Сталкер.

«Успех — это не кожа и мех, это что-то внутри и хочет наружу.

Когда я его в себе обнаружу, то буду носить оружие.

Потому что такие как ты захотят у меня его отобрать.

Когда я увижу тебя на пороге, поверь, я буду стрелять.»

Лето прошло в бетонной коробке следственного изолятора размером четыре на четыре. Свое совершеннолетие я встретил среди людей в форме, своего назначенного психиатра и одного сокамерника, что быстро попросился в другую камеру, потому что ему не понравилось соседство со мной. Объяснять мне никто ничего не стал, как и подселять других на его освободившуюся койку место. Каждый день как на повторе: подъем в семь утра, зарядка, завтрак и время оглашения ожиданий. Я пытался слать письма, так как телефон по регламенту — был строго запрещен. Старался достучатся до психиатра, которая не понравилась мне изначально своими карими глазами, нарощенными ресницами и ангельской улыбочкой. С ней у меня все проходило как в кабинете у патлатого мудака, разве что курить мне не предлагали. В отличие от Орочимару, она задавала больше вопросов, проявляла интерес, перебивала и откровенно раздражала этой дурацкой манерой. Ей я говорил всё, что и всем предыдущим мозгоправам. Протирал за жизнь, несчастную судьбу, разве что деталей прибавилось. Бросался в откровения выставляя себя жертвой обстоятельств, иногда плакал и просил помилования у человека, у которого нет на это никаких полномочий. И так каждый день. Все по одному и тому же серому, как моя роба, сценарию. Разглядывая свою новую одежду я вспоминал опекуна и ждал весточки, короткого свиданца как тут любят проводить его недозаключенные, развлекаясь в клоповнике со своими пассиями. Мне следак говорил, что я не могу ни с кем взаимодействовать во время следствия; твердил, что жизнь у Какаши тоже не шоколада сахер и его таскают по допросам. По прибытию я кипел ненавистью, в голове называя опекуна всеми возможными ругательствами, которые только мог вспомнить. Кричал так громко, что срывал голос и хрипел как старик несколько недель. В голове не укладывается — как он мог со мной так поступить? Сдать властям, хотя сам же обещал оберегать и заботиться. Очередное, переваренное вранье. Но, в отличие от Хатаке, я держу свое слово: ни разу не солгав о своей непричастности, почти с гордостью признаваясь господам в погонах, что собственноручно прикончил мудака, проткнув несколько раз ножом. Пятнадцать — если быть точнее. Это мне уже сказали после судебной экспертизы. Где от меня ничего не требовалось, кроме как отыграть повтор на следственном эксперименте, в знакомом доме с красной крышей. Я расписывал все в красках, во всех подробностях — как именно вершил правосудие. К чему давать заднюю, моих отпечатков полно: на кровати, в ванной, на ножке бокала с недопитым вином. Как и сказал этот ублюдок, что получил по заслугам за свою необдуманную выходку — все указывало на меня. Но, нет, высокомерный покойник, ты и тут оплошал по всем фронтам. Это была — самозащита и медики, что обследовали меня вдоль и поперек, выявят все генетические совпадения, скосив мне срок, или я вовсе отделаюсь условкой. Поначалу я злился на Какаши, а потом ненависть постепенно начала гаснуть, уступив место мягкой грусти. Я скучал. По наставлениям, уютным вечерам в гостиной под VHS кассеты с корявым переводом, по душевной атмосфере между нами. С теплотой в сердце вспоминал время, когда мы только перебрались в новый город в середине жаркого августа. Болтали всю ночь, встречая рассветы в четыре утра, курили под сладкий запах яблонь и были открыты настолько, что ограничений никогда не существовало. Сейчас я один. В пустой камере, тишине шершавого бетона и двумя бессмысленными сигаретами в кармане, которые мне выдал следак в знак благодарности. Какая щедрость! Толку от них никакого, зажигалки все равно нет, не подкуришь. С каждым безвкусным днем, становилось все тоскливее. Тревожные сигналы набирали обороты. Состояние пугало знакомыми фигурами и шепотом трупных мух. Я старался убежать в себя, но там, внутри, было еще хуже чем снаружи. Это все мои мысли… Что никак не могут выйти из головы естественным путем. Травятся и гниют с душком характерного запаха. Начался абстинентный синдром, что нехило дал по чепепушке с кулака. Я часами сидел на скрипучей кровати, что походила на пыльную раскладушку. Расцарапывал руки до крови, до ярких полос, что не хотели заживать, покрываясь гнойной коркой. Сжимал себя так сильно, слушая хруст реберных костей. Было невероятно погано, ломало похлеще Гэрри Голфарба. Выворачивало наизнанку, и каждый мой прием пищи расстилался выблеванным паласом на бетонном полу. Я думал, что сдохну, или мечтал чтобы это произошло… И даже с таким прекрасным набором, фортуна не станет ко мне снисходительна. Впрочем, меня на том свете уже ждут, не с самыми распростертыми объятиями. Два месяца я провел в нещадных порывах борьбы. Успокаивал сам себя, баюкал. Свернувшись эмбрионом, представляя вместо своих ледяных и взмокших ладоней, теплые и родные. Таблетками меня никто не кормил, но это дурацкое личное обострение, с которым я предпочитаю не делится, все еще продолжает существовать в закромах бетона. Может, я пошел на поправку, если бы полностью отказаться от курения, да только как откажешь следаку, что за каждую весточку угощает табачным изделием высшего сорта. Все по обмену. Как и всегда. Я не резал себе руки, не прикидывался дурачком и не играл в душевнобольного. Но меня усердно таскали из кабинета в кабинет, пытаясь выколоть правду и добавить новые подробности в дело, что потихоньку заполнялось новыми бумажками. Психиатр слишком подсела на тему про сны, поэтому стала доставать меня этими вопросами почти каждый день. Проблема в том, что мне ничего не снилось, кроме единственного сюжета, о котором я предпочитал умолчать. Я говорил четко, по делу, про мертвого химика и про наши неудачные шашни. Естественно, не обошлось без приукрашиваний и смены ролей. Рыть себе яму собственным языком — я не собирался, и будучи не первый раз на приеме у сосущих пиявок, четко знал: что говорить и как вести себя не привлекая подозрений. Хоть и лечащий врач, по имени Шизуне и старалась усердно копаться в моих мозгах, должных подробностей моего корявого прошлого — она не получила. Еще раз погружаться в эти колючие, ломанные ветки — я не намерен. Она говорила, что я ей напоминаю сына, рассказывала о том, как он пытался побороть наркотическую зависимость. Говорила о сложных путях реабилитации, что в итоге загубили и привели к одному единственному выходу — прописаться под тяжелой могильной плитой. Она старалась меня разжалобить, вероятно, добыть мое расположение своей слезной историей, на которую я не купился. Слухи в следственном изоляторе быстро распространялись, и уже через несколько месяцев я приобрел статус местной знаменитости. Люди стали шептаться, а госпожа психиатр по секрету поведала, что весь город стоит на ушах. Мои фото очередной раз мелькают во всех СМИ и разделах криминальной хроники. Мне было все равно, единственное, чего я опасался — это суда, правды, которую придется обнажить и вновь чувствовать на себе взгляды пренебрежения, жалости и злости. И этот день состоялся совсем скоро…

***

Пятнадцатого сентября ровно в шесть утра громким стуком дубинки по металлической решётке, меня разбудил здоровый охранник, кивком головы велев вставать и одеваться. Я знал, что сегодня начинается процесс, а насколько он затянется — одному богу и судье известно. Никаких тебе поблажек, как и личных вещей, кроме зубной щётки и хозяйственного мыла. Было бы неплохо если я мог одеться в последнюю свою одежду состоящую из черной рубашки и брюк. Я бы выглядел официальнее и подобающее, но, к сожалению, ее забрали на экспертизу. У меня забрали все, вплоть до трусов и ножа бабочки бензинового цвета, что стал бы моим маленьким символом. В любом случае, я не бился в отчаянье, как и не чувствовал страха. Оделся, причесался маленькой зеленой расчёской без парочки зубьев. Я не знал как выгляжу, так как зеркальца тут по правилам запрещены. Прошло четыре с половиной месяца, за которые я ни разу не видел себя со стороны. Выглядеть хотелось хорошо, особенно в такой день. Выпускной я пропустил, как и день своего совершеннолетия. Так что судебный процесс, своего рода, можно тоже величать торжеством. Особенно, когда после завершения с меня снимут треклятые наручники, что так туго застегивает этот самодовольный урод охранник с мерзкой улыбочкой и следами от акне на щеках. В этот раз удачи мне никто не желал, как и особо не разговаривал. Государство мне выделило адвоката, который видимо только выпустился с университета. Молодой пацан, не многим старше меня, неуверенно шагал на свое первое дело. Я с легкостью сужу по тому, как его сухие до корочки руки трясутся, сжимая синюю папку; или же он просто не в восторге ехать со мной в одной машине, когда мы добираемся до здания суда. Голос его беден на тональность, а речевой запас скуд. Всю дорогу он задает какие-то тупые вопросы, на которые получает такие же тупые ответы. — А вы правда сделали это? Он получает долгий взгляд, что велит заткнуться потому что я стараюсь настроиться. Блестяще… При всей любви ко мне, Какаши мог бы и потратиться на нормального адвоката, а не на того, кто и двух слов связать не может. Я даже имя не спросил, настолько мне все равно, что я решаю подобрать тактику Тэда Банди. Если конечно, мне дадут право голоса… Железный ящик кутузки останавливается у ворот с черными пиками на концах, у огромного кирпичного здания, что больше напоминает столовку. Пасмурная погода встречает мрачным, утренним туманом и запахом ночного дождя. Я уже успел соскучится по насыщенному аромату вольной жизни. И даже такая слякоть, не может испортить наслаждение, что я как паразит пытаюсь забрать себе. Запомнить с каждым вздохом, что наполняет легкие кислородом и сладким головокружением. Сигаретки не хватает, да только кто мне ее даст? Этот прилизанный? Вряд ли. Никаких позолоченных пригласительных вывесок, лишь черная, угрюмая железная дверь без указателей. Я полагаю, что на главной стороне меня поджидали сотни телекамер федеральных каналов, поэтому хитрые полицаи обошлись без посторонних, запуская меня через черный ход. Иду по свежевымытому коридору, под ручку со здоровым охранником, что косо посматривает на меня и морщит массивную харю. Я желаю отшутиться, предложить записать телефончик, да только не думаю, что он оценит такой юмор и не отправит меня прямым ударом в изолятор. Безлюдность заставляет напрячься, схватить то волнение, что я пытался отгонять. Конечно, я думал как все пройдет, представлял и проговаривал диалоги, что могут состоятся. И вот, когда наступило самое важное время, все слова, внезапно теряются. Руки подрагивают, а дыхание сбивается. Я пытаюсь считать, но запинаюсь. Большие двери скрипят недоверием, цепи браслетов звенят под оглушительную тишину длинного зала, что кажется невероятно пустым. Я уже был в подобном месте, разве что, по ту сторону и с табличкой «потерпевший». Какая ироничная глупость, садится туда, где когда-то сидел мой брат. В клетку, что бессмысленно сдерживает. Прохожусь глазами по присутствующим: скамье свидетелей, должностных лиц в форме, женщине судье с ярко выраженной внешностью модели категории «MILF», захудалого адвоката, и огромного в весе защитника. И самым неожиданным стало — огороженное место коллегии присяжных на шесть незнакомых мне человек. Опаньки… Если я что и знаю про судебные приколы, так это то, что такую форму рассмотрения выбирают лишь в случае колебания фактов состава дела. Значит, они выбрали открытый процесс. И мне не сообщили об этом. Что ж, ладно, играть на чувствах — мой конек. Меня встречают бывшие одноклассники. Сакура, что с потрясением всматривается, разглядывает как диковинку. В зеленых, малахитовых глазах, плещется недоверие и блеск переживаний, что переходит на нервное почесывания ладоней. На лице скользит пресловутая ухмылка. Я, наконец, дождался дня, когда на ее симпатичном лице отсутствует макияж, а пуговицы белой рубашки полностью закрыты. Сглатываю вязкую слюну и улыбаюсь как идиот, совсем незаметно приветствуя двумя пальцами Наруто, чье присутствие я никак не мог ожидать. Узумаки застыл в перманентном ужасе. Бронзовое лицо с явным загаром балийского солнца, стремительно бледнеет, отливает оливковой краской. По одним расширенным зрачкам, я четко могу прочитать, как он корит себя, называет последними словами и придумывает сценарий, где не вручает мне нож бабочку, а ковыряет им свое имя на дереве. Интересно, в этот раз без знаменитого папочки, что весьма странно, ведь Наруто еще нет восемнадцати. Думаю, вписался Какаши, что за такой промежуток времени постарел и осунулся. Хатаке смотрит бесстрастно, сохраняет стойкость или не хочет демонстрировать слабость перед Сакурой. Меня не обманешь, я слышу со скамьи «подсудимый» как громко и вымученно бьется его сердце. Как болью наполняются серые глаза с черными блюдцами зрачков. Ловлю тонкое сожаление и переосмысление своего поступка. Бешенный рой мыслей в седой голове. Нескрываемую усталость под глазами, что съела бессонница и тревога. Какаши, наверняка, ожидает от меня среднего пальца, гримасу ненависти, но, получает лишь слабый кивок головы на вымученном выдохе. К чему обвинения, он сделал так, как посчитал нужным. Каждый сам выбирает как ему поступить. Каждый сам знает, что истина и что правильно. Не мне его учить, это вроде как его работа… Закрывают эту полосу мест свидетелей, лишь несколько человек: старый директор, который не знаю каким боком вообще пришел сюда. Посмотреть на шоу, или ему обещали заплатить за присутствие — вероятно. Эта скотина зад свой бесплатно не подняла бы, значит министерство, наконец, обратило внимание и занялось проверкой. Патлатого сутенера, что выделяется на фоне привычным фиолетовым костюмом, я бы и в толпе заметил. Увидел и тут же сбежал. Орочимару и в такой неподходящий момент смеет улыбаться мне и строить глазки. Я даже в тюремной робе выгляжу для него как самый лакомый кусочек. Я стараюсь избежать его персоны, переключаясь на двух других, пока госпожа судья всех приветствует и оглашает. С грудастой брюнеткой, что прячет лицо за белоснежным платком стирая горькие слезы — мы знакомы чисто односторонне и формально. Признаться, я даже не удивлен ее присутствию, сейчас начнет свою истеричную тираду с гламурным блеском громких обвинений. Последний, кого я заприметил и кто не сводит с меня черных, испепеляющих глаз — крупный, высокий мужик средних лет. Он поглаживает горячую брюнетку по плечу, почти с отцовской заботой. На нем дорогой костюм с широким воротом, золотые запонки и огромный перстень на среднем пальце, что походит на кастет. Его волосы черные, прямые до плеч, широкие брови и прямой нос с тонкими, поджатыми в ненависти губами. Ох, а вот и папочка мертвеца… Очаровательно. Какая честь познакомится лично. Зачем так смотреть? Если бы я не прикончил ублюдка, может и породнились бы, кто знает. Я разбавляю гнусным задором его скомканное выражение, улыбаясь хитрой, мерзотной улыбочкой, от которой противные мурашки перебирают по спине галопом. Но я не выношу грозного взгляда, языком перебираю по внутренней стороне щеки, с ухищрённым взглядом провожая помрачневшее, недовольное выражение. Передаю привет от сыночка, чем вызываю дикую ярость и сжатие кулаков по побелки костяшек. Расслабься, ты все равно меня не достанешь. Я ж в клетке сижу, и опрометчиво подразниваю свирепую собаку, сам не понимая, что одна плотная резинка вокруг купюр в карман охранников, и этот здоровый хер сам меня отправит на тот свет. Впрочем, я не задерживаюсь на его персоне, стараясь не злить и провоцировать. Сдался он мне. Он же не виноват, что родил поехавшего ненормального. Но мы и до него дойдем, наслушаешься еще сполна. Громкий звук молотка заставляет вздрогнуть, перевести взгляд на судью, что с равнодушием проходится по делу, ледяным голосом читая: — Двадцать второго мая, в районе восьми часов вечера, в отделение полиции поступил звонок о преступлении. Выехав на место, сотрудниками полиции было обнаружено тело. Правоохранители установили личность покойного, им оказался Миото Итачи. По предварительным данным, в результате внешнего осмотра на теле обнаружены следы колото резанных ран. Так же, на месте преступления находился подозреваемый, ныне подсудимый. В ходе задержания, оперативники нашли в кармане подозреваемого, предположительно, орудие убийства, а именно — нож бабочка со следами крови. При проверке медицинской экспертизы, было установлено, что образцы крови на лезвии, имеют полное совпадение с образцами крови покойного. Я закатываю глаза от формальности, которой не избежать. Они эту тему еще долго мусолить будут, но ничего не остается, кроме как слушать и кивать головой. — Подсудимый встаньте, — бросает громким тоном судья брюнетка. Я подчиняюсь беспрекословно, размазывая по лицу пресловутую улыбочку. — Вы обвиняетесь по трем статьям: тяжкое убийство, умышленное лишение жизни и убийство с целью сокрытия преступления. — Я хмурюсь, перевожу мрачный взгляд на опекуна, что выдал мои дальнейшие мотивы о том, что я собирался упрятать ублюдка под землю. — Вам понятно обвинение? Я пожимаю плечами. — Ага. — Вы признаете свою вину? Не дает закончить короткостриженая, роста метр с кепкой шатенка, которую я заметил не сразу. Шизуне подскакивает с места, нагло перебивая в своей дурацкой привычке. Она тут че забыла? — Ваша честь, не имеет смысла допрашивать подозреваемого. — Мой личный, тюремный психиатр стучит острыми каблуками, подходит к длинному столу судьи, передав синий, толстый блокнот, в который все четыре месяца черкала записи под моими словами. Я неосознанно напрягаюсь, внимательно рассматриваю как госпожа судья, надев на нос тонкие очки, читает. — Я настаиваю на прекращении уголовного дела, так как возникает сомнение в вменяемости обвиняемого. При проверке состояния ментального здоровья и отчета, я оцениваю психическое состояние обвиняемого на момент совершения преступления — как критическое. Ее громкие слова отскакивают от стен, не убеждают судью, а меня заводят в оглушительный ступор. Деревянный пол уходит из-под ног, а руки непроизвольно подрагивают, сжимаясь в налитые кулаки. Она меня за психа посчитала — так? Сердце начинает истерично биться, сбитое дыхание режет ребра, дав гадкой паничке VIP приглашение в самый неподходящий момент. Идиотка! Ты все испортишь! Суть проста: я говорю как есть — получаю условку за самозащиту и пару лет хожу отмечаться у участкового, слушать лекции и ставить подписи. — Госпожа судья! — Выкрикиваю я, беру под удар весь заготовленный сценарий. — Это я его убил! Я признаю! Я все понимал, я осознанно это сделал! Ее внимание стремительно переключается, позади слышатся громкие перешептывания присяжных, что как в сардины в банке прижались к друг дружке. Женщина средних лет коротко кивает психиатру, тонко намекая, что прислушается к ее словам. — Вы можете присесть. — Шатенка судья, с пониманием кивает головой, оценивая меня долгим, пронзительным взглядом. — Чтобы полностью убедится в том, что на подсудимого не оказали давления, мы проведем заседание в обычной форме. Понятия не имею: хотела ли Шизуне мне помочь потому что я малолетка и напоминаю ей сына, или усугубить итак хромое положение. Рот у меня как всегда не закрывается, и я вновь нихера не думаю о последствиях, но, раз уж начал — продолжай. — Расскажите, пожалуйста, Саске. — Говорит судья, имя которой я и не думал запоминать, взяв с руку синюю ручку, что-то записывая на листе бумаги. — Что произошло в тот день? Мой рассказ, сам по себе звучит абсурдно. И тот, кто услышит полностью мою историю, наверняка не поверит в его подлинность. А что сказать — слепая игра разума в то, что я пытался огородить себя от беды, думая, что мой родной брат вернулся за мной? Я кажется, взял слишком большую паузу. И начинать с самого начала — просто нет смысла. Я решаю сыграть на том, что в чем действительно хорош, а именно — в жалости. — Он следил за мной! — У человеческого организма, есть одна любопытная особенность, что дает трефовую козырную шестерку. Если долго удерживать кончик языка на небной складке, напрячь слезные мышцы, что можно натурально заплакать. Этот фокус я услышал в интервью с одним известным актером, который рассказывал как убедительно плакать на камеру. Всего несколько ловких движений, и вот я уже прислонясь к клетке, размазывая безвкусные дорожки по прутьям решетки. — Он домогался меня в школе, а когда я пришел к нему домой… — Зачем вы пришли к нему домой? — Спрашивает рослый, ужасающий одним своим грозным видом мужик в черном костюме и темно-синем галстуке. Рот приоткрывается, а слова разлетаются в голове мотыльками. По одному виду я могу смело определить, что сожрал он не одну собаку и такая тростинка как я — ему на один укус. Отец покойного мудака сверлит меня самодовольным взглядом, говорящим, что не туда я сунул свой нос. Понятно, значит Итачи не лгал мне, когда говорил, что папочка обладает немыслимой властью и состоянием. Зубы стучат, как при ходе на шахматной доске, только вот исход не рукопожатие — а моя голова и свобода. Поправляю отросшую за время челку, стараясь скрыть нервозность. Смотрю прямо в голубые глаза цепному псу, спокойно отвечая: — Я хотел извиниться. — За что, поясните присяжным. — С надменным, хитрым любопытством спрашивает защита, вышагивая зал суда шагами сержанта. С его руках бумаги, которыми он отмахивается. Я чувствую как клетка сужается. Поглядываю на собственного адвоката, что трясется и пожирает своего оппонента восхищением и чернявой завистью. Он наседает, а мой прилизанный пропускает прямое давление мимо ушей. — Не можете ответить, хорошо… — Тщеславный мудак не дает мне времени на размышление, демонстративно поднимает бумаги и вещает выразительным тоном: — Дамы и господа, у меня есть несколько доказательств, что подобное поведение со стороны подсудимого, происходило не единожды. — Он противно цокает в недовольстве. — Например, в заявлении поданным Миото Итачи двадцать первого числа, за день до убийства, в районный отдел МВД, гласило о том, что подсудимый забирался в его дом с целью хищения. К сожалению, у нас есть только подлинность записи звонка, само же заявление, почивший, увы, предпочел забрать. — Да потому что он хотел, чтоб мои отпечатки в его доме остались! — Секундочку, — драматично прерывает сраный защитник, играя в звезду шоу на «нтв». — Мы до этого момента еще дойдем, не беспокойтесь. — Он прочищает охрипшее горло. — Второе: у нас есть свидетель, который утверждает, что ранее, вы уже следили за Миото Итачи подобным образом. Я вздрагиваю, перевожу глаза на Наруто, по виду которого, можно с легкостью прочесть, что быть здесь его не жалует, как и давать показания. Мог бы откреститься и сказать: что ничего не видел, ничего не знает. Но нет же! И в эту бочку с дерьмом надо залезть с головой. Теперь как в школе — не отмажешься, ни получится, да и выбора особо нет, поэтому Наруто медленно подходит к трибуне в качестве первого свидетеля. — Представьтесь. — Требует судья, складывая руки в замок перед собой. В карих глазах мелькает выразительный блеск, и я подозреваю, что она знает Наруто лично. Естественно, папочка мэр не всех в дом таскает, но вот эта дамочка точно там была и хлебала чай с французскими эклерами. Я прежде никогда не видел Наруто в костюме и галстуке. За столь короткое время он успел вырасти, как и приобрести отцовскую серьезность, что несомненно красит. — Меня зовут Наруто Узумаки. Деловой прокурор вскидывает брови, явно заприметив громкую фамилию. — Кем вы приходитесь подсудимому? — Я его бывший лучший друг. — Почему бывший? — Потому что мы перестали общаться. — Не расскажите: почему? — Саске стал… — Я отсюда вижу как Наруто неуверенно трет уголок пиджака, погружаясь в себя, заметно нервничая. У меня сердце замирает с каждой пройденной секундой, словно ответ нужен прежде всего мне. — Странно себя вести… Я подскакиваю с места, ударяя кулаком по металлической решетке. — Че ты несёшь? — Кричу я раздирая горло. — Ты меня пидором назвал! Сказал, что я шлюха этого ублюдка Итачи! — Порядок в суде! Судья громко стучит молотком, недовольная нецензурной бранью, за которую я в лучшем случае отхвачу штраф. — Я бы никогда такого не сказал! Я замыкаюсь, сажусь на хлипкую лавочку, прижимаясь к холодной стене. Попробуй доказать, когда при всем этом действе не было свидетелей. Впрочем, плевать. — После того как на смену Асума-сенсея пришел Итачи-сан, Саске очень сильно изменился. Стал нелюдимым, будто не хотел подпускать к себе. — Наруто кусает губы, синие как бездна океана глаза, неустанно бегают по залу. — Я заметил, что он начал говорить сам с собой… Я замер. Это, вероятно, просто совпадение. Я мог думать вслух, подпевать песню в наушниках или решать примеры, проговаривая. — Вы слышали, что он говорил? — Тон адвоката становится тверже. — Нет, — Наруто крутит головой, поджимая губы. — Просто быстрый шепот. Еще… руки у Саске постоянно тряслись. Я даже какое-то время думал, что он начал употреблять. — Угу, — протяжно мычит этот ублюдошный защитник, занимаясь не своей работой, пока черствый на вид прокурор, остается в стороне и изредка поглядывает в мою сторону, словно вообще не желает погружаться в дело. Мой, на словах, адвокат и слова не скажет, с раскрытым ртом наблюдая как этот меченный вышагивает с самодовольным видом под немые аплодисменты папочки покойника. — Вы на допросе утверждали, что вы и подсудимый вели слежку за учителем химии, это так? Наруто неуверенно кивает головой, стараясь не соприкасаться со мной взглядом. Гребаный предатель… — Да, Саске узнал где живет Итачи-сан и позвал меня следить за ним. Это было единожды. — Зачем он позвал вас? — Говорил, что Итачи-сан маньяк, что он хочет это доказать. — Наруто глубоко выдыхает, собираясь с мыслями. — Я поверил, пошел за компанию. Потом Саске признался, что они целовались. После этого мы и перестали общаться. Перешептывания за спиной становятся громче, отчетливей с каждым новым предложением. Я стараюсь не погружаться, как и не слушать. Понимаю как это выглядит со стороны и сделать с этим ничего не могу. С рубцовой корочки срывается кровавый стыд, въедается в кожу и остается внутри с привкусом затхлого пепла. — А вы думаете — это правда так? — Что они целовались? — Наруто тяжело вздыхает, привстает на носочки и покачивается на месте. — Нет, не думаю… Итачи-сан был строгим учителем, он бы такого не допустил. Я демонстративно закатываю глаза, складывая руки на груди как обиженный ребенок, прижимаясь к стене. Ага, как же не допустил! Если ты не принимал позицию «я сбоку и знать ничего не хочу» я бы тебе в подробностях все рассказывал. Поправка: если бы мы сохранили остатки нашей дружбы, которую ты с легкостью расторг, как только у меня появились проблемы. Придурок. — В целом, картина ясна, — вздыхает сторона защиты, сделав свои выводы, пожимая плечами. — Вопросов больше нет. — Я хотел доказать, что этот поехавший ко мне пристает! — Я не воздерживают от нахальной театральщины. Этот защитник возомнил себя звездой программы, погружаясь с головой в образ. Мне никто слова не давал, а я и не жду подходящего момента. Они сейчас всех свидетелей по кругу пускать будут, в хорошем смысле этого слова, а в конце дойдут до меня и еще не известно — послушают ли. Отец Итачи все это время пока идет процесс, не сводит длительного взгляда, выжигая дырку на серой рубашке хлопковой робы. Хочу курить… Прокурор оживляется, наконец вспомнив, за что ему выплачивают государственную зарплату. Обхаживает двумя длинными шагами зал, с неохотой подходя ко мне, упираясь предплечьем на решетку. — Вы говорили об этой ситуации своему отцу? — Конечно, я говорил! Судья кивает в сторону опекуна, вызывая пройти за трибуну. Какаши нерасторопно встает за стойку, а я молю бога о том, чтобы язык у него был не слишком длинный. — Представьтесь. — Меня зовут Хатаке Какаши. — Кем вы приходитесь подсудимому? — Я… — И вся легенда хрустит осенним листом, под грубой подошвой. Я вижу, как Какаши больно это признавать, но, деваться некуда. — Я попечитель. — Какаши роняет глубокий вздох полного отчаянья. — Его семья погибла два года назад, и я взял полную опеку. Глаза Сакуры наполняются немым потрясением. Я догадываюсь, что Хатаке ничего не рассказывал им обоим, потому что реакция после услышанного не была бы столь резкой. Бывшие одноклассники пребывают в настоящем ступоре, перешептываются через ладошку и таращатся на Какаши. — Госпожа судья, — поднимает руку Шизуне. — Можно я проведу несколько вопросов, касаемо здоровья подсудимого? Та дает невнятный ответ, соглашаясь. Миниатюрная женщина средних лет встает с места, быстро перелистывая страницы в блокноте с закладками цветных стикеров. Проходит указательным пальцем и закрывает, делая непринужденный вид, будто готовилась. — Как давно у вашего подопечного начались проблемы с психикой? Какаши поднимает голову к выбеленному потолку, быстро прикидывая, или подбирая слова так, чтобы не выставлять меня совсем поехавшим. Да, страдаю галлюцинациями, ловлю веселые приходы по весне и осени, но, а кто нет? Это же не повод записывать меня в психопаты. Ничего критического. — Год, полтора, может чуть больше… — Какаши запинается, обдумывая каждое свое слово, что может врезаться и аукнутся. — Как это проявлялось? — Настойчивость Шизуне поражает воображение, смиренная тихость резко перерастает в напористость. Она теребит синюю ручку в руках, изредка кусая металлический кончик. — Дайте я уточню: с какого момента ваш подопечный перестал спать? Ее вопрос раздается оглушительной молнией, что бьет в середину зала. На устах задержка матов и полная нелепица вязкой каши в голове. — Первые месяцы как только мы стали жить вместе. — Тело Какаши мелко потрясывает, громкие слова оглушают, переплетаясь недоверием. — И весь май перед задержанием. Я ловлю угрюмый ступор, не моргаю, пытаясь переварить информацию. Что они несут вообще? — Я не придавал этому большое значение, думал — это последствия пережитой травмы. Всячески старался поддержать и расположить к себе. Сказать, что боятся больше нечего — это не особо помогало. Сначала были крики, истошные вопли, а через какое-то время и они прекратились. Я проведал каждую ночь и каждую ночь, Саске просто сидел на кровати и смотрел в стену. Мне казалось он дремлет, но он просто смотрел, будто разглядывал что-то, или думал. Никак не реагировал на мой голос, словно находился не здесь. Днем я спрашивал о снах, которыми Саске не желал делится. Ничего в его внешнем виде не вызывало подозрений: он выглядел как обычно, не сонным и ни уставшим, как это бывает после ночи бодрствования. — Какаши тяжело вздыхает, стараясь не смотреть на меня. Его откровения задевают и поражает до глубины. Волоски приподнимаются за загривке. Я ничего такого припомнить не могу. Копаюсь в предположениях и ставлю на то, что опекун просто разыгрывает драму. — После двух месяцев пребывания на новом месте, Саске стал учиться по ночам, а потом и спать нормально. — Но, вы все равно повели его к специалисту. — Д-да… Я нашел психиатра. — После какого момента вы решили обратиться за профессиональной помощью? Я вспыхиваю, щеки щипает гадкий румянец. Ловлю секундный поворот головы, одними глазами умоляя не упоминать тот случай. Какаши быстро промаргивается, отгоняя непрошенные воспоминания, прочищая пересохшее горло. По одной реакции я смело могу заявить, что подумали мы об одном и том же. — Решил подстраховаться в случае повтора обострений. Плечи припускаются на расслабленном выдохе, отлично, он не стал трепаться. В принципе, мог бы вообще промолчать, сидели бы сейчас и чаек спокойно попивали, если бы Какаши не захотел поиграть в героя. Будто одного раза было не достаточно, чтобы понять тягость последствий выбора. Бывший уже опекун, как всегда отличился — это его жажда справедливости так работает? Тогда где же в моей чертовой жизни, эта самая справедливость? Разве я не заслуживаю снисхождения? Я наказал ублюдка, своеобразно, конечно, но зато эффективно. Кто знает: сколько таких симпотяжек как я, прошлось по тому же сценарию. Я сделал хорошее одолжение обществу. Ведь смени ублюдок школу, повествование шло ровно той же избитой тропинкой. Шизуне переводит свое внимание на судью. — Вы позволите воспользоваться проектором? Женщина в черной мантии кивает головой и передает небольшой пульт в руки. Из длинной ленты открывается белый экран проектора. — Я хочу обратиться к вам, Саске. — Шизуне начинает щелкать по пульту, и на весь экран появляется фото моей стены над кроватью. — Когда вы написали это? — Это не я, — я пафосно ухмыляюсь. — Это писал химик, когда залез ко мне в дом. Шепот свидетелей и анонимных присяжных усиливается, перерастает в один сплошной непонятный сгусток. Это маленький фрагмент дает мне необычайных сил. Хорошо, что я все-таки не стер эту надпись убогую; вот и весомые доказательство, что я чист и говорю правду. Они же, наверняка и отпечатки сняли с подоконника. Следы должны были остаться. Шизуне коротко угукает под нос, переключает кадр на небольшой видеоролик. На экране проигрывается фрагмент, на нем моя комната, снятая с ракурса стола. Полный разгром, все начисто перевернуто. Сломанная прикроватная тумбочка, от вида которой дрожь прокатывается по пояснице. Полным обзором кадр демонстрирует как два здоровых мужика в форме СК, стоят на моей постели и сдирают светло-желтые обои со стены. Я замираю, на секунду перестаю дышать, суженными от ужаса зрачками наблюдаю как верхний слой отстает и под ним, без просвета, проявляются тысячи черных надписей. — Какого хуя?! — Я не воздерживаюсь, впиваясь пальцами в холодные прутья решетки. — Это не я! Раздается громкий стук молотка. — Экспертом-почерковедом выявлено, что надписи на стенах идентичны вашему почерку взятого из школьных тетрадей, с вероятностью 99 и 9 десятых процента. Это не я, это гребаный мир пытается свести меня с ума и наседать таким дурацким образом. Я не спятил, я этого не писал! — Возможно, — прерывает Шизуне мой внутренний монолог, выключая проектор. — Вы писали это неосознанно. — Она встает в середину зала. В статной позе прослеживается легкая тоска. — Меня пригласили, чтобы проверить на вменяемость подсудимого, и могу сказать с уверенностью, что состояние — в крайне запущенной стадии. Когда Саске находился в камере следственного изолятора, то все эти месяцы он не спал. Царапал ногтями на стенах, раскачивал головой, и ходил по комнате. Ваша честь, я хочу сказать… — Вы пытаетесь доказать, что подсудимый невменяемый? — Громко прерывает сторона защиты, враждебно усмехаясь. — Как удобно, заполучить еще один экземпляр, что сдвинет вас по карьерной лестнице. Но скажите: как быть отцу, что потерял единственного сына, или его невесте? Признать, что мальчишка, который не дружит с головой, просто пришел в дом к чужому человеку и отнял его жизнь? — Нет, — Шизуне хлопает глазами, но на удивление держится спокойно и хладнокровно, словно ожидала этот вопрос. — Не совсем просто… — Психиатр вновь поворачивается ко мне. — Саске, скажите суду, как вас зовут на самом деле? Я был готов ко всему, но, признаться, ни к тому что мне вновь придется раскрывать свой шрам и демонстрировать внутренности. Всю подноготную, но сделать это необходимо. Они уже цапаются, решая куда меня лучше оформить. Я уже ничего не знаю и план мой трещит по швам. Единственное, чего-бы я сейчас хотел — это уйти домой. И чтобы уйти, мне нужно просто рассказать, как было все на самом деле. Я же вроде, поклялся больше не врать и не крутить небылицы. Я глубоко выдыхаю весь воздух из легких. — Меня зовут — Учиха Саске. В зале раздается неутешительное аханье. Все замерли, переглядываясь. Даже папаша химика выпучил свои глаза, прищурившись, поддался вперед рассматривая меня от макушки до пят. — Че? — подскакивает Узумаки со скамьи, тыча в меня указательным пальцем. — Ты Учиха?! Он садиться обратно под суровый взгляд Какаши. Шизуне что-то поясняет дальше, а я настраиваю слух, наблюдая с поганым любопытством, как Сакура тянет Наруто к себе и докапывает расспросами. — Да, короче, мне батя рассказывал… Года два назад было. В столице пацан свою семью завалил, дом поджег, а брата… — Чрезвычайно громкий шепот, внезапно перестает быть слышимым. Блондин сильнее прижимается к однокласснице, говорит на ухо и под шокированные, раскрытые зеленые глаза я понимаю, о каких подробностях он ей докладывает. — Я думаю, комментарии излишни. Мы не будем углубляться в подробности истории той страшной трагедии. Только ответьте суду, — голос Шизуне становится мягче. — Кем вам приходился Итачи Учиха? Меня сейчас просто убьет, сломает. Зубы стучат, я закрываю глаза, прогоняя слабость. — Он — мой старший брат. Я отворачиваюсь, сжимаю губы до белизны, челюсть ходуном ходит, а глаза щипают мерзкие слезы. Я не должен так реагировать! Я проходил это уже сотню раз. И каждый раз как первый, отдается в сердце тупыми, болезненными ударами, прожигая стыдом реберную клетку. Я мог бы рассказать судье, психиатру, опекуну, но, никогда не хотел чтобы об этом позоре узнали мои друзья. Ограждал всеми возможными способами, выстраивал свою новую личность таким образом, чтобы никто не смог догадаться. Позиционировал себя не как жертва, а уверенно лепил маску того, с кем подобное априори произойти не может. И теперь, все, к чему я так долго шел — не имеет смысла. Все так отвратительно, особенно когда приходится вновь ковырять старую рану. — Какаши-сан, вы понимаете, что Саске должен был быть под постоянным наблюдением врачей, и не допускать подобных инцидентов, полагаясь на время? Видно, что особа исполняющая роль прокурора, наседает давлением, ставя опекуна в неловкое положение. Какаши громко сглатывает, мимолетно думая о том, упрекнуть ли меня и спихнуть всю вину, делая ставку, что я — отродье такое, сам пропускал лечение, а ему врал, что посещаю Орочимару. Мой косяк, признаю. — Да, я поступил опрометчиво. — Вы понимаете, что Саске сидит на скамье подсудимых, именно из-за вашей халатности? — Она хмурится, набирает твердость в голосе. Казалось, она обвиняет Какаши, полагаясь только на свои чувства. Сама же была в его шкуре. — Да, вы помогли следствию, позвонив в полицию, доложив о содеянном. Но факта вашей безоговорочной вины — это не отменяет. Какаши сдерживается, эмоции выступают на лице, тонкая венка пульсирует на лбу. Серые глаза наливаются матовой печалью. — Я думал, что таблетки помогут. Следил за тем, чтобы Саске принимал все вовремя. Шизуне хлопает в ладоши, привлекая внимания замершей публики. — А вот о них, мы сейчас и поговорим. Вы можете присесть. — Она небрежно, почти по хамски дергает рукой, словно отмахивается от надоедливой мушки. Кривит густо накрашенные губы и произносит: — Я хочу вызвать для показаний лечащего врача подсудимого. Орочимару-сама, пройдите пожалуйста. Меня забавит как это баба быстро прижала всех, схватила за яйца и диктует то, что по правилам не должна делать. Прикидывает на свои плечи мантию судьи и командует. Даже здоровый, средний лет защитник стоит в замешательстве и с интересом наблюдает как разворачивается ситуация. Он в немом шоке, ведет бровью и заметно восхищен ее харизмой и упорством. А тетка-то не так проста. Подготовилась и все пронюхала. Мое почтение. Только в мою пользу ли этот разворот драматургии? Патлатый сутенер в вечернем, фиолетовом костюме встает за стойку, положив руки на стол. Я предугадываю, что сейчас начнется настоящий баттл из психологических, непонятных терминов. — Орочимару-сама, расскажите суду, кем вы приходитесь подсудимому? — Я его психиатр. — С эротической полу-ухмылкой вещает Орочимару, бросая косые, плотоядные взгляды в мою сторону. Мороз прокатывается по костям, пробегая под тесной робой. Шизуне занимает главенствующую позу, став лицом к присяжным заседателям. — Судебно-химические и химико-токсикологические исследования показали, что на момент преступления в крови подсудимого обнаружено огромное количество психотропных нейролептиков и весомая доза алкоголя. Итак, — Шизуне вновь поворачивается к довольному собой господину мудаку. — Орочимару-сама, не этично говорить о диагнозах своих пациентов, но, на данный момент — это вынужденная мера. Какой диагноз вы поставили подсудимому? Орочимару пожимает плечами, снисходительно, фальшиво поворачиваясь ко мне. Все внутри сжимается до состояния угольного ушка. Ладони потеют, со лба стекает мокрая капелька. — Шизофрения. — У него нет шизофрении! — Нарочито громко процеживает Шизуне, ставя меня в тупик. Ладно, в каком-то смысле я придерживался мысли о своем душевном расстройстве. Но, теперь я вообще не понимаю, что происходит. Легкий, нервный смешок расцветает на губах. Че, правда, нет? Схавал Какаши? Я здоров! — В ходе проведения психиатрической экспертизы на вменяемость, было обнаружено, что подсудимый страдает серьезной и запущенной формой посттравматического стрессового расстройства. Орочимару-сама, вы поставили неправильный диагноз и давали пациенту тяжелые нейролептики вместо психофармакологических препаратов! Вы представляете, как это может повлиять на мозг? — Она провожает патлатого нахальной улыбочкой. — Можете попрощаться со своей лицензией, как и со свободой. — Что вы хотите этим сказать? — Вызывается защитник, расположившись в оборонительной позиции, скрещивая руки на груди. — Это вам, все ясно, расскажите нам, простым обывателям, не имеющим отношения к медицине. — Сработал триггер, что повел за собой неутешительные последствия. — Она кусает кончик большого пальца. — Я думаю, имя Итачи послужило переломным началом, вернув Саске к его травме. В сочетании с неправильными препаратами, болезнь усилилась и начала прогрессировать. Все в зале затихли слушая маленькую, но сильную женщину. Я слабо киваю, соглашаясь с ней, но с небольшим изъяном в повествовании. Все началось немного раньше: со сна, кошмара, которые я давно не видел. Много думал о нем, размышлял, не спал в ту ночь перед началом последней четверти. Потом явился этот мудак в качестве учителя на замену, и все провалилось в гребаную преисподнюю, открутив кассету на самое начало. Лучше бы Шизуне башку мою лечила, толку было бы больше, авось, я б тут сейчас не сидел. Но, погоди, еще не все потеряно. — А как насчет того, что этот мудак надругался надо мной?! — Крикнул я, прерывая гробовую тишину и громкое шевеление мозгов. — Я действительно понял, что ошибался! Я пришел к нему именно за этим! Извиниться, что принимал за другого человека! И что он сделал?! — Ничего. — Громко шепчет Шизуне, медленными шагами подойдя к решетке. — Он ничего с тобой не делал. Из-за огромной дозы принятых препаратов, несовместимых с количеством выпитого алкоголя — ты отключился. Вероятно, перед этим пытался бороться с критичным состоянием, возникали приступы отдышки, шатало, видел галлюцинации. Как не случилось передозировки с летальным исходом — понятия не имею, ангел хранитель помог, не иначе… И я взрываюсь, бью кулаками по жестким прутьям. — Да, че ты чешешь?! Было! — Меня начинает трясти в приступе панике, а голос неконтролируемо скачет. — Было! Могу поминутно расписать — как это было! — В заключение судебно-медицинской экспертизы не выявлено признаков повреждений, генетического материала и изменения тканей в области половых органов, разрывов, говорящих о том, что половой акт состоялся. Я отшатываюсь, ударяясь затылком о стену. Истеричный вой отскакивает от стен, проходится эхом по помещению, сменяясь громким смехом. Какой, блять, хорошо заготовленный бред! В это только дурак поверит! Я был в сознании, чувствовал все и понимал. Она специально подстраивает все, делая из меня поехавшего? — Да мы с ним неоднократно сосались, — потешаюсь я, убирая волосы с глаз. — Он следил за мной! Фотографировал! Лапал! Да, все это подстроено специально было таким образом, чтобы всех запутать! — Почему вы тогда не пошли в полицию? — Да потому что мне никто бы не поверил! — Я смахиваю холодные слезы с щек. Приступ агрессии резко меняется на тревожность. — Я говорил Какаши и он не верил, говорил Наруто и он тоже не верил. Вам говорю сейчас и вы все тоже мне не верите. — Я тяжело вздыхаю, ловя внезапную тишину зала, прокатываю свою первую и последнюю исповедь. — Я много врал в этой жизни, наговаривал и манипулировал. Знаете, я вообще не самый хороший человек. Я пережил вещи, с которыми не хочется жить, с которыми сомкнуть глаз невозможно, потому что они преследуют тебя. Я хотел быть кем-то… — Я всхлипываю, голос саднит. — Кем-то значимым, для кого-то особенным. Для меня любое внимание — равносильно важности за которое я буду бороться. Единственное, чего я больше всего хотел в своей жизни — это быть нормальным. Как все… И какого жить в мире, где ты один, и все считают тебя сумасшедшим? — Вы раскаиваетесь? — Шепчет психиатр. И все навострив уши, ожидают моего последнего слова, за которым последует вердикт. Я много думал об этом: сожалею ли я на самом деле? Страшно ли мне? Дав мне в руки «маховик времени» до какого момента я бы его отмотал, а может и вовсе — не трогал? Я не злодей, но и героем тут не пахнет. Признать, что ты сожалеешь — равносильно лицемерию. Да, некоторые проблемки с башкой у меня имеются, но, я точно не стал бы отказываться от своих убеждений. — Нет. Я не сочиняю и не ищу в лицах понимания. Если ты один был изначально — то и иди один до конца. Моя ошибка состояла лишь в то, что я доверился не тем людям. Что как таковых необходимых доказательств так и не нашел. Все, что происходило — лишь моя история, что будет донимать меня, но и сказать — значит вырыть себе могилу. Поэтому, я держал рот на замке, зная, что именно такой исход меня и ожидает. Как трогательно: жертва стала охотником. А может, всегда им и была. Они что-то там еще говорят, вызывают, кто-то плачет. А мне уже все равно, или, было изначально. Через какое-то время, присяжные заседатели удаляется в совещательную комнату для вынесения вердикта. А мне плевать. Никаких эмоций и трепетного волнения. Я присаживаюсь на холодную скамью и широко улыбаюсь, не в силах обуздать собственную гримасу. Сердце бьется спокойно, под ровный бат равнодушия. Никто не окликает, только смотрят, разглядывают как зверушку в зоопарке. Я чувствую взгляды всей кожей, но не смотрю в ответ. Брат выглядел таким же потерянным на своем слушанье, и теперь, я понимаю почему. Присяжные возвращаются так же быстро как вышли. Часов тут нет, и я полагаю, что мнение было единогласным. За всех выступает низкая дама в толстых очках, держа перед собой листок бумаги. Я поднимаю голову. Вот и началось. — Доказано ли, что деяние совершил подсудимый в причинении смерти? Да, доказано. Доказано ли, что подсудимый совершил преступление в состоянии невменяемости? Да, доказано. Доказано ли, что подсудимый осознавал фактический характер преступления? Нет, не доказано. Как это? Не доказано? Значит… Женщина преклонного возраста снимает очки, продолжая: — Принимая во внимание тяжесть деяния и высокую степень общественной опасности, коллегия присяжных считает необходимым назначить принудительное лечение в специализированном психическом стационаре. Че? Значит… — Хатаке Саске, — громко произносит судья. — Вы освобождаетесь от уголовной ответственности, с применением принудительных мер медицинского вмешательства с неограниченным сроком. Раздается оглушительный стук молотка, и вместе с ним обрывается моя последняя надежда.

***

После суда все медленно расходятся. Здоровый охранник застегивает за спиной наручники, берет под локоть и ведет в маленькую комнату, где из мебели только деревянный стол и два стула. Освобождает запястья и молча выходит, приоткрывая двери впуская опекуна и одноклассника. Я догадываюсь, что Какаши выпросил у судьи маленькое свиданце, логично, но Наруто здесь каким боком? Не сказать, что я не рад, но и особого энтузиазма говорить с ним — не имею. Впрочем, все вновь решается за меня и блондин, присаживается напротив, пока Какаши стоит у стены, скрещивая руки на груди, поверхностно смотрит. — Привет, придурок. Сил на любезность не осталось, суд сильно меня вымотал, в глазах троиться опустошение. — Я даже не знаю, что сказать… У меня в голове не укладывается, — Наруто вздергивает брови, глубоко выдыхая, словно ограждая себя от набирающего обороты шока. — Ты — Учиха… Я просто… — Он запинается, теряется в словах. — Если бы ты сказал мне… Не может подобрать нужное высказывание, путается и медленно погружается в сожаление, коих мне больше всего не хотелось бы видеть именно от Наруто. — Эй, — Я широко улыбаюсь, так сильно, что скулы сводит. — Че ты, экзамены-то сдал, или на второй год оставили? Я отшучиваюсь, потому что не желаю идти по серьезной дорожке. Не хочу представлять что бы было, расскажи я Наруто обо всем. Быть может все решилось иначе. В любом случае — думать об этом сейчас просто бессмысленно. Мне уже статью впаяли, хоть и косвенную. Наруто замолкает, понимает к чему я клоню. В кой-то веки! Балбес. — Да, — он протирает светлую макушку. — На тройбаны правда, но сдал. Меня берет тихая гордость и успокоение, я счастлив, что он взял себя в руки, а не пустил все на самотек. Признаться, я приятно удивлен. — Батя хотел учебу оплатить в столице, а я отказался. В наш местный колледж поступил. Ну, в этот, ты помнишь, за углом того ларька, где нам пивас продавали. Прикрыв ладонью рот я смеюсь, не из-за ребячьих воспоминаний о том, как мы — две малолетки шестнадцати лет, час упрашивали продавщицу продать нам пиво, сетуя на то, что паспорта дома забыли. Ага, как же. Она же не дура, правда? Впрочем, все равно продала, устав от нескончаемого нытья, которое продолжалось бы до самого рассвета. Я даже повод не помню какой был, а может его и не было и нам просто хотелось почувствовать себя взрослыми. Наруто не смотрит на меня как на убийцу, не сторонится и ни опасается. Смотрит проникновенно своими большими и синими глазами. Улыбается искренне, так, что я не могу ни подхватить — копируя выражение. Это, наверное, именно те чувства, что мне были необходимы. — На кого учишься? Слезы наворачиваются на глаза, но я быстро промаргиваюсь. Я бы лучше дальше пиво за гаражами с ним пил, а не сидел в тюремном одеянии, зная, что следующая наша встреча состояться еще очень не скоро. — На психолога. Меня одолевает кратковременный, искренний смех. Какая, сука, ироничная шутка, которую я не могу упустить, остроумно приправив: — Меня вылечишь? Улыбка на лице друга меняется выдержкой, мрачной грустью и тем пониманием, которого достаточно без слов. — Конечно, чувак… В голову лезут воспоминания о той ночи. Летний запах сирени кружил голову своим ярким, насыщенным запахом. Ночной, теплый ветер задувал под ворот старой куртки. Зеленая, местами проржавевшая крыша гаража на отшибе, продавливалась и при каждой движении тела — издавая скрипучий треск металла. Дешевое пиво было отвратительным на вкус, как и его токсичного цвета этикетка. Пылающие звезды, сливались в калейдоскоп орнаментов, россыпью камней украшая ночное небо. Наруто молчал, что было крайне редко с его стороны. Многозначительно думал, потягивая алкоголь из зеленой стекляшки. Я тоже думал. О своем. О прошлом. В тот день, именно тогда, я хотел ему признаться. Рассказать все и поделится переживаниями. Я хотел, но так и не смог спугнуть приятную атмосферу громкими словами. Мы сидели на том гараже полночи, болтали, смеялись и спорили. Под конец выпитого, бутылки полетела в стену, разбиваясь зеленом стеклом, разнося шум по округе. Кто-то из дома напротив крикнул, что вызовет ментов, и мы разбежались по своим домам. Когда мы вернулись через несколько дней, тот гараж уже снесли. Такое время веселое было. Как будто и не мы жили… Какаши, подходит ближе, хлопая Узумаки по плечу. — Ладно, Наруто, тебе пора. Время ограниченно, или Какаши, поняв, что диалог сулит слезным расставанием, решает вписать свою лепту. Наруто слушается беспрекословно, встает с шаткого на вид стула. Я встаю тоже и вместо дозволенного, мужского рукопожатия, подхожу ближе обнимая блондина так крепко, что невольно носом цепляю дорогой одеколон, что исходит от белоснежного воротничка рубашки. Это первый раз, когда я позволил ему к себе прикоснуться. — До встречи, братан, — печалено произносит Узумаки, хлопая по спине. — Что бы то ни было, знай, что ты навсегда останешься моим лучшим другом. Дыхание сжато перехватывает оглушительными, теплыми словами, что я так мечтал услышать именно от него. И Наруто, сам того не ведая, дарит на прощание мне самый дорогой подарок, который не стоит никаких денег. Я пытаюсь держатся, выглядеть стойко, провожая взглядом, несколько секунд задерживаясь на стальной двери. Роняю обреченный вздох и сажусь обратно. Какаши оглядывается через плечо, рассматривает углы. Достает с кармана пачку сигарет и коробок спичек. Ах, ты подхалим! Но я рад такому подгону. Хатаке получит по шее если нас спалят, но, думаю его это не особо волнует, принципе, как и меня. Он протягивает мне сигарету и чиркает спичкой, подкуривая. Я затягиваюсь горьким дымом, от которого успел прилично отвыкнуть. Вкус сигареты как тот самый, как первый, мягкий, насыщенный и терпкий. Рецепторы обостряются, благодарят смазанной щекоткой, что проходит по рукам. Между нами проскакивает пауза наслаждения моментом. Хочу воспользоваться случаем и признаться, что синий цвет пиджака, ему совершенно не идет. Но, не успеваю. — Как ты? — Спрашивает опекун, перебирая пальцами по столу. Вопрос чисто формальный, видит же, что паршиво, впрочем, я даю остаткам чувств ровный контроль, действуя по изношенной тактике. — Зачем Сакура пришла на заседание? Какаши молчит, коротко пожимая плечами, срывая глубокую затяжку. — Напросилась. Видеть тебя хотела. Я улыбаюсь через силу, не упуская такой сахарный момент. — Че, вдул ей? Какаши убирает глаза в сторону. Я наизусть заучил его обескураженность, раздражение неуместными подколками и сдержанным недовольством. Это мог быть один из них, но в серых, матовых глазах отчаянно бьется смешанный блеск и легкое, прикрытое смущение. У меня челюсть отвисает от прямой догадки. — Да, ну, на! Гонишь! — Я не скрываю радости, что лезет из-за всех щелей и трясет стол под моими руками. Хатаке выдыхает, решая не играть на моем любопытстве. — Мы, вроде как, встречаемся… — Вот уж неожиданный поворот событий, значит, этот герой любовник, все-таки затащил одноклассницу в свою обитель греховных сюжетов и продавленного дивана. Я приятно удивлен, если не сказать шокирован. Естественно, я сыграл немаловажную роль в их романе. Сблизились голубки, пока мне дело шили. Ладно, ладно, должен будешь. — Сакура поступила на медицинский, как и хотела. Но уезжать не стала. Живет в общежитии и… — И че, как она? Горяченькая? Я резко умолкаю, вкушая просто убийственный взгляд, заставляющий холодок бродить под тесной робой. Он никогда прежде так на меня не смотрел, так проникновенно и опасно. Серые глаза вгрызаются в душу, губы поджимаются в тугую полоску. Шутки в сторону, хоть у меня подколок за спиной вагон и маленькая тележка. Пора перейти к основному вопросу. Как и было сказано ранее, да и я сам мог наблюдать на видео фрагменте, следственный комитет наглухо обчистил всю мою комнату, значит, до главного они не добрались. Я не могу сказать прямо, как и тонко намекнуть. Глотаю слова, не зная как подступиться. Волнение нарастает, а пальцы сжимают фильтр бедной сигареты. — Там… за тумбочкой… — Я нашел это. — Сопит опекун носом, глубоко затягиваясь. Кивает головой, выдыхая дым в сторону. — Себе оставил. Думал, ты захочешь сам все объяснить. Я усмехаюсь, оттягивая нижнюю губу. Он, наверно зол, что я был не предельно откровенным и хранил свои секретики. Какаши это никак не касается, не его дело, но ведь просто так опекун не отстанет? Я решаю промолчать. — Я знаю, что это такое, Саске… Скажи только одно, только честно. — Какаши облокачивается на стол, переходит на хриплый шепот, словно нас могут подслушивать. — Он у тебя появился до… — Он вздёргивает левую бровь. — Или после? Я задерживаю смех, что ползет из преисподней, рвется из прогнившего сердца и застревает в гортани. Не могу сказать прямо, а отшутиться было бы еще хуже, обнаженной правды. Он уже знает, итак все понял. Я отшатываюсь на стуле, внезапно вспоминая наш диалог в машине. — А ты простишь меня? Он задыхается, приоткрывая рот. — Господи, боже… Я смотрю проникновенно, стараясь запечатлеть все, что проскальзывает на впалом и вытянутом лице. Ловлю густое разочарование с примесью отчуждения и оглушающего ужаса, что выражается в дрожащих пальцам, что сжимают сигарету. Он — верит, даже если мне не обязательно вдаваться в подробности. Я даже не могу представить — какого это. Что происходит внутри. Черный цвет закрашивает все связанные между нами воспоминания, что в один момент превращаются в пепел всех взятых скуренных нами на брудершафт сигарет. — Я подвел тебя, — тонкая прослойка тоски скапливается в уголках глаз. — Прости… — Нет, — глубоко выдыхает Какаши, собравшись с мыслями. — Это ты меня прости. Если бы не я, ты бы не оказался здесь. Я думал, что могу помочь, вытащить тебя из кошмара, все исправить, вложить росток новой жизни. — Серые глаза блестят от слез, краснят ниточками капилляров. — Если бы я пригляделся, попытался понять, то… — Не обвиняй себя, то, что произошло — целиком и полностью моя вина. — Я киваю, сорвав затяжку. — Я всегда таким был, и наверно, таким и останусь. Ты — отличный родитель и будешь прекрасным отцом. Только курить своим детям не разрешай, ладно? — Выкуренная до фильтра сигарета тушится об стол, оставляя черное пятнышко. — Извини, что лгал тебе. Просто… Так было нужно. Щелкает замок и в кабинет, входит охранник, намекая, что аудиенция окончена. — Мне пора… — Я сдерживаюсь, держусь на последнем издыхании. Прошу еще одну секунду и не знаю, на что ее потрачу. Какаши встает со скрипучего стула, подходит ко мне вплотную. По впалым щекам стекают дорожки горячих слез, обрываясь на подбородке. — Я не сержусь, — улыбается опекун, облизывая пересохшие губы. — Я люблю тебя, Саске. И вся моя хладнокровность тает на глазах, расправляет крылья доверия. Одним быстрым рывком я захватываю Какаши в тугие объятья, вложив всю благодарность, что испытывал за время проведенное с ним. Я потерял близких, но обрел по-настоящему родного человека. Жаль, что понял я это — слишком поздно. — Я тоже тебя люблю, папа… Горячие всхлипы лезут с нутра, горячие слезы остаются на синем пиджаке, что так не идет моему отцу. Но я не могу сказать ему об этом, сжимаю сильнее, словно хочу показать как он дорог мне. Сказать спасибо за то, что был со мной все это трудное время. Не отказался, даже после того как обо всем узнал. — Мне будет тебя не хватать, — шепчу я ломанным, хриплым голосом, отпуская. — Я буду тебя ждать, — Тяжело дышит Какаши. — Напишу апелляцию, найду человека… Все это — пустое и не такое важное. Лучше пусть забудет обо всем, живет своей жизнью, работает учителем, и, наконец, съездит в отпуск на море. Как мы, когда-то вместе и хотели…

***

Болезненными уколами меня никто не колол, как и не убаюкивал всю дорогу. В крошечное, решетчатое окошко я разглядывал небо под бесконечные потоки звезд, ненароком вспоминая свой день рождение в старой проржавевшей от времени тачке. — Что бы ты хотел на день рождение? — спросил меня Какаши, прихлебывая горячим чаем. Перед глазами встает наша уютная, потрёпанная временем кухонька. Облезлые местами обои, ржавчина на уголках плиты, протоптанные паласы с торчащими ниточками. Запах свежезаваренного кофе и вчерашней, разогретой в микроволновке булки с джемом. Яркие лучи, что гоняют вприпрыжку на скатерти стола. Мое молчание затягивается. Тогда, я не мог дать полноценного ответа, потому что раньше, меня никто всерьез не спрашивал об этом. Вся жизнь казалась этапом, тем, с чем я мирился и сглатывал недовольство пыльной обстановки. А теперь, когда стальная лавочка холодит спину на пути к неизбежному, я наконец, понял, свое желание. Я хотел бы остаться там навсегда… В той квартире, где мне больше нет места. Время пролетает незаметно, и с первыми розовыми лучами металлическая коробка фургона подъезжает к месту. Охранник просыпается, трет уставшую морду и крепко застегивает за моей спиной наручники. Едва передвигаю ногами, зрение расфокусировано рассветом. Я впиваюсь в воздух, алчно поглощая ночную сырость, грязных, протоптанных листьев и мокрого асфальта. Здоровый мужик в форме заводит внутрь, держит под локоть и быстро о чем-то разговаривает с заведующей. Тащит меня за собой на лифт, нажимает большим пальцем на третью кнопку без номера. Широкие, массивные двери открываются, и я встречаю знакомую красноволосую девицу, с серебристым бейджиком и немым шоком в карих глазах. Она суетиться, подбирает слова и огладывает досье. Сверяется и мычит под нос, поправляя очки. Охранник останавливается у дверей камеры и отстегивает давящие запястья браслеты. Прощается и уходит, оставляя меня одного с этой дамочкой, что дрожащими пальцами дергает ручку на себя, пропуская вперед. Отлично. Как я себе и представлял. Почти номер в трехзвездочном отеле, разве что, без спа процедур и массажа с тайками. Своя кровать, открытая тумба. Все белое и стерильное настолько, что пахнет едкой хлоркой. Непривычный цвет режет глаза; даже решетки на окнах выкрашены в тон. Могу признаться, здесь куда симпатичнее, моего предыдущего заключения. Все прекрасно, кроме необходимого соседства. — Вам нужно переодеться, — шепчет она высоким голосом, что отдаленно напоминает мышиный писк. На правой кровати стоит стопка белья, состоящая из футболки, бридж и боксеров. Прекрасно, буду сливаться со стенами, но выбор гардероба не велик. Я подчиняюсь, словно у меня есть выбор. Быстро переодеваюсь перед Карин, что обхаживает мое обнаженное тело горящими глазами. Наслаждайся. Не жалко. На лице проскальзывает бурый румянец, тонкие коленки в прозрачных капронках, заметно подрагивают. Я отдаю ей свою одежду и отворачиваюсь, без пафосной речи и вопросов, что должны волновать, но, отчего-то не волнуют. — Если что понадобиться, вы всегда можете ко мне обратиться. — Я помню. — Коротко бросаю я, рассматривая свой новый вид из окна. — Спасибо. — У нас сейчас завтрак, если вы хотите… — Она запинается, качает головой, понимая, что вести со мной разговоры — бессмысленно. Медсестра уходит, закрыв за собой дверь. Лицо пропитывает ядовитый оскал, странный, глухой смех рвется наружу, но останавливается в животе. Конечности немеют, а слезы застывают хрусталем в уголке глаз. Этого я хотел? Ради этого я так старался? Маленькая комната в психиатрической лечебнице — мой предел? Все становится таким бессмысленным. И отрицание, что так выручало, проситься на свободу. Двери камеры совсем тихо приоткрываются, звуки шагов отрезвляют жесткой пощечиной. Внутренности замирают, сердечный мотор набирает обороты оглушительным волнением, что я моментально проглатываю по старой привычке. Молчание затягивается, переплетается вместе с моим существом, отравляя все безутешное безумие вокруг. Он стоит совсем рядом. Смотрит на меня глубокими глазами в недоверии. — Здравствуй, Саске. Мне даже не нужно оборачиваться на голос, чтобы понять кому он принадлежит.

«Как остается то, что стереть не в силах ни время ни старость. Как хорошее кино, к которому и возвращаться в радость. Для зрителей — это всего лишь вечный блокбастер с тупейшим концом, Но как же прикольно все начиналось…»