в один протяжный крик, когда толстый, длинный член врезается глубоко, жестким ударом о бедра, пульсирует вокруг стеночек ануса. Я давлюсь слюнями, замирая на долю секунды, кончая прямо в розовую резинку. Оргазм сливается в одну непонятную субстанцию, забирая все краски черной дырой, врывается перед глазами забирая зрение белым холстом. В онемевших руках покалывает, оглушительная тяжесть спадает насовсем, невесомую дарит расслабленную улыбку. Итачи падает на меня сверху, прижимаясь лбом в плечо. Я слышу громкое биение чужого сердца, через тяжелое, сбившееся дыхание. Ему хорошо. Лучше чем мне во всяком случае. Итачи, должно, быть приносит невероятное удовольствие одна мысль о том, что он хорошо на мне отыгрался. Он отодвигается, выходит из меня и снимает две переполненные в сперме резинки связывая в один узел. Переворачивает меня на живот как кусок мяса, снимает ремень с затекших запястий. Встает с кровати, выключает дурацкую музыку и уходит, без единого опасения, что я могу сбежать или закричать. Впрочем, даже если бы я и хотел — не смог бы ничего провернуть. Голоса нет, как и возможности двигаться. Разум все еще туманит, концентрации никакой. Нет ясных мыслей в голове, кроме как вердикта, что это конец. Чему именно — я не имею представления. Нет ни страха, только мерзкий, остаточный привкус вина и таблеток на языке. Я ничего не делаю, смиренно лежу на спине покойником, дожидаясь участи, словно заведомо готовился к неизбежному. Нужно было изначально не бить слабиной, а принять весь удар и решится покончить со всем еще два года назад. В самом начале октября, в запланированную дату, что все еще мелькает отмеченным красный крестом маркера на выжженном от солнца календаре. Итачи возвращается быстро, или я просто забылся во времени. — Нормально все? — Спрашивает он, так, для галочки нежели от настоящего беспокойства. Что с него взять, он все еще верит, что все было обоюдно. — Да. Через маленькую щелку открытого от штор окна виднеется розовый закат. Химик принял душ, судя по влажным кончикам волос, быстро оделся и глянув на меня через плечо, недовольно сказал: — Одевайся и уматывай. Другой Саске бы явно съязвил, что-то из разряда «мне даже нельзя остаться на ужин» или «а мы теперь поженимся»? Но, я не настроен на дешевые шуточки, признаться, и идти никуда не хочу. Лучше бы он удавил меня прямо здесь, но, судя по суровому выражению бывшего учителя, нянчится со мной он не намерен, как и оставлять на ночь. Поэтому я покорно слушаюсь, встаю, хватаясь последними силами за остатки координации и надеваю белье вместе с брюками. Дрожащими пальцами застегиваю каждую пуговичку, под скупое недовольство. Выхожу в холл под компанию химика, что свербит меня щелочным взглядом. Натягиваю кросы и куртку. — Погоди, — он приподнимает указательный палец, забегает на кухню и быстро возвращается. В его руках темная сигарета, которую он вставляет мне прямо в рот. Символизм, мать его… Но я и не против, хоть и имею желания выплюнуть ее прямо в мерзкую рожу. — Зажигалки, извини, нет. Он говорил, что курил сигареты круче, моего дешманского дерьма, где табак — это название, а не состав. Приберег, паскуда, видимо для особого случая. Не знаю, можно ли этот секс назвать особенным. Я шарю по внешним карманам в поисках огня. Ничего. Заглядываю во внутренний и стопорюсь на секунду, нащупывая кончиками пальцев явно не пластиковую служащую. Тугая, неуместная как резинка улыбка растягивается на лице. — Давай, иди, — провожает химик, хлопнув «по-дружески» по плечу черной кожанки. — И будет лучше, если папочка ничего не узнает. Я даже не думаю, ни взвешиваю, под влиянием обстоятельств, резко вынимаю позабытый с вечеринки подарок Наруто, что бензиновым цветом раскрывает острые крылышки, вонзаясь лезвием прямо в грудь мудаку. Застревает по рукоятку, и вынимается без звука, с тонким недоумением на лице. Итачи смотрит в глаза, не может поверить, громко сглатывает и встречает еще один точный удар в грудь. Я не целюсь, но попадаю прямо в гнилое сердце, задевая жизненно важный орган. Не чувствую ни сожаления, ни жалости, раз за разом протыкая ножом как игольную подушечку или куклу вуду. А он все смотрит, не может принять реальность, даже когда белая футболка пропитывается насквозь кровью и прилипает к груди. Итачи ищет правды в глазах, задыхается, подарив мне все слова одним лишь взглядом недоверия. С приоткрытых губ ползет темная алая кровь. Химик падает на холодный пол и замирает, откидывая голову в бок. Мне даже не нужно лишний раз убеждаться, что мудак покинул этот грешный мир. Несколько секунд всматриваюсь в безжизненное тело, наклоняюсь, вынув нож бабочку из тела, убирав обратно во внутренний карман. Пальцы нащупывают рядом прозрачную зажигалку. Я улыбаюсь, видя во всем этом глупую иронию. Нашел бы я ее раньше, быть может можно было бы всего избежать. Подношу слабый огонек и закуриваю, облокотившись спиной на шершавую стену. — Никто не смеет так обращаться со мной. — Говорю я покойнику. Я должен согнуться от чувства вины, но, признаться, его убийство действует на меня лучше чем оргазм. Приятным насыщением скользит и растворяется в черепной коробке. Один вопрос — что делать теперь? И он, остается не долгим… В дверь настойчиво громко стучат, кричат через толстую деревяшку, и я легко улавливаю знакомый голос. Открываю без задней мысли, пропуская опекуна внутрь. — Бляха муха! — Ворчит он. — Вот что ты тут опять забыл?! Ты мне сейчас все объяснишь! Я нашел у тебя... Какаши замирает. Серый взгляд скользит за спину, рассматривает все еще теплое тело на полу, пока я медленно смакую сигарету в молчаливом плетении. Отодвигаюсь к стене, дав полный доступ. — Ты… — Голос Какаши непривычно дрожит. — Ты что наделал? Поток адреналина, момент необдуманности, потаенное желание расквитаться — называй как хочешь. Я бы с гордостью высказал все, но отсеиваю ненужное. Мы взрослые люди и биться в слезных конвульсиях нет смысла. Я спокоен как наевшийся питон, да и слезы все оставил на персиковом покрывале. — Он надругался надо мной. — Звучит как жалкое оправдание, но правда в том, что я не знаю, какой невидимый бог, заставил меня это сделать. А может, это было мое искреннее желание все это время. Я смакую долгожданную сигарету, сжимая меж пальцев, заинтересованно наблюдая как опекун медленно присаживается на корточки, проверяя пульс на шее. — У меня не было выбора. Я пришел извиниться, а он изнасиловал меня… — В сердце болезненно кольнуло, сжалась венка на лбу. Я опять лгу, но с такими светлыми помыслами, словно они сотрут кровь с моих рук. Я не оправдываюсь, не признаюсь, что тоже кончил и что гребаный химик отпустил меня после содеянного. Уже поздно о чем-то думать, и я предлагаю: — Мы должны избавится от тела… Срываю глубокую затяжку под ровное дыхание опекуна, что не поворачивает голову и все еще старается отыскать признаки жизни. — У него на заднем дворе бочка есть, можем просто закопать и никто не узнает… Голос переходит на нежный шепот, обрамляя глазами широкую спину. — Ты обещал, что будешь защищать меня. Какаши встает, нависая черной тенью. Быстро кивает головой, облизывая пересохшие бледные губы. — Да… — Тихо отвечает он, избегая прямого контакта. — Я разберусь, иди вымой руки. Я слушаюсь, делаю шаг в сторону, оказываюсь в ванной и прикрываю дверь. Плотно затягиваюсь, выпуская дым гулять по комнатке два на два. Принципиально не смотрю в зеркало, боясь рассмотреть там, что-то неуловимое человеческому глазу. Кровь сливается с проточной водой, что поглощает металлическая воронка. Вытираю ладони полотенцем и выкидываю измученную сигарету в унитаз. Все будет хорошо. Теперь все будет как прежде… Нажимаю на ручку, что не поддается. В немом ступоре дергаю дверь, что оказывается заперта. — Эй… — Хлопаю по деревянной, белой поверхности ладонью. Дергаю ручку на себя, и ничего не происходит. И только спертая тишина заставляет паниковать. Мне хватает секунды, чтобы осознать, что он запер меня. — Какаши, открой дверь! — Я кричу, отчаянно стараясь выбить дверь локтем. — Не смей! Блять, не вздумай этого делать! — Я бьюсь со всей силы, травмирую плечо с желанием снести хлипкую дверь, что Какаши прижимает всем весом, прислонившись. — Я говорю правду! Чертов уебок! Открой! Я как золотая рыбка в аквариуме, что жалко надеется выбраться. Осматриваю ванную, ищу пути для отступления, но в дурацком помещении нет даже крошечного окна чтобы сбежать. Я в ловушке, в которую поймал самый близкий мне человек. Идут минуты, и каждая секунда на счету. Дверь не поддается, окончательно ломая все мои светлые надежды. Я спускаюсь по деревянной поверхности спиной, чувствуя как знакомые слезы одолевают, скатываются по щеках с потоком тугих, неконтролируемых всхлипов. Знакомая синяя сойка садится на керамический бортик белоснежной раковины. — Я сделаю так, чтобы Сакура была с тобой! — Голос ломается под душераздирающим потоком обжигающих слез. Я использую ничтожный призыв к благоразумию, единственный козырь, что у меня остался. Шепот отскакивает от ровных квадратиков мятной плитки: — Я сделаю для тебя все! Все, что ты пожелаешь! Я дам тебе денег! Прошу, пожалуйста, выпусти меня….