Сталкер.

«Ни один человек не может долго быть двуликим: иметь одно лицо для себя, а другое — для остальных.

В конце концов он сам перестанет понимать, какое из них подлинное…»

Изогнутая, натянутая духота заполняет маленькое пространство. Первые золотистые лучи касаются кожи, играючи гладят по щекам и заползают под края белой футболки. Я держу дыхание под ровным контролем, нацепив маску показного равнодушия. Ощущение внутри вязкое, поганое, ни с чем не сравнимое. На пластине языка рождает мерзкий привкус, как после слишком сладкого чая. Я просмотрел тысячи вариантов, но, признаться, не был готов к такой подлой, нарочито злой шутке самой матушки судьбы. Гадкая стерва, а ведь когда-то мы были отличными друзьями. Мы еще посмотрим — кто кого нагнет поудобнее. Хотя, я не в том положении, чтобы права качать. Надо будет потом бумаги подписать, обратиться к кому повыше. Выпрашивать на коленках о досрочном переводе. Связи у меня, вроде, рабочие, да, только, кому нахрен сдались просьбы больного человека? Я пошевелится не могу, стою ровной фигурой в немом ожидании. Пялюсь на единственный вид из окна, что будет со мной хрен знает сколько лет. Не хочу загадывать, как и ставить черточки над койкой. Губы сушит, а пальцы медленно начинает покалывать от нервозности. Он стоит тоже, совсем рядом, так, что я боковым зрением краду знакомые очертания. Телесный запах, что ударяет по мозгам. Становится еще хуже, впрочем, он ничего не говорит, делает вид, что любуется рассветом. Приоткрывает губы в сладком предвкушении, ожидая, когда же я заговорю. Облизывает подсохшую корочку, со звуком размыкая рот. Он думает — я на шею кинусь? Или молить буду, простить меня? Стану спихивать все на господ в погонах, что заставили заточить его сюда? Обвиню других и буду выгораживать свою шкуру? Я не стану так низко поступать. Как и не раскрою свои объятья, позволив распять. Я бы и сейчас списал все на свою бедную головушку. С удовольствием отыграл очередную буффонаду и ныл внутри черепа, убеждая себя, что мне просто кажется. Воображение дошло до точки кипения — подорвав все к чертовой матери. — Ты так вырос, Саске, — с глубоким придыханием, шепчет он. — Мы почти одного роста. Голос заставляет вздрогнуть, пробежать холодом по венам и затаиться в скачущем сердце. Лучше б я действительно ебанулся и проиграл весь образ в голове. Но, к сожалению — он настоящий. Стоит параллельно и медленно наклоняет голову, желая отведать моего внимания. Я ухмыляюсь, хочу отшутиться, ответить колкое: «таким я тебе не нравлюсь?» но не делаю этого из совестных соображений. Он рассматривает лицо, вглядывается с интересом, не сдерживается в откровении, с пронзительным любопытством крадет каждую, изменившуюся черту. Любуется как ребенок, что вернул свою любимую, пыльную игрушку. Становится неловко, глаза пришиваются к объектам на улице, стараясь сбросить с себя этот пожирающий взгляд. Шумно сглатываю, не в силах пошевелится, прибитый ржавыми гвоздями к полу. — Глупо спрашивать, почему ты здесь. — Он пожимает плечами, сутулится. Большие глаза с характерным блеском, в поисках подходящих слов, дергаются по силуэту. Мне невероятно льстит, что он нервничает, а с другой невыносимо отвращает. — Я… — Хихикает от волнения, всего секунду, поправляет кисточку длинного хвоста, быстро меняясь в лице. — Я хочу начать диалог, но совершенно не знаю с чего начать. Все так неожиданно, и признаться… — Заткнись. — Резко выдаю я, уставшим голосом, пропитанным пепельной злобой. — Просто заткнись. Прошло сколько — десять минут, пятнадцать? А он уже начал меня раздражать. Эта глупая болтовня, только мешает сосредоточиться. Избавиться от давления и расставить все по полочкам, в поисках рационального выхода и подхода к ситуации. Мешает нормально думать и смотреть, как розовые лучи проникают в белоснежные складки облаков. — Ну, перестань, — игривым тоном, выводит он каждое слово. — Я не злюсь… — Пространство заполняется тяжелым, рваным дыханием. — Я очень по тебе скучал, Саске… Кончики пальцев осторожно касаются плеча, ошпаривая меня кипятком. Я отшатываюсь по инерции, прислонившись к холодной стене спиной, наконец, повернувшись. — Не трогай меня! Дыхание замирает где-то в глотке. Сердце набирает обороты, гудит так сильно, что отдается в ушах. Одно маленькое движение, и я рухну на дрожащих коленях. Зрачки расширяются, слезы просятся на глаза. И все сдержанное вываливается наружу при виде собственного брата. Захудалая реакция выдает болезненность, обивает порожки и стучится в грудную клетку. Дыхание затрудняется, перехватывает и сбоит от вида змеиного рубца зажившей плоти, что обхватывает всю правую руку. Глубокий ожог вьется от кончиков пальцев, хватает за кисть, заползая под рукав белой футболки. Поднимается на шею и заканчивается на впалой щеке, отбрасывая игольчатые паутинки. Ему становится неловко, когда я начинаю откровенно пялится; Итачи перекрывает ожоговый шрам, левой рукой потянув за рукав футболки. Пытается избежать рассмотрения, будто не хочет показаться уродом передо мной. Он совсем не изменился, тот же виноватый взгляд, те же длинные по поясницу волосы. Осунулся за два года, высох и стал еще бледнее, почти сливаясь со стенами. Под глазами залегли черные круги усталости, скулы и подбородок приобрели бритвенную остроту. Дотронься и обязательно поранишься. Разглядывая безобразный ожог, я невольно вспоминаю о той ночи. Одно его существование на этой грешной земле, закладывает паразитом эту мерзкую мысль в голову. Не дает спать и нормально думать. Итачи — как живое напоминание, что еще не конец. Он — больше не этап, он — тихое, преследующее меня проклятье. — Это ты виноват… — Я смотрю прямо в глаза, не закрываясь локтем как раньше в постели, не прячусь стыдливо, а проникаю в самую душу наточенными когтями. Устраиваюсь червем и смакую в сласть. — Ты виноват абсолютно во всем! Меня колотит от ярости, что подступает к горлу и велит убить его прямо сейчас. Не оставить живого места, выдавить стон сожаления на этом бесстрастном лице. — Почему ты никогда не говорил, что тебе плохо? — Шепчет он, убирая прямой взгляд от дискомфорта. Черные глаза наливаются водяным блеском, а голос заметно саднит. — Я бы все понял, мы бы расстались. Отличная защита! Готовился, да? Как и раньше, Итачи — преследует задатки хорошего манипулятора, распускает речи, делая из меня виноватого! О, нет. Больше это не сработает! Я отвергаю, но смотрю в глаза своему ужасу, что холодит кожу. Скомканное молчание затягивается, а сокрушительная злоба вылезает из недр, набирает обороты. Руки трясутся от напускного сочувствия, которое мне по одному месту. — Да потому что мне нравилось! — Кричу я так громко, что прозрачные волоски проходят ледяными мурашками по рукам. Совершенно не думаю, что санитары услышав мои крики, ворвутся и упекут меня в одиночку, под тисками плотных ремней на рубашке. Пусть. Мне все равно. — Все, что мы делали, черт возьми, нравилось! Я ненавидел себя… Ненавидел настолько, что хотел вышибить себе мозги! Картинки играют в голове раздражающими воспоминаниями, на языке отчетливо прослеживается тот самый горький привкус. В груди жмет карабинами, непонятно отчего: от моей не выветренной годами, детской непосредственности, что граничит с истерикой, или от его взгляда наполненного тоской и разочарованием. Жалко, да? Я разрушил твою иллюзию, и представления, которыми ты жадно питался, вкушая мои стоны? А было весьма правдоподобно, скажи! Ты ведь поверил, что я действительно изъявлял желание, чувствовать их всю жизнь. Внутри гогочет, трясется, состояние толкает в безумие. На лицо опускается дерзкий оскал, и мой ярко выраженный гнев переходит в тихое, надменное хихиканье. — Ты ничего не знаешь. Плечи поджимаются, голова брата медленно покачивается, опускается в пол. Он закусывает нижнюю губу, ведя внутреннюю борьбу, сохраняя стойкость, держа эмоции под контролем. Делает одолжение — не показывая, как мучительно слышать это от самого любимого человека. Наверняка, он думал обо мне каждый день. Воздыхал, мечтая вновь встретить. Дрочил перед сном, вспоминая наши ночи, наполненные запахом масел и гнилым развратом. — Я все знаю, Саске. Я нагло усмехаясь, отворачиваясь к окну. Опустошение берет вверх, выровняв нить гнева в бесформенное равнодушие. К чему пыжится и орать? Я итак слишком много кричал что-то пытался доказать — дали ли мои слова нужного отклика? Сомнительно. Что я строю тут из себя: на жалость давлю, или прощение вымаливаю громкими речами? Возможно. Да только, есть ли смысл? — Нихрена ты не знаешь… Ветер разгоняет листья за толстым слоем стекла. Крутит воронки, разносит теплые лучи, погружая меня в красочные воспоминания. Легкие настырно просят табака; инстинктивно дышу чаще, пытаясь носом отыскать приятную нотку зависимости. Я всегда хотел курить, когда мысли касались Итачи. Когда видел во сне, просыпался и тянулся к запретному, крал у Какаши сигареты и в тихую дымил в форточку, выкуривая по пять штук за раз. Хватался за пачку, когда слышал отрывок в песне, что кидал в ассоциативный ряд. И исключений не было. Всегда, как только в голове мелькал знакомый образ — меж моих пальцев оказывалась сигарета. Она и сейчас была бы кстати… — Раз так, тогда расскажи мне, — доносится позади угрюмый шепот с меланхоличным вздохом. — Расскажи мне всю правду. Итачи не требует, но произносит с долей мольбы в голоса, умоляя об откровении. Повторяет знакомые слова, в обмен на мою пресловутую ухмылку. Меня просили об этом тысячи тысяч психологов, психиатров, через которых я прошел как под конвейер. Штабелем, рассказывая одну и ту же жалостливую историю. Все как под копирку, слово в слово, с точными абзацами как по учебнику. Всё пройдет гладко, если у тебя есть хорошенький, заготовленный сценарий с заранее прописанными диалогами. Все они, слышали одну и ту же историю и никто, никогда не смел усомниться в ее подлинности. Даже Орочимару, у которого я плакался на сеансе и с которым не был предельно откровенным — не задавал лишних вопросов. Вероятно, я не посещал мозгоправов именно по этой причине. До сегодняшнего дня, правдивую историю не слышал никто. Я запечатал свое сердце и готов, впервые открыть его самому главному своему врагу. Мне не нужно долго сопоставлять даты, раздумывать — когда же все началось, и где та самая точка невозврата. Все произошло утром. В тот туманный сентябрь, с ночи без сна и покоя.

***

Я думал… Много думал. Ворочался в своей постели, в комнате, пропахшей потом, духотой и спермой. Размышлял, уткнувшись носом в подушку, чувствуя запах волос и шампуня с запахом кедра. “— Ты будешь со мной всю жизнь? — спросил он меня перед тем, как уйти.” В ту ночь у нас ничего не было, вернее, моих слов было достаточно, чтобы не прибегать к похоти, остановившись на поцелуях. Но запах отчетливо сидел в комнате, пропитал стены, проник в маленькие уголки и прятался в синих простынях. Тогда, я солгал впервые, мучаясь от выбора, перед которым меня условно поставили. Я не мог сказать — нет, потому что боялся, что Итачи больше не придет в мою комнату. Как бы я не отрицал, как бы не было мерзко и гадко, я хотел этого. Каждый день хотел быть под властью нежных рук, что задают приятные моему телу спазмы. Это похоже на яму, с которой ты хочешь выбраться, но признаешься, что почва мягкая и удобная как колыбель. Я не мог открыто говорить. Не получалось даже намекнуть. Мой язык каким-то магическим образом выдавал совершенно обратные вещи. Я искал малейшей помощи: рассказал родителям попытке все исправить, но мои слова обернулись безразличием. Я был бы не против, если бы отец вывел брата на серьезный разговор, пригрозил, чтобы он не смел подходить ко мне. Все осталось бы на своих законных местах, мы были бы той же семьей, что имеет свои старые и зарытые тайны. Только вот, никакого разговора так и не состоялось. Прошло полгода, а ничего так и не изменилось. Они разговаривали как прежде, в той же поверхностной манере и отчуждении. В доме все накалилось, родилось густое недоверие, но устоявшуюся годами привычку, никто не собирался менять. Мне нужен был выход, маленький вариант, чуточку надежды. Я чувствовал себя слабым и между с этим, кричал так громко, что было слышно из черепной коробки. Внутри, что-то нарастало болезненной опухолью, пульсировало и просилось желчной тошнотой наружу. Я не знал что это, но четко понимал, что что-то нехорошее… — Папа… — Я начал первый, выбрав идеальный момент. Встал с кровати в шесть утра и сидел на кухне с час, дожидаясь отца. Холод пробирал, а босые ноги замерзли от кафеля. — Отправь меня в интернат. — И речи быть не может, — хмуриться он, громко хлебая кофе с маленькой чашечки с позолоченными краями, держа двумя пальцами. — Что люди скажут? А мои голоса? — Ты уже депутат, — я роняю обреченный вздох, что разносится по кухне. — Никто не узнает и… Это до восемнадцати лет. — Закрыли тему. Это не обсуждается. Отец одними глазами, поняв, что я собираюсь перейти в крайность, велит не открывать рот, дабы не портить ему с утра настроение. Я не стал спорить, понимая, что последнее слово всегда стоит за отцом. Хотел попытаться надавить, затронуть больное место, применить хитрость — да только смысла нет. Я мог бы повторно пройтись по брату, вновь разворошить старую тему, коснуться и придавить. Грозное выражение Фугаку и ожесточающая черная аура ставит меня на место. Он не собирается говорить об этом. Прекрасно знает, что за полгода ничего не прекратилось, и Итачи все так же, захаживает ко мне по ночам. Его равнодушие отчетливо проявлялось, а грязные секреты — волновали меньше всего. Статус — был нерушимым, каменным, сохраненный годами династии, что обрывается на обоих сыновьях. Как нелепо, стараться держаться за то, что уже не имеет важности. — О чем говорите? — Спрашивает брат, зайдя на кухню в момент, когда папа встает с нагретого места и ставит чашечку в раковину. Я полагаю, что кофе он не допил, не желая вести диалоги или просто видеть нас с братом вместе. Вся эта ситуация, что так или иначе существует, отражается в его лице сухим пренебрежением. Мириться он не собирается, как и принимать участие в решении. Я чувствую легкую трещину, что медленно, с противным скрежетом ползет вдоль груди. — Тебя не касается. — Отзывается Фугаку суровым тоном, поправляя синий пиджак с эмблемой. Отец молча выходит: не прощается и не желает удачного дня. Мы — как бесформенные тени, оставленные пятном позора на великой династии. Будто тебя выкинули из привычного мира и окунули в помои, которые никогда не стереть. — Все в порядке? — Интересуется брат, наклоняя голову. Он выглядит счастливым, хоть и не показывает этого. В уголках губ трепетно залегла улыбка, а черные глаза блестят радостью. Прошлая ночь неимоверно взбодрила его моим лживым признанием, расцвели ростки надежды. Брат думает, что мы будем вместе, а я думаю, как я одинок. Я не люблю оставаться с ним наедине, не хочу быть участником постановки на малых ролях. Итачи вновь делает вид, что между нами ничего нет. Я не знаю зачем — выставить меня ненормальным, или попытка отбелить себя и свою непричастность. Проблема в том, что я бы никогда не попросил о подобном, не стал звать и сам не приходил в его комнату. Это не моя вина, но я чувствую как мое непринужденное участие — разрушает всю мою жизнь. Все становится тусклым и потерянным, ускользает из рук и ломает голос. — Выглядишь не важно, ты не заболел? Итачи подходит ближе, кладет теплую ладонь на горячий лоб. Я не чувствую себя плохо физически, но ощущаю как в моих мозгах копошатся черви. Пожирают все и оставляют только механические действия. Я не могу отстраниться, попросить убрать руку, что слишком долго трогает мой вспотевший лоб. Впрочем, он не делает больше ничего. Смотрит, поджимает губы и пытается прочитать мои мысли. Вновь претворяется братом и отходит. Кухня пронизана мертвой паузой, черными глазами, что исследуют эмоции на моем лице. Он ведь не идиот, и догадывается, что что-то не так… — Последнее время, ты кажешься грустным. — Шепчет старший брат. — Я волнуюсь. — Итачи сгибает колени, стоя со мной на одном уровне. Маленький, психологический маневр, тупая демонстрация к расположению доверия. — Если хочешь поговорить… — Нет, — я широко улыбаюсь, обнажив ряд зубов. — Все в порядке. Просто проблемы на учебе. Почему я не могу сказать правду? Он ведь тут, передо мной, в такой подходящей обстановке утренней кухни, что нарушается тихим кипением чайника. За окном темный, приглушенный туман с мягким отливом синего цвета. Холод ползет по голым ногам, вздымаются прозрачные волоски на руках. Мои губы слегка подрагивают от волнения. Вот момент. Просто идеальный. Скажи, попроси, чтобы все прекратилось. Признайся, что тебе неприятно, хоть и приятно на самом деле. Попроси больше не заходить в комнату, оставить все как есть. Быть обычными братьями и оставить все позади. Это ведь — ребячество, так? Ничего серьезного… Пока что… Если я попрошу, Итачи просто рассмеется мне в лицо. Или еще хуже — действительно уйдет. — Если хочешь — я могу помочь с заданиями. Мне становиться не по себе. Я чувствую, как его требовательные глаза проникают в самую душу. От чего-то боюсь, что правда всплывет наружу. — Все отлично. Я справлюсь. Я не хочу этого на самом деле, но мое тело говорит об обратном. Реагирует даже тогда, когда Итачи просто ко мне прикасается, без намека на флирт, а по-братски, с той заботой, что мне так необходима. Я чувствую себя опустошенным. Впервые провожаю брата, стоя у входной двери, смотрю как он собирается. — Тебе не надо выходить? — Спрашивает он обеспокоенно. Я все еще в длинной серой футболке по бедра и боксерах. В ней нет смысла, потому что с начала наших тесных отношений — я сплю голый. — Мне ко второму. Мой голос бесцветный, безвкусный, слабый как у старика. Зубы стучат, глаза щиплет, но я держусь, улыбаюсь через силу, так, что скулы сводит. Выглядит неправдоподобно, однако, брат верит, или просто не обращает внимания. — Хорошо, — Итачи кивает головой, завязывая темно-сиреневый шарф на шее. Подходит ближе и возвышается. Его тело мелко подрагивает, рот приоткрывается с желанием что-то сказать. Между нами пару сантиметров, а в доме никого нет. Он слишком долго смотрит на мои губы, с тем бурлящим огнем в глазах, что я смею наблюдать каждую ночь. Итачи хочет меня поцеловать, но не может разрушить свой выстроенный годами образ. Вместо этого — он ласково хлопает по плечу, даже не подозревая что унижает меня этим жестом еще больше. — Удачи в школе. Итачи уходит оставляя после себя сгусток давящей тишины. Стены укоризненно смотрят, шепчутся моими мыслями и обвиняют во всем меня, смеясь над жалким положением. Брат держит меня на поводке, прекрасно осознавая, что я не сбегу и не сыщу поддержки от близких. Не скажу друзьям, потому что друзей у меня нет. Я — удобная зверушка и выбора у меня нет, кроме как подчиняться и принимать все его недетские игры. Пока, все происходит на низком уровне, но вскоре, правила изменяться. И с каждым пройденным этапом, будет только хуже. Тупая, скомканная боль режет по сердцу, копиться и взрывается оглушительным воем. Я не сдерживаюсь, впервые дав волю слезам и отчаянию. Густые дорожки текут с глаз, мажут пространство. Я не ведаю, что творю, без посторонних мыслей забегая в кабинет отца. Падаю на колени перед титановым сейфом, дрожащими пальцами набирая первую комбинацию чисел, что приходит в голову. «0106» День рождение мамы. С первой попытки широкая дверца издает щелчок, открывая замок. Смахиваю слезы, размазывая по щекам. Дыхание учащается, становится неровным и кривым. В этом маленьком ящике лежат банкноты замотанные резинкой, папки. Одним движением я разбрасываю все содержимое на ковер, пробираясь в дальний угол. Беру взмокшими пальцами металлический револьвер с деревянной ручкой, прислоняя холодным дулом к виску. К черту все… Я так больше не могу! Еще один день я просто не вынесу. Это слишком, слишком невыносимо. Мне так стыдно, так мерзко внутри. Я не могу больше смотреть в глаза людям, родителям и брату. Не хочу существовать или доказывать что-то, как и просить о помощи. Пустое. Я пытался. Правда пытался все уладить, но ничего у меня не получается! Единственный шаг — это прекратить все, одним выстрелом. Покончить со всем раз и навсегда. Большим пальцем опускаю предохранитель, прижимаясь к стене спиной. Со лба стекает маленькая, холодная капелька пота. Нельзя думать в такие моменты, иначе сработает инстинкт самосохранения. Передумаешь, а после будешь еще отвратительней себя чувствовать, играя в недосамоубийцу. Но ведь я не хочу… Не хочу умирать на самом деле. — Давай же! — шепчу я в пустое пространство. — Сделай это слабак! Не хочу… Но крепко сжимаю челюсть, задерживаю дыхание, жмурю до боли глаза и нажимаю на курок, что издает слабый щелчок пустой каморы. Комната заполняется тяжелым дыханием, ожесточенным ужасом и сожалением. Я даже застрелиться нормально не могу! Гневаюсь на самого себя, с раздражением открывая барабан. Пусто. С остервенением кидаю пистолет в сторону, принимаясь искать пулю среди разбросанных вещей. Одна, ну хоть должна быть! Никто не станет хранить в доме пустое оружие. Я ищу, но ничего нет — кроме денег, дорогих украшений с камнями, папок и одной бумажки с подписью и печатью. Она слишком выделяется на фоне остального хлама. Чистая интуиция вынуждает поднять бумагу и прислонившись к стене прочитать. «Я — Фугаку Учиха, находясь в здравом уме и твердой памяти, действуя добровольно и осознанно, настоящим документом подтверждаю. В случае моей смерти все мое имущество, денежные средства, ценные бумаги, активы, весь бизнес, права требования, а также собственность на все жилплощадь, передаю в равных долях моим сыновьям: Итачи Учиха и Саске Учиха. Настоящее завещание составлено в количестве одного экземпляра, заверенное нотариусом. Все предыдущие завещания, а также копии — теряют свою силу. В случае утери — все мое состояние переходит в право государственной собственности.» — Ебать… Это же… — Я приоткрываю рот в немом шоке. — Если посчитать… И пальцев не хватит. Целое состояние, на которое может прожить не одно поколение, ни в чем себя не ограничивая. Отец действительно переписал все на меня и Итачи, даже не включив маму? Но, почему? Впрочем, я слишком растерян чтобы думать о подобном, позабыв даже о том, что хотел вроде как, застрелиться еще меньше минуты назад. Перед глазами меняются картинки, зрение становиться не четким и теряется под мой оглушительный, глухой смех. Значит, это единственный экземпляр так? Значит… После смерти отца, я все это получу? Все состояние, накопленное моей семьей — будет принадлежать мне? Вот как… Госпожа фортуна, ты все же, сука, меня любишь, раз прислала такой щедрый подарок. Неслыханная благодарность за все пережитые унижения. Достойная награда, и путевка в то будущее, которое я заслуживаю! Мое законное место в жизни, вдали от извращенной рутины и стыда. Я прижимаю бумажку к груди, вдыхая новый воздух, наполненный облегчением и мнимой свободой. Вот только, все это я получу после смерти отца, и придется еще половину отстегивать брату. Как-то не справедливо со стороны Фугаку, зная, на какой шаг меня толкает Итачи и что мне приходится терпеть каждую ночь, и ему оставлять долю. Я понятия не имею, знает ли брат о планах отца, но ведь, посвящать его в семейную тайну — никто не собирается, правда? Глаза наполняются странным шармом, багровеют, расширяются зрачки. Коварная улыбка застывает на лице, превращая гримасу в уродливое искажение настоящего ужаса. Внутри приятно щекочет и тянет. Рождается что-то новое, странное, но такое приятное чувство. Словно я дождался законной справедливости. Я смотрю на револьвер, что худо валяется на полу. К черту самоубийство, не дождетесь. С таким приятным бонусом, я не собираюсь умирать, как и не позволю Итачи одержать победу. Я сам все сделаю, своими руками построю свое будущее. Мир — где только я вершу законы, придумываю правила. И жалости, в нем нет. Первое октября. Понедельник. Душа начала двоиться, а личность обрастала титановыми слоями. Формы рушились, приобретая новый рельеф. Уже не было так больно, а скулящая печаль переросла в едкий цинизм с кусочками ненависти ко всему живому, загоняя корни под кожу. Сигареты стали частыми гостями в моих руках. Пагубные мысли все навязчивей, преследуя меня по всюду. Ходили следом и настойчиво шептали даже тогда, когда по-хорошему, я должен был расслабиться под властью сжатых мою плоть губ. — Что-то не так? — Шепчет брат, отвлекаясь от своего занятия, приподнимая голову. Я улыбаюсь глупой мысли, оставляя наслаждение гулять на заднем плане. — Все в порядке, — запускаю пальцы в длинные волосы, надавив на затылок. Меньше всего я любил его болтовню во время интимных дел. Процесс затягивался, превращая быструю разрядку в длительное безумие. Кладу руку под голову, стараясь не погружаться. — Продолжай. Вопреки всему привычному, Итачи отстраняется, облизывая пересохшие губы. — Ты странный последнее время, — он отводит взгляд, о чем-то размышляя. Я испускаю вздох раздражения, приподнимаясь на локтях. — Словно находишься не здесь, не со мной. — Я просто думаю. Я пожимаю плечами, стараясь избежать разговора, приподнимаю бедра, покачивающимся членом намекая на продолжение. У брата, видимо, челюсть затекла и онемела, или как еще оправдать его остановку? — Поделишься? Я усмехаюсь. Итачи хочет подробностей. Все цело жаждет моего внимания, раз за разом придумывая способы подступиться, быть еще ближе ко мне. Куда уж ближе? Он итак сосет мне почти каждый вечер. И даже этой интимной формы ему не достаточно. Итачи зовет меня погулять в парке, когда выдается свободная минутка, приглашает вместе почитать в гостиной. К фильмам он равнодушен, говорит, что они недостаточно хорошо передают повествование. Чушь. Глубокое кинцо, порой, может заменить художественный бестселлер. Впрочем, я и не изъявляю желания ходить как парочка по кинозалам и занимать последние места. Меня волнует, колоссально, после того как я нашел завещание, я места себе не нахожу. Бумажку я, конечно, вернул в сейф, как и другие вещи. Расставил по своим местам, хоть и было ядовитое желание сорвать пару крупных купюр и купить блоки сигарет. Я этого не сделал. Отец ничего не заметил, или заметил, но ругать или расспрашивать не стал. Когда я убирал все ценные бумажки назад, наткнулся на чертову пулю и вернул от греха подальше. Больше в моей голове не было соблазна застрелился, ну, а если бы и было, тогда я бы тут не лежал весь распрекрасный, с раздвинутыми ногами и мокрым от слюны членом. — Ты бы смог убить человека ради меня? Слова неосторожно слетают под приторные поцелуи на животе. Вызывают ответную щекотку, к которой я никак не могу привыкнуть за столько лет. Как ему не надоело? Итачи знает мое тело вдоль и поперек, и все равно наслаждается как первый. — Хочешь чтобы я был твоим личным киллером? Он отшучивается, приняв мой вопрос не серьезно. Но я решителен, внимательно осматриваю реакцию и не нахожу ничего. Отсекаю стойкую мысль разделить с братом еще одну общую тайну. Мою голову обливало хлоркой и каждая мысль отбеливалась, приводила к одному неутешительному финалу. Витая в фантазиях, представляя на что спущу свой первый миллион и на какую фишку поставлю в казино. Какой будет моя первая тачка и какой запах ароматизатора понравится мне больше: ваниль или кола? Я совершенно запамятовал о том, что люди, вообще-то существа живучие. Отцу сейчас сорок четыре, а прожить с учетом хороших врачей и дорогостоящих лекарств, он может еще столько же, если не больше. Хах, когда это чертово завещание вступит в силу, мне будет уже и вовсе под семьдесят и никакие деньги будут нахрен не нужны. Нужно было решать эту проблему. Первую неделю я корил себя за эту ужасную мысль, а потом, смирился и согласился, что данный выход из сложившийся ситуации — просто необходим. Сам я этого сделать не могу, но кто сказал, что нельзя воспользоваться чужими руками? Я решил сыграть на чувствах Итачи, только вот, этот пацифист хренов, вряд ли станет мне помогать. Да и если все пройдет гладко — он узнает о деньгах и тогда, придется делиться. А может и вовсе возьмет на шантаж. — Я пошутил. Идея привлечь брата, отпала моментально. Он не пойдет на такое, даже ради меня. Слишком мягкий. Нужно срочно искать новую… Я думаю о новом способе, задыхаясь от сдержанных стонов, когда моя твердая плоть утопает в слюнявой глотке. Итачи берет до конца, прижимается носом к паху, плавно сглатывает сжимая кольцом гортани мой член. Я закрываю глаза, опускаюсь на перьевую подушку, плыву от удовольствия, с силой вцепившись в пододеяльник. Эротичные звуки чаруют, чавкающие движения мажут и доводят до оглушительного экстаза. Глаза закатываются, с приоткрытого рта вылетают грязные стоны наслаждения. Голова двигается усерднее, выпуская член целиком и вновь погружая до самого основания. Раздвинутые коленки трясутся под теплотой пальцев, что нежно не позволяют ногам смыкаться. Все плывет, накаляется, воздуха катастрофически не хватает. Хочу еще сильнее, еще глубже, еще ненасытнее. Искра зажигается, сводит судорогой по бедрам, поднимаясь к паху. Время на секунду останавливается. Я застываю в крошечном моменте, жмурю до складочек глаза, бью ладонью по лицу, закрывая рот на громком стоне, кончая прямо внутрь распухшего рта. Все привычно и оргазм, вроде, стал рутиной прожитого дня. Хоть и вызывает неподъемный восторг, а все равно, я чувствую как следом за ним, выходит и моя совесть. Я должен сострадать? Разве мне не должно быть плевать? Никому ведь не жалко меня. Почему тогда я должен жалеть? Или так… Или мне спуститься за пулей. Пароль я знаю, и на этот раз не промахнусь. — О чем ты думаешь? — Тихо спрашивает брат, ложится рядом, когда по-хорошему должен сразу уйти. В последнее время, Итачи начал больше уделять внимания разговорам после петтинга: то про школу спросит, то о себе заговорит. Лучше бы он просто сваливал как раньше. Я предполагаю, этого из-за его стойкой уверенности, что теперь я не сбегу и маме не пожалуюсь, чем мы таким под одеялком балуемся. Какая разница? Она уже знает обо всем. — Что будет когда мне исполниться восемнадцать? — Эта тема терзает меня больше всего, с момента, как брат признался, что хочет провести со мной всю жизнь. Вероятно, поэтому я так зациклился другой ужасной мыслью. Итачи пододвигается ближе, ложится на бок и кладет руку мне на талию. Лицо украшает улыбка смущения. Он явно думал об этом разговоре. — Мы уедем отсюда, — брат ласково берет меня за руку, поочередно целуя каждую костяшку. — Вместе. — Будем жить вдвоем? Он легко смеется, расплываясь в романтизме момента, от которого меня тошнит. Я не подаю вида, как и не убираю руку. — Да. Только ты и я. — Меня уносит непонятное чувство, словно желчь проситься наружу и решает хорошенько отыграться. В моей голове вырисовываются четкие образы старой хрущевки в которых я никогда не бывал, но видел много раз по телику. Обшарпанные метры и старая бабка, что будет стучать тростью в стену, намекая, что наш акт любви звучит громче ее Малахова. — Мы поженимся? — Меня уносит в настоящий бред. Откровенно посмеиваюсь, но брат все принимает за чистую монету, доверчиво прижимается и робко, совсем невесомо целует в шею. Он всегда обходит это местечко стороной, опасаясь неосторожно оставить горсть засосов. — Если хочешь — поженимся. Мне становится дурно, распирает от гаденького смеха. Где видано чтобы родственники заключали браки? Я воздерживаюсь от продолжения, переходя за границы колкости. На языке сидит язвительная фразочка «А папу и маму позовем?» но я ее не озвучиваю, дабы сохранить иллюзорность серьезного разговора. А это мне придется белое платье надевать? Я ж вроде, в статусе невесты буду… И трахать он меня будет… во всевозможных местах и позах. Я даже представить не могу — как выдержу его огромного хозяйства внутри себя. Это же невероятно больно. Придется терпеть и подчиняться, потому что «супружеский долг» как карточный — дело святое? И сосать он меня будет заставлять? А если — я не захочу, применить грубую силу? Гулящий страх остается на пересохших губах, играет в застывших зрачках. — Что с тобой? — Брат отстраняется, его лицо становится обеспокоенным. — Детей заведем? — Я вымученно улыбаюсь, пытаясь сохранить диалог, что изначально был идиотский. Становится еще хуже, слабая тахикардия буравит сердце. Я начинаю тараторить невпопад: — Мальчика или девочку. А мне надо будет рожать? Это больно, наверно, знаешь… — Саске… — Итачи садится на кровать, а меня всего трясет и мутит. Я не понимаю как сболтнул такую ерунду. — О чем ты говоришь? Я не знаю, я себя не узнаю, не могу подобрать слов, а внутренняя паника все нарастает. Стучит и бьется как птичка. Так нельзя. Я так не хочу. Я пытаюсь взять себя в руки, посчитать до пяти и успокоиться. Итачи ждет от меня ответа, смотрит огромными глазами как мое лицо в свете ночника стремительно бледнеет. Как мурашит открытую кожу. Я держусь за краешек одеяла, неосознанно закрываясь. — Я просто пошутил и все. — Один маленький жест, заставляет Итачи печально выдохнуть. Наш романтический момент разрушен, прочем, я не особо хотел его продолжать. — Я немного устал за сегодня, так что… Мне не надо продолжать, чтобы тонко намекнуть, что его присутствие в моей комнате больше не обязательно. — Хорошо, — Брат медленно встает с постели, накрывает меня одеялом по плечи. Целует в лоб как покойника и тихо желает спокойной ночи. В темной ауре чувствуется легкая угрюмость, но я пропускаю мимо, закрывая глаза. Итачи уходит, а я понимаю, что из моей партии, этот игрок выпадает. *** Поток оглушительных мыслей преследует, не дает сконцентрироваться на занятиях. Последние страницы тетрадей исписаны вариантами действий, и все терпят логический провал. Я думаю о том, чтобы просто взять пистолет и под покровом ночи, зайдя в спальню родителей, совершить содеянное, но и эта идея достаточно глупа. Я тут же попадусь и соберу круг прямых подозреваемых. Нужно действовать аккуратно, тонко как ювелир. Гуглить подобное — себе в убыток. Тут нужна голова ясная. Дни летят, приближается конец четверти. Скоро каникулы, а это значит, что почти месяц мне не спать нормально. Итачи обожает выходные, развлекаясь со мной ночи напролет. Все извращеннее, с каждым разом все отвратительней и дольше. Я подозреваю, что в голове он хранит нечто особенное и совершенно не хочу представлять, что именно. Желудок выворачивает наизнанку, а я плетусь на старый, заброшенный причал. Спускаюсь на любимую плиту, кинув рюкзак под голову, ложась на поверхность холодного бетона. Вокруг никого, только осенний ветер, разгоняющий водную гладь и сухую траву по периметру. Все проросло, создавая подобие заброшенной свалки. Сюда даже кошки не ходят помирать, а ведь однажды отец обмолвился, что переделает это - богом забытое место, в нечто перспективное. Хлопаю по карманам в поисках зажигалки, но нахожу только коробок спичек и последнюю сигарету. День определенно выдастся дерьмовым. Изначально, я пришел сюда уединиться, но похоже, придется быстро уходить. Сигарет больше нет, как и денег на новую пачку, за которой топать почти километр до ларька где продадут. Какая ирония, я слишком маленький чтобы курить, но взрослый чтобы трахаться. Зажимаю сигарету губами, лодочкой ставлю ладони и зажигаю спичку, прикуривая. Кладу в коробок и выкидываю в траву через плечо. Нафиг они мне нужны, если сигарет больше нет? Если надыбаю где-то, то и нормальную зажигалку куплю. Серый дым сливается с пепельным небом, вот вот предвещающим дождь. В голове нет никаких мыслей, только утопическое наслаждение табаком. Я думаю о сигаретах в школе, когда нахожусь дома, думаю о том, чтобы закурить перед родителями в слабой надежде на хоть какую-нибудь реакцию со стороны. Домашний арест — это максимум. Никто бить меня не собирается, в доме запрещено любое рукоприкладство. Хотя, я припоминаю момент, когда брату здорово прилетело от отца. Хлесткая такая пощечина, что еще неделю не сходила с лица. За что — не могу вспомнить. Я был совсем ребенком. На лицо лезет слабая улыбка. Внутри пробегает приятная щекотка садистского удовольствия. Не то, чтобы мне это нравилось. Просто я люблю когда все проходит по справедливости. Встает на свои места и бьет молотком кармы. Я тоже заслужил частичку справедливости. Бумеранг в которую верят старые бабки — не поможет. Нужно самому все брать в руки и справляться со всем тоже самому. Только, блять, каким образом? Я думаю слишком долго, смакую последнюю сигарету и прислушиваюсь к тихому шипению позади. Резко оборачиваюсь и дергаюсь, отпряв назад. Ветер разгоняет едкий, черный дым. Трава, в которую я выкинул коробок спичек, охвачена огнем, быстро прогорает и мелодично трескается. Распускаются черные запятые и уносятся в воздухе, наполненным гарью. Я не могу перестать смотреть, завороженный гипнотическим танцем пламени. Огонь по-хозяйски расхаживает, берет все, что захочет. Без обмена и одолжений. Пожирает своей силой и мощью, которую не может никто укротить. Рот приоткрывается в оглушительном осознании, в уголках глаз закладываются слезы детской радости. Точно… Вот и решение. Знак, дарованный природой. Всё, что мне нужно, всегда находилось у меня в куртке, прямо у сердца, во внутреннем кармане. Я сотру с лица земли этот чертов дом и его грязные тайны! Уничтожу гребаные портреты и весь тот сраный хлам, которым любит кичится отец! Я собственными руками испепелю свою жалкую родословную, построенную на тщеславии и гордыне! И никто никогда не узнает! *** Итачи встречает меня у лестницы с книгой в руках. Я не могу сдержать улыбки, озаряя тусклые стены своим присутствием. Такого приподнятого настроения я не чувствовал очень давно, буквально пританцовывая от восторга в такт музыке. В наушниках на повторе играет «Билли Айлиш», а мне и не зазорно слушать такую попсу, особенно когда песня идеально подходит под внутреннее описание. — All the good girls go to hell… — Я подбегаю к Итачи, буквально схватив за запястье. Неумело кружусь на носочках под его рукой, пытаясь подражать вальсу, что выходит как не смешная пародия на танец. — My Lucifer is lonely. There's nothing left to save now…Привет, нии-сан. Он растерян, если не сказать, что пребывает в настоящем шоке от такого не свойственного для меня поведения. Итачи не знает какую эмоцию подобрать, хлопает глазами и смотрит с ярким потрясением. Я снимаю наушники, складывая в коробочку. — Как дела? Поднимаюсь по ступенькам, особо не дожидаясь ответа. — Хорошо… — Тихо произносит он, сжимая книгу в руках, пока я разваливаюсь на последних перилах. Выгляжу как довольный кот, нажравшийся валерьянки; мне просто так необычайно прекрасно в душе, что я не в силах контролировать свой эмоциональный подъем. Признаться, я бы даже был не против уединится с ним сейчас, выплескивая всю энергию наружу. Да только сейчас половина пятого, а в час ночи будет уже совсем не то настроение. — А у тебя как? — Прекрасно! — Ударяю по слогам, протяжно проговаривая каждую букву. Довольно улыбаюсь и вздыхаю. — Что-то хорошее произошло? — Спрашивает брат тихо, без стеснения поглядывая на меня. Улыбается в ответ совсем робко, с тонким замешательством. — Тебя долго не было, дополнительные занятия? Я откровенно заливаюсь смехом от этих косвенных подозрений. Я раскусил эту черту еще давно. Потаенная ревность, что мимолетно, да проскальзывает в глазах. Держу пари, Итачи невероятно рад, что у меня нет друзей. В один из дней я хотел подшутить, начав детально описывать в подробностях, как мне понравилась новенькая девочка в классе. Задумка заключалась только ради того, чтобы запечатлеть реакцию. Но, я не стал его провоцировать, опасаясь за сохранность своего тела. Итачи начал бы доказывать физически, чем он лучше, дабы устранить конкурентов на мою задницу. Не хочу прерываться, но останавливаюсь, упираюсь локтями на перила, подпирая ладонью щеку, щурю хитрые глаза, гаденько улыбаясь. — Ты соскучился по мне? Я не сдерживаюсь, открываю назойливую тираду и потешаюсь, ставя в неловкое положение. В доме никого, и ради приличия он мог бы сбросить свою маску старшего брата. Камон. Неужели ты никогда не думал о разнообразии? Например, чтобы завалить меня на диване в гостиной, или на кухонном столе? Думал. Еще как думал! Зачем эта вся показуха, мне все еще не ясно. Он боится, что дом усыпан камерами? Опа… А если реально в доме есть камеры? Так. Пункт первый: вырубить все электричество. Пункт второй… — Я ждал тебя. Хотел провести с тобой время. — Брат ежится, не отвечает прямо, игнорируя мой вопрос. — Хочешь, ужин вместе приготовим, или почитаем? Может куда-нибудь сходим? Он и тут умудряется все испортить, пошатнуть мое великолепное настроение своими дурацкими делами. Я поворачиваюсь и закатываю глаза на предложения, поспешив к себе в комнату. — Не. — Может, ты предложишь? — Он повышает голос, когда я одной ногой за пределами своей спальни. Мне еще списочек составлять и думать как исполнить все в лучшем виде. Что мне его общество? Ночью наговоримся, если время останется. — Если хочешь, мы могли бы… Я захлопываю дверь, так и не дослушав. *** План был готов на удивление быстро, машинально написан от руки на последнем листе тетрадки по химии. Острый вопрос отца в нашем серьезном разговоре, неплохо помог мне прийти к мысли, как обставить все более красиво. Осечек быть не должно и этот предпоследний пунктик, будет самым трудным. Поджечь все — дело одно: все вещи, турецкие ковры, мамины картины, деревянная мебель — сгорят быстро. Естественно, придется применить некоторые усилия к этому вопросу, но, тут у меня уже все схвачено. Я прописал все до мелочей, логически перепроверяя в голове тысячу раз. Обдумывал по ночам, генерируя даже маленький просчет, чтобы быть подготовленным к любому исходу. Я твердо шел к своей цели, и был настроен как никогда серьезно. Через полторы недели октября, маленькие абзацы на листочке постепенно начали зачеркиваться. — Итачи! Какого дьявола?! — Кричал разъяренный отец, вбегая на кухню топая ногами. — Если берешь машину, то соизволь заправлять! Бензин опять на нуле! Я ездил на заправку уже три раза! Я сижу спиной, не смея повернуться. Спокойно продолжаю пить чай, слушая, как отец отчитывает брата, что не сном ни духом. — Я не брал машину на этой неделе. Естественно, Итачи здесь совершенно не причем. Мне нужны были дополнительные приспособления, чтобы все прошло гладко; ничего лучше чем слить бензин — я не придумал. Изначально, я думал включить газ, но отсек эту идею, да и плита у нас электрическая — не сработает. Насмотревшись каких-то туториалов как сосать соляру через шланг, я ловкими движениями рта перелил все в три канистры, что дожидались своего часа под старыми тряпками в гараже. Все они до краев переполнены, а меня до сих пор мутит от едкого вкуса, которым я с непривычки наглотался и запаха, что пропитал старую куртку. Это был первый пункт — успешно пройденный. Я не вызывал подозрений, спешил оставаться в тени и не привлекать особого внимания. Впрочем, ничего нового в моем поведении не было. Я и раньше ходил безмолвным призраком, так что спокойно мог проходить «сквозь стены». Оставшись наедине я постоянно залезал в чертов сейф, проверял заветный билетик на наличие. В наглую тырил несколько банкнот, дабы докупить потом все необходимое. Просто так я забрать бумагу не мог, отец сразу заметит пропажу, поэтому, не долго думая я соорудил хитроумную конструкцию, чтобы завещание хранилось в доме на момент дня «Х». Взяв на чердаке металлическую коробку от рождественского подарка с конфетами, я бросил ее в костер, предварительно напихав внутрь листов бумаги. Насыпал сухой травы поверх ящичка и курил в процессе того, как она горела. Простояв так довольно длительное время, выкурив хрен знает сколько сигарет, я дождался, пока все догорит. Вынув из черной гари коробку покрытую сажей. Обжегся от поспешных действий, но все же открыл. Бумага внутри оказалась не тронута, слегка теплой, но целой. То, что нужно, идеально. Вытерев начисто сухой тряпкой, я кинул ящик под длинный диван в гостиной, дожидаться своего часа. Итак, второй пункт выполнен. Третий по списку был самым простым. — Золпидем, — громко и четко произнес я, прибавив голосу больше уверенности. Я знал, что это нихрена не законно. Сбился со счету сколько аптек я за день прошел, где все как один фармацевты мне отказали. Я слышал, что это довольно сильная штука, что хватит и двух таблеток, чтобы слона вырубить. Мне было нужно немного больше. Тетка пенсионного возраста оглядела меня с ног до головы, скривила губы в сомнении. Но мне стоило лишь мило улыбнуться, чтобы завладеть ее расположением. — Три пачки. Она не спрашивает рецепт, спокойно кладет три маленькие упаковки на пластиковую монетницу. — Что-нибудь еще? Глаза бегают по витрине, разнообразию предложенного ассортимента. Интернет говорит — эта хрень необходима, а я, честно говоря, даже не знаю как ее использовать. — Да… И анальную смазку.

***

Пока мои ровесники и одноклассники обсуждали мировой топ звезд сайтов для взрослых, я стоял в стороне и старался не подслушивать. Интереса к просмотру данного жанра не было никакого. В моей жизни и так присутствовало много постельных сцен, поэтому я сторонился подобных обсуждений. Никогда не смотрел порнуху, но, второй пункт обязывал сделать это. Полагаться на третьих лиц я не мог, следователи и криминалисты легко бы вычислили виноватого, поэтому я решил, что главная ноша полностью перейдет в руки брата. Не зря отец дважды меня расспрашивал — был ли у меня секс с Итачи. Ибо именно этот момент мог все разрушить. Как бы я не сторонился, не пытался избежать, но мне придется пойти на отчаянный шаг. Прочитав достаточно информации об изнасилованиях, я прикидывал в голове будущий сценарий. Все должно пройти жестко, максимально болезненно, до кровоподтеков, синяков, трещин и со следами ДНК разумеется. Я выбрал ролик из раздела «хардкор». Кривился, едва сдерживался от нахлынувшей паники, раскрытыми от удивления глазами, смотрел как здоровый мужик без стеснения драл худощавого парня сзади, что громко постанывал и просил не останавливаться. Длинный, почти конский размеров хер проникал целиком, чем вызывал неотъемлемый ужас в моих глазах в отражении монитора. Звуки оглушительных хлопков звоном отдавались в ушах. Я задерживал дыхание и морщился при каждом, особо грубом проникновении. Это же капец как больно... Я все понимаю, они актеры, да только хватит ли зарплаты чтобы залатать такую огромную дыру? Ролик порнографического содержания не блистал гениальным сюжетом, не вызывал возбуждения как и интереса. Я сдерживал подкатываемую к горлу тошноту, признаваясь где-то внутри, что никогда больше не буду заниматься сексом. Этот раз — вынужденный, и по другому, увы, никак. Раз уж я пошел на такие отчаянные меры, то и ноги могу раздвинуть, разве нет? В любом случае, если я остановлюсь сейчас, передумаю, то мне все равно, рано или поздно, придется лечь под Итачи. Просто так, брат не станет со мной спать, поэтому, применив самую распространенную тактику обольщения — я начал действовать. Мои техники соблазнения были примитивны, и человек, что знаком с подобной темой, легко может прощупать слабый флирт. Но не Итачи. Я никогда не спрашивал напрямую, но догадываюсь, что сексуального опыта у него тоже не было. Брат не шевелится, почти с раскрытым ртом наблюдает как я встаю на колени, чтобы поднять упавшую губку с пола. Прогибаюсь как кошечка в обтягивающих, коротеньких шортах и делаю самый непринужденный вид, будто выронил бедную совершенно случайно. Переглядываюсь через плечо и ловлю затуманенный взгляд наполненный ненасытной похотью. Он теряет маску и готов сорваться прямо сейчас, но не делает этого, захлопывает книгу и быстро выходит с кухни. Впрочем, я и не огорчаюсь. Таким слабым образом я проверял его на выдержку каждый день; обдумывая в какую развратную позу мне встать поудобнее, дабы глаза брата заприметили самые откровенные места. Впрочем, он уже итак все видел. Внутри полыхало вздутое желание, ответным садизмом и надменностью перебивало все живое. Я взрослел по минутам, но все так же искал в глазах родных трезвую надежду на понимание. Итачи был неутомим, под гнетом моих заигрываний; я не слабо дразнил его днем, за что хорошенько расплачивался ночью. Больше не сдерживался, не зажимал рот, в голос постанывал и слышал слабое шиканье с просьбами быть тише. Наша игра слишком затянулась… Спальня родителей была в конце коридора; глухонемой бы услышал с дальнего края, как я не стесняясь деру глотку. Конечно, они знали: при случайном столкновении после особо громких ночей, мама стыдливо убирала глаза в пол, а отец качал головой сжимая губы в неодобрительную полоску. Мне не нравится все, что происходит. Это нужда, потребность с которой я не могу совладать… Ощущение грязи не сходит, даже когда я принимаю все как данность, усмешливо внушаю себе, что у всех так. Хотя, прекрасно зная, что нет. Я кричу, но всё что получаю — горсточку равнодушия, что распыляет сильней. Разжигает доселе неизвестную ненависть и злобу. Может показаться, что я не переживал, взбрел себе не есть что и свято верил в правосудие. Плакал в переполненной ванной, передумывал и лишь улыбался глупости мысли. Сжимал кулаки под столом, наблюдая как за ужином мама хвалит Итачи, за то что тот прекрасно готовит. И снова передумывал. Меня шатало, а дождь, что усиленно промывал землю, не был помехой чтобы выйти на улицу и накуриваться до головокружительной тошноты. Музыка в наушниках больше не играла, я не ставил ее даже на фон. Больше не думал, не вел внутренние диалоги. Все затихло, оставив лишь осенние композиции. Я чувствовал скорое приближение и не знал, радоваться ли мне этому или нет. — Вон ту, — показывает мама указательным пальцем на картину с изображением природы. Я вздрагиваю как птенец, хлопая глазами. Она попросила помочь перевесить картины из мастерской где затеяла ремонт. Вычитала что-то в модном журнале про новую тенденцию к перестановке мебели по фэншую. Обмолвилась: что если расставить предметы правильно, в доме будет царить гармония и уют. Я возражать не стал, хоть и промелькнула мысль, что мама попросила именно меня, потому что не хотела беспокоить брата, что читает на первом этаже. Я ведь не слепой и заметил как она старательно меня избегает. Отстраняется неосознанно, хоть мы как и прежде общаемся. Оба делаем вид, словно ничего не было. Я предполагаю, что она видит во мне совратителя, а с последним пунктом, я и отрицать этого не могу. Она верит, или все еще уповает на мои сны и выдумки? Слышит же, как я специально стараюсь стонать громче, дабы вразумить. К сожалению бесполезно. Я подхожу ближе, невольно касаюсь запаха длинных волос, что пахнут персиком. Васильково цвета платье прекрасно сидит по фигуре, дополняя образ подвеской с камнем похожим на малахит. Я не могу перестать любоваться, словно мы последний раз проводим время только вдвоем. — Останови меня… — Взывает моя детская остаточность, невинная составляющая, у которой еще имеется голос, чтобы кричать. Глаза наливаются битым хрусталем под ее рассказы о цветах и художниках. — Что, прости, дорогой? Меня как ледяной водой окатывает. Даже если бы я на колени встал, призвал к благоразумию — никакого смысла бы не было. Мама мне не верит, или не хочет верить. А я хочу рассказать, как чуть не застрелился. Так, просто, чтоб реакцию глянуть. И вновь черная желчь поражает все трепещущее внутри, ставит на место и требует не поддаваться сожалениям. — Я говорю: куда повесить? Мама замирает на секунду, подходит ближе взяв за края картину. Наши пальцы мимолетно соприкасаются и она быстро перехватывает повыше. Держится на расстоянии вытянутого шага и вновь не идет на прямой зрительный контакт. Меня распирает внутри от примеси всех чувств, что комком застряли в горле. Я не понимаю как реагировать, что сказать. Стою столбом посередине мастерской. Наблюдаю стеклянным взглядом, как мама избегает моего присутствия, что-то шепчет под нос и переставляет предметы. — Достаточно, — прерывает она ход своего шепота. — Можешь идти. Больше ты мне не поможешь. Мне даже не нужно объяснять на пальцах, чтобы понять — как ей противно находится со мной в одной комнате. Маленькая, но ощутимая стеклянная заноза забивается в сердце, ранит и сидит настоящим предательством. Она меня не видит, не хочет открывать глаза или стараться помочь. Настолько я кажусь ей испорченным, запятнанным, что лучше просто избегать, дабы не замараться о такую заразу. Я ухожу раньше, чем слезы слетают с глаз, понимая, что мама не поможет мне тоже… Картины кажутся пустыми, зеркала отражают безразличием, тишина отдает в ушах. Я кладу руку на перила медленно спускаясь на первый этаж, по пути зачем-то осматриваю родные стены, что пропитали тайны. Неодобрительным молчанием, укоризненно смотрят вслед. Я родился здесь, рос, а теперь все эти воспоминания кажутся настолько далекими, словно я прожил чужую жизнь, рассматривая домашнее видео старых незнакомых пленок. Семейные груды альбомов с похожим, но не моим лицом. И, вроде бы и ненависти больше нет, лишь сухое смирение. Заворачиваю в открытую гостиную. Глаза мимолетно тянутся вниз. Под диваном, где сидит брат, притаился заветный ящик, что избавит меня от тягостной ноши. — Привет, — говорю я повседневным голосом, стараясь не подавать вида для беспокойства. Впрочем, не обязательно, брат слишком поглощен сюжетом толстого романа, замечая меня только когда я сажусь совсем рядом, касаясь плечом. Мы избегает любого физического контакта днем, но сейчас, это последнее, что меня волнует. — Могу я почитать с тобой? Итачи оживляется, слабо кивает, улыбаясь почти невесомо. Я кладу голову на плечо делая вид, что слежу за текстом. — Не расскажешь кратко сюжет? — Мой голос пропитан очаровательной томностью, такой, которую он никогда не слышал. Прогоняю все чувства, нарочито специально прижимаясь грудной клеткой к руке, что держит книгу. — Главный герой снимает комнату у женщины, у которой есть дочь… — Брат вздрагивает, когда моя рука ложится на бедро. Сглатывает, стараясь не обращать внимания. — А потом он влюбляется… Голос отдает сдавленной хрипотцой. Я слушаю, медленно поглаживая за ткань домашних бридж, невесомо путешествуя вверх по бедру. Мои действия больше не кажутся чистой случайностью, ибо и не являлись ими изначально. Игривая усмешка ползет по лицу, от внушительного, выпирающего подарка в черных бриджах. Я всего лишь прикоснулся к его телу и уже такая стремительная реакция. Итачи никогда не мог передо мной устоять. Всегда доказывал обратное, но провожал меня гипнотическим взглядом. Приблизившись, облизываю кончиком языка мочку уха, едва дотрагиваясь, обжигая горячим дыханием раковину. Брат натянут как стрела, не в состоянии пошевелиться, как и убрать мою руку. Пытается продолжать повествование, но останавливается, когда ладонь приближается к паху, надавливая на промежность. — Что было дальше? — Соблазнительно шепчу я, затрагивая губами пульсирующую жилку на шее. — Саске… — Итачи тяжело дышит, облизывает пересохшие губы, медленно приоткрывая блестящие глаза. — Перестань… Меня эти сухие сопротивления только забавят и придают сил. Я никогда не трогал его там, как и не проявлял инициативу. Ты должен быть счастлив, а вместо этого, вновь прикидываешься мне просто братом. — Что перестать? — Издеваюсь с самым очаровательным видом, кокетливо улыбаюсь, растирая длинный член сквозь хлопковую ткань. Даже лучше, что есть небольшие ограничения. Тяжело сглатываю ужас и стараюсь не прикидывать в голове — сколько у него сантиметров. Брат молчит, не отвечает, подавляет рвущиеся наружу стоны, тяжело дышит через нос. Дрожащие пальцы сжимают книжку. Он не может мне противостоять, отказаться от такой сладкой щедрости. Врезается спиной в изголовье дивана, расставляя ноги чуть шире. Невероятно льстит и при этом, отвращается настолько, что я не сдерживаюсь, требовательно поглаживаю колом лежащий на боку член. Сжимаю пальцами и прохожу по длине елозя трением ткани. Итачи смотрит на меня как щенок, не может позволить себе поцеловать в губы, даже в такой интимный момент. Судорожно глотает воздух, тихо, совсем шепотом произносит мое имя. Держу пари, Итачи делает так себе каждый день, когда выходит из моей спальни. Я почти в наглую закидываю ногу между его ног, присаживаясь сверху. Выкидываю книгу на пол и перехватываю его руки, чтобы удобнее расположить их на своих худых ягодицах. Нарочито специально провожу языком по губам, словно даю зеленый сигнал и намек, как еще я могу поступить с его членом. Итачи вспыхивает, белоснежные щеки краснеют от такого, почти дикого поведения. Я противен сам себе, но придерживаюсь роли. Рука быстро затекает, движения пальцев ускоряются. Итачи мнет мои ягодицы, наплевав на все ограничения и страх, что нас может поймать, в таком щекотливом положении, мама. Я наклоняюсь вперед, выгибаю спину, чтобы произнести грязным шепотом на ухо: — Трахнешь меня сегодня ночью? Итачи откидывает голову назад, жмурится, смыкая губы. Я не успеваю закончить предложение, чувствуя как на первых словах, горячо пульсирует член, проявляя на бриджах маленькое, влажное пятнышко. Поверить не могу, он кончил себе в штаны! Так вот почему он не дает к себе прикасаться! Старший брат, оказывается, скорострел. Ну, ничего, это даже лучше чем я ожидал! Я отстраняюсь, встаю, делая вид, что ничего не было. Прежде, я не видел выражения удовольствия на его лице и такой необычайный контраст заставляет запечатлеть весь спектр. Передние прядки волос упорно лезут в приоткрытый рот. Он блаженствует, медленно отходит, затуманенным зрением смотрит, как я беру книгу с пола и протягиваю обратно. Это то, что было нужно: я расположил Итачи к себе, поманил пальчиком так, что он не сможет отказаться. Предпоследний пункт — завершен. Осталось подождать вечера, и перейти к заключительному этапу. Перед тем как уйти, я оборачиваюсь через плечо, чтобы произнести: — Я читал «Лолиту».

***

Затаившись у себя в комнате, сидя на холодном полу я тер две пачки таблеток между большими ложками, превращая в порошок. Довольно тяжелое занятие должен признать, однако через час маневра и затекших пальцев — все получилось. Содержимое одного найденного пакетика, было на большую половину заполнено. Этой дозировки идеально хватит, чтобы вырубиться на несколько суток. Только, каким образом заставить человека принять все — понятия не имею. В любом случае, убираю пакетик в задний карман и бреду на кухню, попутно стирая с ложек остатки. Я слишком погруженный в свои мысли, не сразу вспомнил, что каждый вечер, брат готовил ужин, не удивительно, что он был на кухне и сейчас. Тихое, недовольное цоканье сорвалось с губ. Ты, когда-нибудь, перестанешь меня преследовать? — Ужин еще не готов, — оборачивается брат. Тонкие брови заметно хмурятся. — Зачем тебе понадобились ложки? Итачи занимается нарезкой овощей, на стеклянном противне лежит сырая курица с ярким запахом специй. Мне даже в голову ничего не приходит: как отмазаться чтобы снять с себя подозрения. В такие моменты самый лучший способ это — глупо отшутиться. — Играть хотел научиться. — Я смеюсь слишком неестественно, стуча металлом перед тем как положить столовые приборы в ящик. На удивление работает, брат тихо смеется, приподнимая брови, крутит головой и продолжает заниматься приготовление пищи. Я осматриваю кухню, стараясь зацепиться, прохожусь по маленькому китайскому чайнику, вспомнив, что с последнего отъезда мама привезла какой-то экзотический чай с цветами. Бинго. Идеальный способ! — Слушай, — брат оборачивается. — Я думаю было бы неплохо приготовить мамин чай, ну тот, который она привезла. Итачи кусает губы, расправляя плечи. — Она не разрешала его трогать. — Да ничего страшного не будет, подумаешь, какой-то чай! Я подхожу ближе, положив пальцы на руку. Дара убеждения мне не занимать. Итачи вздрагивает, хоть и старается не показывать своего напряжения. Он всегда такой, когда я рядом. Маска треснула после нескольких минут интима на диване, что повлиял как нельзя удачно. Брат кивает головой и приподнимается, взяв коробочку с иероглифами, протягивая мне. Я беру заварной чайник и ставлю на кухонный стол, высыпаю несколько больших ложек чая и поворачиваю голову, поглядывая не смотрит ли брат. Итачи слишком увлечен, что дает мне маленький шанс. Быстро достаю из заднего кармана пакетик с раскрошенными таблетками и высыпаю все внутрь. Заливаю кипятком и наблюдаю, чтобы все растворилось. Прекрасно… Итачи заканчивает и ставит курицу в духовку, поворачивает режим на 180 градусов и подходит ко мне. — У нас есть сорок минут, — улыбается от без задней мысли, хоть его слова и звучат намеком «мы успеем покувыркаться». — Пошли в гостиную, кино посмотрим какое хочешь. Ага, думаешь, что еще раз от меня массаж по члену отхватишь? Не надейся, у меня на тебя другие планы. — Конечно, — я проглатываю сухое раздражение, стараясь быть дружелюбнее. — Пойдем. Итачи выходит с кухни, а я ставлю заварной чайник к плите. Поворачиваю режим духовки на 350 градусов. Ужин нам сегодня ни к чему, обойдемся чаепитием.

***

— Я не знаю как это произошло... — Взволнованным голосом Итачи говорит громче работающей вытяжки, что пожирает черный дым от сгоревшей до костей курицы. Ужин испорчен, а я едва сдерживаюсь от кривой усмешки, довольный собой. Все идет как нельзя кстати. За несколько минут до готовности, я перевел режим обратно на 180, отводя все подозрения, невинно оставаясь в стороне. — Может, духовка сломалась? — Угу, или у тебя руки из жопы растут, — Не воздерживается отец от комментария. Садится за стол, вытягивая руки перед собой. — Впрочем, ничего нового. Итачи ничего не отвечает, сдавленно, слишком не естественно дышит. Ставит в середину стола чайник и четыре фарфоровые чашечки на блюдцах. Я мысленно потираю ручонки, с ехидным взглядом наблюдая как брат разливает чай. Скрещиваю пальцы и надеюсь, что горькость таблеток будет незаметна. — Прекрасно! — Отозвался отец, закатив глаза, с жадностью положив в чашечку четыре куска рафинада. — Значит чай. Мама встала из-за стола, открыла шкафчик и поставила на стол хрустальную вазочку с зефиром. — Я думал, ты бренди больше предпочитаешь. — Не удержался Итачи от колкости, надменно, вычурно взглянув в глаза отцу. Это немного сбило с толку. Брат никогда раньше не позволял себе огрызаться. — А я думал у меня нормальный сын. Внутри распыляется садизм, особенно когда Фугаку и Итачи начинают словесную перепалку. Отец заикается о том, что у брата ненормальные наклонности, тонко намекая, что знает о нашей с ним сексуальной связи. Опаньки… Как вовремя, а… Все громкие слова, что пулями вылетают вместе со слюной, могут не хреново навредить моему плану. Итачи замирает, становится тише, когда гневные тирады отца набирают обороты. Он не воздерживается в выражениях, обвиняет брата во всех смертных грехах и пьет залпом все содержимое четвертой по счету кружки. Я думаю, это из-за эффекта подмены. Брат медленно пьет чай, стараясь не обращать внимания, как лицо отца краснеет от гнева, а сильные руки трясутся. Вздуваются вены на лбу и он роняет одно ругательство. Слишком ощутимое, чтобы не замечать. Итачи сглатывает, поблагодарил за ужин, ополаскивает кружку и выходит с кухни. Несколько долгих секунд задерживает на мне взгляд, что не выражает ничего: не боли, ни жалости, ни гнева. Пустой, с едва уловимой нотой меланхоличности внутри черных дыр зрачков. Бросает в ледяную дрожь, в оглушающий ступор. Становится так стыдно, так неотвратимо. Я словно предал его все рассказав. И этот взгляд точно кольнул своим молчанием. Я продолжаю сидеть, делая вид, что пью остывший чай. На деле же, я к нему и губами не притронулся. Мне нужно удостовериться, что все пройдет гладко, но с каждой секундой мысль повернуть все нарастают. Я почти хочу остановить маму не пить больше двух кружек. Она нервничает, почти плачет от того, как ее кукольный домик разрушается от толстого слоя запекшийся грязи. Я роняю свою последнюю просьбу. — Я хочу учиться в закрытой школе при интернате. — Тишина кухни становится ощутимей, скачет по плечам кривым недовольством отца и потрясением матери. Меня несет. — Два года и все! Я вернусь обратно! Поступлю куда захотите! Буду… — Я сказал нет! — Кричит отец в порыве ярости, хлопая кулаком по столу. — Тебе тоже нужно повторять дважды, прежде чем дойдет?! Внутри все слипается комком. — Неужели не видно, что так будет лучше? — Голос ломается как у пацана в пубертате, переходит на жалостливый, сопливый стон. Мне это надо, иначе… По-другому просто нельзя! Родители же видят, как я бьюсь в истерике, что самому уже невыносимо тяжко. Моя последняя просьба вырывается мольбой. — Он заставляет меня это делать! — А ты и не особо сопротивляешься, как я слышу! — Пресловуто-надменно усмехается отец, поглядывая на нижний шкафчик серванта. Он ставит меня в неловкое положение угнетенного, тыча моим же собственным унизительным положением. Я заикаюсь, не в силах сказать что-то как и опровергнуть. — Встал и вышел. Быстро! Сердце истошно бьется, я смотрю на маму в поисках надежды. Она молчит, опускает голову делая маленькие глотки чая с таблетками. Пустота заполняется безразличием, окутывает одеялом безнадёжности. Я коротко следую указаниям, встаю из-за стола и понимаю, что это последние слова, которые я услышу от самых близких мне людей.

***

Желтый свет ночника мазал глаза, сливал темные тени в кривые очертания и сгустки. Мерзкие звуки забирали в себя ночной скрежет половиц. Родители зашли в спальню сразу же после того как я покинул кухню и больше не выходили. Брат был тихим, его никогда не было слышно. Я переживал, что его быстро срубит, ведь он тоже принимал снотворное, сам того не ведая. Было бы плохо, если бы все мои двухчасовые потуги над телом, прошли даром. Начитавшись нужной информации, что любезно предоставил мне форум про радужные отношения, я готовился, стараясь сделать все максимально невозмутимо. Боролся с тошнотой, с которой не получалось расслабиться, когда собственные пальцы натирали изнутри вязкой смазкой. Я делал все как написано в статье: раз за разом обмакивая пальцы в холодном геле, проталкивая внутрь во всю длину. Конечно, необходимо, чтобы все прошло максимально жестоко, но на сухую таким огромным членом, Итачи разве что меня порвет и вырубит, нежели дело дойдет до конца. Я решил, что использовать дополнительную стимуляцию, будет хорошей идеей. Тяжело дышал, скрипел зубами, но продолжал. Ни капельки не приятно, а инородные толчки внутри вызывают лишь затупленный дискомфорт. Постепенно, пульсирующая боль отступала насовсем. Я привыкал, когда влажные пальцы легко скользили внутри, разрабатывая мягкие стеночки. Мысли забивали голову другими вещами, а возбуждение все никак не наступало. Я пытался настроиться, думать о пошлых вещах, витать в сексуальных фантазиях. Но не мог нормально погрузиться. Что-то внутри отчаянно мешало и торкало. Член не вставал, а дырка, что за столь короткое время стала мягкой и податливой, издавала отвратительные хлюпающие звуки от изобилия яблочной смазки, возвращая меня в реальность. Я ворочался, кривился и посматривал на настенные часы, что показывали половину второго. Опасался, что брат после случившегося не побеспокоит меня, но я ошибся. Коротко услышав в коридоре тихие шаги я вздрогнул, вынул пальцы из ануса и вытер остатки геля об одеяло. Щеки загорелись щекотливым румянцем, на секунду испугался, что меня застукают за чем-то постыдным. На всякий случай спрятал пузырек смазки в складках пухового одеяла. Это был мой изначальный план: лежать распятым во всей красе и дать свое полноценное, немое согласие. И в моменте, я не смог преодолеть барьер, что все еще присутствовал во мне легким тычком неправильности. Я делаю вид, будто ничего не делал, лежу смирно и пытаюсь не обращать внимание на собственное сердце, что гогочет посередине горла. Итачи привычно заходит в мою комнату, садится на край постели. В его образе нет ничего нового: волосы распущены, чуть влажными кончиками касаются талии. Торс полностью обнажен, а низ закрывают черные боксеры. Брат выглядит подавленным, почти равнодушно рассматривая как я лежу на кровати весь распрекрасный и полностью голый. — Отец все знает, — бросает он шершавым шепотом. — Да и мама. Я кусаю нижнюю губу, отвожу взгляд в сторону стараясь не соприкасаться. Итачи не в курсе, что я давно все рассказал. И от этих мыслей становится еще хуже. Я вроде как предатель, хотя и грязную правду сохранять он меня не просил. Лучше бы я поделился с другом… Если бы он у меня был, конечно. Может, тогда все обошлось, да только, поздно уже искать выходы из положения. Я проглатываю все смущение и сдержанность, считаю в голове, привстаю и подвигаюсь ближе как только счет валит в бесконечность. Рука нежно проводит вдоль по плечу. — Ты же не думаешь, что я все рассказал? — Я делаю самое милое выражение, дую губы как девочка-кокетка, хлопая длинными ресницами. Хорошо выстраиваю образ, в который Итачи беспрекословно верит. Дьявол пляшет в его глазах, вылазит наружу на пересохших губах в виде робкой улыбки. — Нет, ты бы так не поступил. Ох, как ты ошибаешься. Я проговорился уже давно, только эффекта никакого. Отец просто приобрел новую тему: как достать брата еще сильнее. Узнай он другой секрет, исход был бы тот же. Хоть и брат желает проболтать со мной, но быстро сдается, нежно целует в уголок рта. Он не любит накидываться сразу, выжидает непонятно чего. Это неуместная прелюдия меня всегда бесила. — Нам нужно уехать, не ждать больше. Я поддаюсь назад, не в силах озвучить все что приходит в голову. То есть как, уехать? Сейчас? С ним? — Я думал об этом весь вечер, — он вдруг становится серьезнее. — Родители не дадут нам быть вместе. Отец что-нибудь обязательно придумает и тогда… — Большие, угольные глаза наливаются перламутровой паникой и характерной синей грустью. Итачи берет меня за руку, сминая пальцами, лаская кожу. — Я хочу быть с тобой. Это все, чего я хочу, Саске. Что-то странное проскочило в сердце, екнуло и забилось мышью. Я по правде, не знаю как реагировать и что говорить. Мне страшно, а от чего — понять не могу до конца. Он же играет со мной, просто балуется и все что происходит — не серьезно. Это же забавно видеть, что я отказать не могу, играть на моих потребностях. Итачи не дурак и видит, что все что происходит — я принимаю на вымученной инстинкте. И жизнь такая мне нахрен не нужна… Жизнь, поправка, которую я однажды чуть не оборвал по собственной воле. Нещадная злоба распирает изнутри, режет по сердцу и щиплет салициловой кислотой на кончике языка. Остается гнойной ранкой на небе, и моя гримаса презрения желает вырваться наружу. — Я что-нибудь придумаю, — Итачи ложится рядом, дав мне понять, что на сексуальные утехи он не настроен. — Заберу документы из университета, отправимся в другой город, комнату снимем. У меня есть немного денег на первое время, должно хватить. Он даже не думает, что говорит, витает где-то за границами, и меня ставит как дополнение, не спрашивая — хочу я или нет. То, что у меня могут быть другие планы, как в принципе и есть — его совершенно не волнует. Это скачок адреналина так действует или подошел тот самый конец? — Звучит заманчиво, — я обманно вывожу, пытаюсь выдавить из себя максимум нежности, придавив голос. Пальцы медленно ведут по грудной линии, опускаясь вниз нажимая на кожу. Чем-то напоминает наш самый первый раз, только вот, теперь я охотно меняюсь ролями. Итачи не препятствует, закрывает глаза и слабо улыбается погружаясь больше в мысли нежели мои касания. Ловко меняю короткие ноготки на язык, придавливая забытую тошноту. Провожу густую линию от ребер до сухого, но видимого пресса. Подавляю вновь вернувшуюся тошноту, проглатывая как отраву. Спорить не стану. Итачи несомненно красивый, обаятельный, мягкая кожа хорошо пахнет собственным запахом и едва улавливаемой ноткой шоколадного геля для душа. Его внешность безупречна как и тело. Он мог бы меня привлечь, но стена крепкого бетона не дает проникнуться дальше. Какие бы манипуляции он не проводил с моим телом, как бы искусно не заходил, и как бы мне это не нравилось — Итачи всегда, в первую очередь, будет для меня всего лишь братом. Хоть он и старается окунуть меня в бездну инцестного извращения; этот неправильный контраст всегда будет преследовать в отражении. Мы были вместе с самого моего рождения, всю мою жизнь. Он был тем, кто значил слишком много, а теперь просит быть тем, кто будет значить — всё. Другому было бы все равно, принял как данность и смирился. А я до сих пор не могу избавиться от воспоминаний: когда нашей единственной тайной были съеденные конфеты с верхней полки серванта. Моя первая езда на велосипеде и разодранная коленка. Первая прочитанная книга в гостиной на полу, история на ночь в теплой постели, без двусмысленности и подтекста. Так странно, вроде и было так давно, а я, до сих пор помню «маленького принца» почти наизусть. Влажные поцелуи становятся настойчивее, грубее, до маленьких пятнышек, что легко игнорируются. Итачи не сопротивляется, приоткрывает со сластью губы, блаженствуя под влиянием инициативы. Я веду себя не как обычно, позволяя и себе отхватить немного власти. Передние пряди волос щекочут тонкую кожу живота, краем глаза я поглядываю на внушительную выпуклость в боксерах, что растет с каждым трепетным прикосновением шершавых губ. Спускаюсь ниже, остановившись у самого края. Пальцы ловко тянут за резинку и брат почти с силой хватает меня за запястье. — Не надо… — Судорожно дышит он, сам того не желая, отодвигает меня в сторону, стараясь переключить на страстный поцелуй. Ну уж нет! — Почему? — Я дую губы, накидывая щенячий, обиженный вид. Тактика милоты — стара как мир и на удивление, Итачи ведется на этот заезженный прием. — Я хочу тоже! Он крутит головой, тихо посмеиваясь. — Будет еще такая возможность, просто не сейчас, ладно? — Ты никогда не даешь к себе прикасаться! Голос недовольным звоном проходит по комнате громче обычного. Я с остервенением выдергиваю руку. Меня действительно это злит, особенно, когда приходится выпрашивать. Я ставлю на уязвимую позицию, принижаю собственным положением. От чего он еще не трахал меня и даже не пытался — понятия не имею, но ведь должно быть логическое объяснение? — Потому что не хочу чтобы ты думал, что обязан делать что-то взамен. — Итачи тяжело вздыхает, поправляя волосы. Ему не нравится объяснять, даже когда того требует ситуация. — Я подожду, сколько потребуется. Ты должен понимать, что готов. Пока он тут в святого будет играть и заливать, что не мечтает мне присунуть, у меня внутри все отсохнет. Я, что, старался зря? Вон как подготовился, аж течет по ляжкам. — Тебе не понравилось сегодня? — Я задаю кривую, пробегаюсь по щекотливому моменту в гостиной. Ловлю таинственный блеск, что он пытается спрятать. Щеки брата розовеют, он старается не вспоминать о произошедшем, но не в силах обуздать фантазию. Кусает губы в смятении, коротко выдыхая. — Понравилось… Я прежде не представлял как ласкаю его. К подобному повороту — никогда не будешь готов. Сглатываю всю противоречащею моим принципам волю, вместе с остатками гордости. Перебарываю себя, вспоминая сцены из фильмов для взрослых. Не впадаю в долгие и бессмысленные уговоры. Перекидываю ногу, устраиваясь верхом на бедрах. Все, что остается Итачи — это скинуть меня на пол, или уступить. Я не даю времени подумать или остановить, приподнимаюсь и спускаю нижнее белье почти до колен, садясь так, чтобы у него не было возможности натянуть обратно. Брат глубоко вздыхает, протяжно охает и хмурит тонкие брови. Ведет внутреннюю борьбу и в сыром замешательстве проигрывает. Хочет что-то сказать, но не может, слишком погруженный в томительный интерес. Толстый, длинный член слегка покачивается, блестит влажная от смазки головка. Каждая маленькая, очерченная венка вздувается. Я не могу совладать с собой, пялясь от хаотичного ужаса. Сердце выпрыгивает из груди, пульсацией отдаваясь в висках. Руки дрожат, не слушаются, пальцы заметно холодит. Брат не подгоняет меня, как и не останавливается, отчего-то молчит и смотрит в глаза. Вздрагивает всем телом от сухого, неумелого трения по длине. Мне неловко и глаза сами собой закрываются. Я пытаюсь вспомнить как он делал это мне, но каждый день вылетает из головы. Я почти никогда себе не мастурбировал, поэтому, по правде говоря, не совсем понимаю как это делать. — Ты дрожишь, — шепчет брат. — Не делай, если не хочешь. Но остановиться сейчас — значит пустить по одному месту весь свой заготовленный план. Согласиться со всеми условиями, уехать с ним к черту на рога и испытывать тоже самое всю жизнь! Не дождешься! Злость прошибает желанием властного контроля. Я теряюсь, почти со злостью сплевываю на член густую слюну, растирая по основанию в каком-то агрессивном, рваном темпе. Скользкими движениями мажу уздечку, кулаком захватывая влажную головку с теплой капелькой естественной смазки. Брат блаженно прикрывает глаза, с тяжелым дыханием перехватывает мой кулак, задавая подходящий темп, сбавляя обороты. Подстраивает мою ладонь так, как нравится ему. Не быстро, размеренно ритмично. Руководствуется чужими руками, постанывая каждый раз, когда теплые пальцы крепче трут упругую головку. Он погружается в неутомимое удовольствие, длинные волосы расплываются на перьевых подушках. Краткие стоны проходят по тишине комнаты, отбиваются от стен и въедаются в голову. Я прежде никогда не слышал, чтобы он так стонал, раз за разом произнося горьким шепотом мое имя, поглядывая с невыносимой жаждой и чарующим блеском. Кладет руки на мои бедра, поглаживая нежную кожу. Звуки влажного трения заводят, давят на точку соприкосновения, собственное тело требует прикосновений, подстраивается и зовет. — Закрой глаза, пожалуйста. — Шепчу я самым милым, таинственным голосом. Меня не хватит на долго, забудусь по щелчку пальца, начну просить потрогать меня взамен. У меня зудит все вдоль и поперек. Я возбуждаюсь от звуков собственного имени, облизываю губы смачно расхаживая ладонью по длине, стараясь сорвать стон громче предыдущего. Забываюсь моментально. Добиваю себя унижением, словно за все годы мне было мало. — Я хочу тебя видеть, - процеживает брат, облизывая пересохшие губы. Его речь невнятна, глаза прикованы к пальцам, что сжимают крепкую длину, захватывают в две руки. Даже моих двух ладоней недостаточно мало чтобы закрыть член целиком. Мысли плотно сбиваются под хлюпающие звуки слюны вперемешку с естественной смазкой, бьют тупым намеком, предлагая отступить и сдаться. Повиноваться и дать себя в обмен на кристальное наслаждение. Бедра подпрыгивают, поддаются вперед, дабы отхватить немножечко трения о собственный, ноющий орган. Ну, пожалуйста, чуть чуть… Я наклоняюсь вперед, выгибаю спину, слегка касаясь обнаженного торса. Отрезвляю себя диким, несдержанным поцелуем наполненным безумием и соблазном. Язык скользит в влажной полости, затрагивает кончиком небную дугу, обвивает чужой язык, заводит в приятную игру. Итачи тихо стонет в губы, закрывает глаза от удовольствия. Член в моих руках становится тверже. Нащупываю смазку под подушкой, выдавливая одной рукой все содержимое. Незаметно приподнимаюсь, расцепляя слипшуюся от духоты и трения кожу. Размазываю густую, теплую смазку по члену. Сердце так сильно колотиться, что отдается бешенным в спазмом в горле. Задерживаю дыхание на секунду, прислоняя упругую головку члена к своей растертой дырочке. Итачи раскрывает глаза в непонимании, пытается остановить меня схватив за талию, но не успевает. Я насаживаюсь так резко, что одним движением толстый, длинный член проникает внутрь полностью. Дыхание перехватывает от невыносимой боли, мышцы сковывает железной, раскаленной струной. Тяжелые капли слез брызжут из глаз. Мысли крутятся мотыльками вокруг пульсирующей боли в заднице. Блять, это еще хуже чем я себе представлял… — Зачем ты это сделал? — Шепчет брат в глухой панике. Итачи осторожно приподнимает меня за талию, член выскальзывает на половину дав облегчение растянутым внутренностям. Все мое тело кричит, изнывает и требует остановиться, но я иду наперекор. Глотаю воздух и насаживаюсь обратно, ударяясь бедрами о гладко выбритый пах. Горячие слезы сыпятся с глаз, тянутся за тонкими всхлипами и текут по подбородку. Скулы сводит сжатые до скрипа зубы. Больно так, что перед глазами пляшут белые мушки. Меня разрывает пополам, тело лихорадочно трясет, но я не обращаю внимания. Кладу руки на спинку кровати, царапая ногтями древесину, плавно качая тазом. Обжигающая боль сводит с ума, отдается в каждой клеточке, собирается в мышцах и ноет. Но я не сдаюсь, продолжаю даже если хочу просто сбежать. — Глупый… — С придыханием произносит Итачи, приоткрывая рот на сухом полу стоне. Его заразительный взгляд цепляется к искушенному зрелищу, пристально рассматривая как огромный член утопает в моей заднице. Руки нежно придерживают за бедра. Итачи тяжело дышит, морщит прямой нос и передумывает слишком быстро, отстраняется, вынимает с пульсирующей дырки свое достоинство, дав глоток облегчения. — Давай остановимся… — Заткнись и трахни меня! Черные зрачки расширяются от грубого тона, такого жестокого поведения. Я только что стал взрослее, к чему любезности? Ты же получил, что хотел, лежи и наслаждайся! Какая-то невероятная сила берет верх. Я работаю на чистом топливе из гнева и досады одновременно. Если бы он хотел — то действительно остановил меня! Если бы родители были против наших отношений, то давно сослали бы меня в самый отдаленный город! Достав смазку, повторно выдавливаю гель, веду рукой по члену и вновь опускаюсь вобрав в себя каждый сантиметр крепкой плоти. Боль притупилась, стала привычной. Плавно двигаюсь поглощая всю длину целиком. Скачу в каком-то беспорядочном и непонятном темпе, стараясь не убегать в мысли. Настроиться и не думать о том, как мои чувствительные внутренности разрывает. Толстая плоть задевает каждый нерв внутри. Ногти впиваются в изголовье кровати, в глупой попытке перенаправить поток дискомфорта. Подпрыгиваю онемевшими бедрами, захватывая длину целиком, ударяясь о тазовые кости. Скачу как на родео в диком потоке несдержанности. Да кончай ты уже! Тебе утром и нескольких минут хватило чтобы спустить! Я тут уже хрен знает сколько прыгаю, а эффекта никакого. Даже не стона удовольствия как и отпечатка наслаждения. То ли поза не та, а может всему виной до одури безобразно-рваный темп. — Расслабься, — вкрадчиво шепчет Итачи, нежно похлопывая меня по ягодицам. Я не понимаю, что он несет, но останавливаюсь от усталости. Это сложнее чем я предполагал. Изрядно выдохшись, я сдался, передохнув. Дыхалка ни к черту, за время курения я сильно сбавил обороты, едва не кашляя от одышки. Итачи наклоняет меня ближе, держит одной рукой за поясницу, ласкает кожу бедра, положив руку на упавший член. Я вздрагиваю, сжимаю веки. Теплые губы мягко целуют соски, языком трепетно обвивая крупные бусины. Я задыхаюсь от странного сплетения. Так необычно, все внутри подрагивает, чувства обострятся. Рука нерасторопно, медленно ласкает мой член, что с каждым бархатным порханием оживает и крепнет. Язык ведет влажную дорожку, с оглушительным соблазном манит в приятную игру. Глаза закатываются от тянущего наслаждения, руки в локтях подрагивают, короткие ногти царапают древесину. Невозможно… Итачи держит меня на месте, лаская мои самые чувственные зоны. Пронзительный стон проходит по комнате, глаза распахиваются от плавного скольжения внутри. Бедра двигаются медленными толчками, член раскрывает стеночки моей дырочки. Сердце стучит в висках, кислород забивается в легких. Почему… Почему так приятно? Разве это должно быть приятно? — Пожалуйста! — Я не могу сдержаться, задыхаюсь от приятных ощущений, слушая мерзкие, слюнявые звуки, что с каждым быстрым подпрыгиванием становятся все отчетливей и громче. — Пожалуйста, не останавливайся! Спина натягивается до хруста позвонков, тяжелое дыхание перерастает в громкие, несдержанные стоны удовольствия. Мне так хорошо, что я не могу даже пошевелится. Цепляюсь грубой хваткой, запрокидываю голову назад от сладкого головокружения. Слюнявые поцелуи тревожат соски, губы захватывают ягодную твердость, оттягивая на себя. Рука обвивает мой член, мажет смазкой и кружит по длине, подразнивая дырочку уретры. Крепкий член поражает внутренности, проникает до середины головкой ударяясь в местечко, где наиболее приятно. Я вскрикиваю от каждого мучительного движения, хочется еще быстрее. Я не замечаю, как самостоятельно начинаю вилять бедрами, с желанием отхватить как можно больше. Член бьет в сладкое место, искры сыплются из заплаканных глаз. Слезы чувствительности размазываются по щекам. Слюни грязно стекают с раскрытого рта, мажут подбородок. Передние пряди липнут к бордовым щекам. Я отвратительный, получаю мерзкое наслаждение. Все быстро натирает, онемевшие бедра ноют, колечко мышц растягивает толщина члена, болит и пульсирует в оглушительном безобразии, но мне так все равно. Я поддаюсь наслаждению, забывая собственное имя. Все эрогенные зоны напряжены, тают под властью чужих прикосновений. — Нравится? — На выдохе произносит Итачи, прикрывая глаза. Нет, не нравится и никогда не нравилось, но я просто не могу остановится. Утопаю в тине разврата, поглощая похоть целиком. Член приятно скользит по мышцам, щекочет чувствительные, напряженные нервы. В голову стучит норадреналин, несдержанный крик наслаждения прытко отскакивает от стен. Я ругаюсь, не соображая где нахожусь. Волосы лезут в глаза, рот пересыхает от кислорода. Я не понимаю, как откровенно постыдно начинаю быстрый, грубый темп, приподнимая бедра с желанием захватить как можно глубже. Медлительность раздражает, задает не ту необходимость. Окутанная пелена скатывается по коже капельками испарины. Руки спускаются на плечи, острыми ногтями впиваясь в ключицы. — Еще, еще, еще… — Кричу я, окончательно срывая голос. — Хочу еще… Дай мне еще! Я отчаянно плачу, требую как ребенок долгожданного внимания. Все так незначительно, теряет былую важность. Удовольствие пляшет в глазах красными огнями порочности, забирая мою волю. Блаженство оседает в мозгу иглой презрения. Липкая ладонь на пульсирующем члене ускоряется, губы сладко зажимают соски, терзают кожу. Мы срастаемся в одно целое, становимся одним организмом. Рука крепкой хваткой удерживает за ягодицу, мнет кожу до синяков. Чужие, грубые стоны заполняют пространство своей откровенностью. Он, незнакомец, что приходится мне братом, шепчет, что любит меня и этих слов достаточно чтобы накалиться до белого скрежета. Зажигается фитилек, ведущий в бессознательное. Мышцы сводит цепкой судорогой. Весь чертов мир останавливается на вечную секунду и я, громко вскрикнув выстреливаю густыми струями прямо на плоский живот. Свет перед глазами гаснет, сердце останавливается и набирает бешеную скорость. Белый шум застревает на подкорке. Оргазм накрывает волной, цепляет все клеточки и дает второе дыхание. Я перекатываюсь, ложусь влажной от пота спиной на постель, раздвигая ноги. Тело крупно трясет, с дырочки уретры стекают дорожки спермы. Руки хаотично цепляются за все, сжимая белье меж пальцев. Я запрокидываю голову, словно меня ломает как наркомана. Итачи успокаивающе целует меня в щеку, довольный собой лежит рядом, нежно улыбаясь. — Отдохни. — Нет… — Ломаным голосом прошу я, касаясь влажной кожи плеча трясущимися пальцами. У меня не осталось сил чтобы пошевелится. Шея затекла, а задница пульсирует острой болью. Мне плевать потому что я уже не знаю, на что соглашаюсь. — Я хочу тебя! Вопреки стандартным ожиданиям, Итачи поддается вперед, впивается в губы страстным, несдержанным поцелуем. Он больше не прикидывается, не идет против себя и не играет в святого. Резьба, наконец, треснула, окончательно сломавшись. Он берет меня всю ночь, или время слетело с настенных часов, устав от нескончаемых стонов. Итачи больше не просит меня быть тише, не замыкается в себе, охотно демонстрируя свою настоящую натуру. Обманно ласково имеет в собачей позе, впиваясь губами плечи, оставляя синяки засосов, которые всегда хотел поставить как отметку. Своеобразное клеймо и защита от непрошенных кавалеров. Он ставит бесчисленное количество, почти с животной грубостью терзая зубами нежную шею, где совсем не остается свободного места. Это сводит меня с ума, толкает в безумие подчинятся и выгнуться поудобнее, шире расставляя ноги. Длинные волосы щекочут спину, член глубоко поражает внутренности, раздвигая мясистые стенки. Я — его подстилка, которую он с радостью обхаживает. Скрипят пружины под тяжестью тел, пошлые шлепки в сочетании хлюпающих звуков завораживают, впитываются в сознание. И все уже не столь важно. Итачи не опасается быть пойманным, отнюдь, он словно хочет чтобы нас поймали. Желает открыть тяжелые веки отцу и признаться всему миру о нашей порочной связи. Заявив, что теперь, после этой ночи, обычными братьями — нам больше не быть. Даже если все могло быть иначе. Забылось со временем и осталось позади. Могло, но после подобного опыта — назад уже не вернуться. Я чувствовал себя в чужом теле и одновременно с этим ловил каждую частицу. Во мне больше ничего не осталось, я кончил три раза, а все равно выгибался и поскуливал как щенок желая продолжения. Глаза закатывались, слюни стекали с лица, спускаясь вязкими нитями на мокрую простынь. Запрокидывал голову и громко кричал, чувствуя скорое приближение. Я не знал, что так бывает, ощущал себя вне вселенной и безмерного космоса, что таился в глубине зрачков. Познал самое запретное удовольствие, что от осознания неправильности было еще слаще на вкус. В голове пусто, разум мнет розовая вата. Меня развращают, а я принимаю все до последней капли желая еще больше, еще дальше и глубже. И уже ничего не важно. Лучше бы он меня просто изнасиловал… Я бы не чувствовал себя так неописуемо хорошо, и между с этим так нечестиво. Итачи перехватывает меня, когда сил держать уже не остается, кладет на спину и целует. Язык скользит в полости, забирая кислород, жадно кусая губы. Я вижу его настрой остановить все сейчас, бездонные глаза закатываются, и я предполагаю, что препараты начинают действовать. Он идет против воли, старается под влиянием требовательных хотелок. Не хочет ударить в грязь лицом, особенно когда я настаиваю. Хватаю за длинные волосы, натягиваю почти болезненно, прижимаясь бедрами и направляю его крепкий член к опухшему отверстию. Это кристальное желание, что действует наркотиком. Итачи берет под коленкой, широко разводит стройные ноги, глубоко проникая внутрь, навалившись сверху. Стонет в сухие губы на каждом, особо глубоком толчке. Яйца грубо бьются о мою задницу, задавая мелодию оглушительных хлопков. Он не щадит меня, выбирая подходящий нам обоим темп. Даже секс, что б его, нам нравится одинаковый. Словно сам Бог таким образом глумливо потешается. Ногти впиваются в плечи, оставляя рваные, кровоточащие полосы. Я кусаю губы до мелких трещин. Итачи что-то неразборчиво шепчет, прерывается на тяжелое дыхание. Черные глаза зажмуриваются до тонких складочек, член внутри меня становится еще тверже. Рука соскальзывает на мой член, что сводит резаной болью от чувствительности. Мои яйца полностью пустые, но это желание просто невыносимо распирает все мое естество. Итачи глубоко стонет, повторяет мое имя из раза в раз, толкается плавнее. Я обнимаю крестом его спину ногами, прижимая к себе. Рука на члене ускоряется в бешенном темпе. Все замирает и я беззвучно кончаю, одновременно чувствуя как твердый член пульсирует в моей опухшей от трения заднице, глубоко изливаясь внутрь. Я выдохнул с облегчением, обессиленно упав головой на матрас. Тяжелое, судорожное дыхание разбивается, сливается воедино и проносится по комнате. Приятные отступы оргазма кружат голову. Нет сил даже улыбнуться, как и пошевелится. Итачи ложится рядом, скомкано дышит. Его лицо пропитано удовольствием, которое я вижу впервые. Утренняя дрочка через штаны — не в счет. Сейчас, он не строит из себя брата. — Мне было очень хорошо… — вкрадчиво шепчет он. — Я люблю тебя. Я никогда не говорил брату того же, никогда не признавался, потому что ничего испытывал. Сейчас, я смотрю на Итачи и не могу поверить, что готов принять его предложение. Быть его женой, или кем он меня считает. Ночь была потрясающей, и все мои пугающие мысли испаряются насовсем. Страх покидает и вместо него зарождается новое, неизведанное чувство. Я не знаю как описать все, что твориться внутри, пожирает и меняется. Может, это то самое взросление? Все, что я навязывал себе долгие годы — пустой бред неизведанного. Я готов продолжить, если мне пообещают, что мои ночи до конца жизни — будут такими же как эта. «— Ты будешь его шлюхой,» — проносится в голове резкая фраза. Меня колотит от внезапного ступора. Это мои мысли, а голос будто чужой. Дает подпитку не совершать ошибки, которые не исправить. — «Поправка, ты уже его шлюха!» Лицо заметно кривится в ответ ласковому выражению. Мне понравилось… Мне понравилось раздвигать ноги для этого ублюдка. Все, что я делал это лежал и позволял себя трахать, постанывая как дешевая придорожная блядина. И так будет всегда, выбора у меня нет, потому что я уже в заложниках. Итачи уже имеет надо мной власть и это чертово тело, никогда не сможет ему отказать. Я буду ластиться и просить его член стоя на задних лапках. Захочу зайти дальше, пробуя все извращения на вкус, которые он любезно меня станет тыкать как котенка. Сейчас — только начало кривой дорожки. Но, я не такой… Я не хочу таким быть! — Ты так много для меня значишь… Итачи все говорит, а я даже не слышу о чем. Перед глазами на потолке вырисовывается одно единственное слово, что горит красной неоновой вывеской позора. Слезы наворачиваются на глаза. Но я позволяю им обрести контроль. Против усталости и скованности тела, поднимаюсь с постели на дрожащих коленках, сжимаю ягодицы, удерживая сперму в себе. Это гадко, мерзко и ужасно настолько, что желудок урчит и греет под ложечкой. — Ты куда? — В душ надо сходить… Это первое что приходит в голову. Я не смотрю в его сторону, не зная точно — расплачусь или захочу остаться. — Хочешь, я пойду с тобой? — Нет, нет, все хорошо… — Итачи лежит на влажных простынях, берет подушку с пола и устраивается поудобнее. У меня назревает единственный вопрос: — Ты уйдешь в свою комнату? Брат тихо посмеивается, ласкается щекой о фиалковую наволочку как довольный кот. В иной раз — он бы поменял постельное, придерживаясь правил гигиены. А сейчас он выглядит так, словно ему приятно лежать на пропитанном запахом пота и мокрых следов от спермы белье. — Нет. Будем спать вместе. — А если мама и папа зайдут? — Мой голос звучит жалко. Я хочу вразумить его, посадить росток неправильности, поставив все под сомнение. Или же, просто хочу посмотреть на реакцию. — Они никогда не заходили, с чего им заходить сейчас? — Которой нет. Итачи совершенно не заботит то, что нас могут поймать. Он — сдался, или попросту устал скрывать. — Но, ты был довольно громким, признаю. — Итачи томно посмеивается. Лицо его играет неописуемым счастьем. — Если хочешь, можем еще раз сделать это когда вернешься. Я киваю головой как собачка на панели управления. Выхожу из комнаты, закрывая за собой дверь. Зачем-то подтверждаю свои слова и направляюсь в ванну. Включаю свет и стою у зеркала, рассматривая себя обнаженного. Помимо внешней помятости, выступающих синяков и бесчисленное количество засосов страсти на шее и груди, я ловлю что-то еще. Что-то новое, глубокое и заметное только мне, а может и всем окружающим. Горло дерет как при простуде, чешет так, что больно сглатывать. Я не слышу как бьется сердце, но отчетливо слышу наглый шепот мыслей. Они вяжут, смеются. Кто-то говорит, что выиграл пари, ставя на то, что я все-таки дам этому ублюдку. Кто-то вздыхает с грустью и сожалением. Все закручивается детским волчком. Тихие голоса сливаются в один, мой собственный. На устах повторяется мерзкое словечко. Глаза заливает прозрачным острым хрусталем. Я беру со шкафчика мамину красную помаду DIOR и пишу на зеркале одно единственное слово. Пишу на английском языке, словно хочу сгладить болезненный удар. Но от этого не легче. Слезы выступают, скатываются по пунцовым щекам. Истерика отскакивает от зеркала заразительным смехом. Все мои рычаги остановки — пропадают на совсем. Вернувшись в свою комнату я нахожу брата спящим под одеялом. Как и предполагалось — его вырубило. Судя по тому как в процессе рьяно закатывались глаза, я могу смело судить, что он сопротивлялся сну. Обхожу кровать, натягиваю нижнее белье и безразмерную серую футболку до колен. В школьном рюкзаке беру сигарету с внутреннего кармана, прячу за ухом, прямо как опытный курильщик. Мной не руководит страх быть пойманным отцом, что явно будет не в восторге. Плевать. Спускаюсь на первый этаж и за лестницей тянусь к маленькой, прозрачной коробке, достав серебристый ключ без зубчиков. Рядом с ключницей вырубаю пятку рубильника электричества. Так на всякий случай. Захожу в отцовский кабинет, набираю в сейфе нужную комбинацию, открыв стальную дверцу со знакомым щелчком. Пароль он так и не поменял, прекрасно. Все документы и деньги на месте, но меня не волнует; я беру единственную бумагу, перепроверяю в лунном свете окна с целью убедится, что все, что я читал ранее не плод моей фантазии. Опыляющий дурман бросается пылью в глаза. Улыбаюсь как идиот, тихо посмеиваясь. Перекладываю бумагу в металлический ящик из-под новогоднего подарка под диваном. Дом стоит мирной тишиной, фотографии встречают немым упреком. Лента светлых воспоминаний обрывается на половине. То, что я запомнил исчезает из памяти под гнетом разрушительной ярости. Все это — ложь. Подмена. Прекрасная картинка образцовой семьи трескается и переходит за деревянные рамки приличия. А может и значимым я не был никогда, служа маленькой, удобной галочкой. Никто не интересовался, что происходит внутри, что я испытываю на самом деле. Даже чертов Итачи, который тешится от своей неземной любви, ни удосужился поинтересоваться после долгожданной ебли — как же я себя чувствую. Я бы и его с радостью убил собственными руками, но он мне еще пригодится. Неописуемая жажда мести и уничтожения берет контроль. Я выхожу с черного входа в гараж и беру тяжелую канистру с бензином. Следую по убыванию: сначала на кухню, разливая вонючее горючее по серванту с китайским сервизом, столу и стульям с позолотой. Кухонной утварью, замахиваясь на стену с мозаикой фруктов. Затем, остатками врываюсь в отцовский кабинет, обливая с жадностью стол из красного дерева, малахитовые тяжелые шторы, стенку с дешевыми наградами, но такими значимыми в глазах отца. Меняю канистру на новую и захожу в гостиную, поливаю всю коллекцию чертовых книг брата, которые я всегда ненавидел, бросаю на огромный телевизор, кресла, журнальный столик и немного на диван, дабы ненароком не превратить его в пепел и сохранить спрятанное под ним. С душераздирающей яростью брызгаю на фотографии, чертовы картины и персидские ковры. Заливаю полы в холле, добираюсь до маминой мастерской, с диким остервенением и ненавистью, бросаю керосин на все задумки и чертежи, которым не суждено стать полноценными проектами. Обмываю все деревянные мольберты, столбы бумаг и канцелярию. Не трогаю отчего-то маленькую полочку с иконами и засохшей вербой. Стыдливо пряча глаза в пол я вышел из комнаты, что за секунду пропитал едкий, резкий запах. Бензин проник в основание первого этажа настолько, что кружится голова. Ноги подкашиваются, а неприятная липкость остатков спермы, что мажет ягодицы, дает мне щелчок — не забываться. Беру последнюю канистру с гаража и веду тоненькой струйкой сбоку лестницы, медленно двигаясь по направлению ко второму этажу. Если вся эта конструкция вспыхнет — то придется выпрыгивать через окно, а там и до переломов не далеко. Оно мне надо? Поднявшись на второй этаж я разливаю горючее по стенам, захожу в спальню брата и осекаюсь в темноте. Я не был здесь с самого детства, поправка, с момента как Итачи стал полноценным ночным гостем моей комнаты. Было противно, опасливо, тормошило не на шутку от одного вида белой как снег двери, что никогда не подходила к палитре красок его существа. Внутри мрак и я не решаюсь проходить, дабы осмотреться. В темном пространстве разливаю малую долю и выхожу в коридор. Мажу стены, деревянные столики с вазами пионов. Дохожу до последней цели и стопорюсь. Сердце начинает бьется чаще при виде красной двери родительской спальни. Где-то внутри тихий зов призывает остановиться и одуматься. Лезут воспоминания о детстве, тех беззаботных годках и тут же меркнут последними словами отца и отчуждением матери. Я даю себе условную пощечину, закрываю дверь на два оборота ключа, выбрасывая через плечо. Глухой удар служит точкой отправления, и я даже не думая, выливаю остатки содержимого щедро поливая дверь. Ставлю полностью пустую канистру на пол и чисто механически хлопаю по бедрам в поисках зажигалки, словно она может оказаться волшебным образом в карманах, которых у меня нет. Спускаюсь на первый этаж и вижу плавающую завесу, что медленно покачивает пьяной юбкой. Дом впитал бензин как губка, впустил в стены и пригласил в узкие зазоры паркетных половиц. Достаю зажигалку с куртки и припрятанную сигарету. С немыслимым восхищением рассматриваю в темноте прозрачно-синий пластик, тру бедную в вспотевших пальцах и улыбаюсь, вставив сигарету меж губ. Поднимаюсь по лестнице и останавливаюсь на середине. Смотрю на пределы своих трудов, вкушая последнюю нить тишины. — А как тебе такое? Большой палец чиркает ребристым колесиком, надавливая на язычок. Всего за секунду искра поджигает пары первого этажа, что молниеносно вспыхивает в пламени. Глаза слепит от яркого света, на кухне раздается оглушительный взрыв. Щелкает древесина, трещит и бегает внутри стен хитрыми сплетениями. Огонь стремительно тянется за бензиновой дорожкой по лестнице, обжигая ноги. Я не могу пошевелиться, окутанный неописуемой паникой и страхом. Я и представить не мог, что все загорится так быстро. Жерло поднимается под потолок, столбы черного дыма ударяют в легкие. Выбрасываю сигарету, что изначально планировал пафосно закурить, и бегу на второй этаж, что успел за такое короткое время вспыхнуть как спичка. Рот приоткрывается в сожалении, глаза наливаются бусинами слез. Дверь в комнату родителей охватывает столбом пожирающего пламени. Я не могу двинуться с места, загипнотизированный диким, жарким танцем разрушения. Что же я наделал? Так нельзя! — Подожди… — Я бросаюсь к двери, схватившись за ручку. Горячий металл вгрызается в кожу, заставив отпрянуть назад. Мне не пройти. — Я не хотел… Истошная истерика прорывается, рев животного сопровождается треском огня, уничтожающим все на своем пути. Летят стекла искр, впиваясь тончайшими иглами в кожу. Зачем я это сделал?! В панике ищу серебристый ключ, пробегаюсь глазами по полу. Тщетно. Ничего и близко похожего нет. Разрушительная стена перекрывает доступ, охватывает пространство. Половицы скрипят сжатыми зубьями, нагревают ступни дав понять, что еще немного времени и весь второй этаж просядет. Дым лезет в горло, кислорода не достает. Я врываюсь в комнату, что оставляет за собой элементы нетронутости. Подбегаю к кровати и толкаю брата за плечо: — Очнись! — Кричу я с перерывом на хриплый, истошный кашель. — Да, блять, проснись же! Твою мать, Итачи вообще никак не реагирует, словно спавший в кому, не двигается ни единая черта лица. Времени все меньше, за спиной я слышу хруст потолка и оглушительный твердый звук падающей балки. Слезы липнут к глазам, я собираю последние остатки контроля, размахиваюсь со всей силы и бью по лицу ладонью. И это срабатывает. Брат резко открывает глаза, просыпается и вскакивает с кровати. Натягивает нижнее белье и не говоря ни слова, берет меня за руку потащив за собой. Срабатывает чистый инстинкт к самосохранению. Итачи сжимает меня так крепко, держит рядом с собой. Мы прорываемся через огонь спускаемся бегом по раскаленной лестнице. Дымовая завеса заполняет первый этаж, воздуха катастрофически не хватает. Ничего не видно кроме эпицентра бушующего жерла. Все сгорело до основания, стены трещат, пол проседает открывая черные дыры. Рваные, громкие звуки везде: трещит и лопается стекло, падает мебель, слышится звук щитка электричества. Я смотрю на все с ужасом, кручу головой и не могу поверить, что все это дело моих рук. Отчаянно цепляюсь за локоть своего единственного спасителя, что остановился у входной двери. Металлическая ручка с позолотой накалена до предела, дверь закрыта за замок. Стена бушующего огня замуровала наш единственный выход на свободу. Итачи коротко смотрит на меня, дышит чаще и совсем незаметно сглатывает тяжелую слюну. Кивает головой и разбежавшись, выбивает не с первого раза дверь правой рукой. Хватает меня за ладонь и вытаскивает наружу в аккурат, как весь второй этаж дома обвалился. Брат кривится, рычит от боли, падает на колени. Кожа с правого плеча и до кисти слезла, оставив кровоточащий кусок мяса. Я топчусь босыми ногами на сыром газоне, отдаленно слушая приближающийся вой пожарных сирен и скорой помощи. Позади громкие возгласы толпы зевак — соседей и прохожих. Я не могу нормально мыслить, стоя в оцепенении, смотрю загипнотизированным взглядом на огромный столб черного дыма и ветви огня, что медленно пожирают мой родной дом. Слезы наворачиваются на глаза, буйством истерии. Я смотрю как пожар уничтожает все, что мне когда-то было дорого и внезапно ни чувствую ничего. Не победного ликования, ни сожаления о содеянном, ничего, ни единого, даже самого крошечного чувства, что могло постучатся изнутри. — Ты в порядке? — Обеспокоенно спрашивает брат, превозмогая боль встав с колен. — Ни поранился? Я не могу ничего ответить, зачарованный сильным огнем. Колбы дымовой завесы поднимаются в беззвёздное небо. Я любуюсь неосознанно, слыша в голове знакомую мелодию. С захваченного огнем дома, не слышно ни криков, ни призывов о помощи и я понимаю, что это конец. Стало так пусто, так странно. Будто у меня что-то вырвали изнутри, что-то непонятное, что-то, что когда-то умело биться. — Как ты и сказал… — Моя речь не блестит оттенками, а веки перестают моргать. — Это будет особенная ночь для нас двоих. Итачи крупно вздрогнул, перевел на меня взгляд наполненный волнением. Мне кажется, именно тогда он все и понял. В любом случае, план подходил к своему завершению. Мне оставалось только подойти к карете скорой помощи и жалобным таким голоском, накинуть на себя роль жертвы.

***

Меня затаскали по казенным участкам, обследовали все вдоль и поперек. Ковырялись во внутренностях и выпытывали самые мерзкие подробности. Изначально, я говорил невпопад, придумывал и добавлял новые подробности. Со временем же, моя легенда стойко сформулировалась и каждое слово, каждый выдуманный диалог, отскакивал от десен. На удивление, беспрекословно верили в мою сказку даже самые опытные следаки и криминалисты. Никто не смог усомниться в детском лепете и то, как трясутся мои коленки при каждом, особо проницательном взгляде. Я чувствовал себя героем, что легко может обдурить и обвести вокруг пальца каждого. Со временем, я сам же проигрывал своим же словам. Тяжесть бремя била плетью по плечам. С каждого угла доносилась моя история, взбудоражив не только столицу но и всю страну. Я был находкой для репортеров, что терлись как блохастые кошки в подворотне. Подлавливали меня и просили уединении за деньги и подачки. Я молчал. Не хотел ни с кем говорить. Внутри поселился ядовитый страх быть обнаруженным. Когда хранишь в шкафу скелеты, никогда не знаешь — когда он величественно упадет, разбрасывая кости. Меня оформили в детский приют задним числом, где я просиживал свои деньки с такими же обиженными на жизнь сиротками. — Да заткнись ты, наконец, заебал! — Кричал мне один из воспитанников, закрывая подушкой голову. Мой каждодневный крик сотрясал сиротские стены, нервировал постояльцев и выбешивал тетку заместительницу бесконечными жалобами. Я предполагал, что за мной уже ведется охота с целью хорошенькой взбучки. Я не мог нормально спать, закрывал глаза и видел черную копоть на своих руках. Сырые могилы родителей. Одно единственное слово крутилось на повторе зажеванной пленки. Ужасающий голос, пропитанный дьявольской хрипотцой кричал из недр сознания. "Убийца! Убийца! Убийца!" Звучал на оголенном повторе моих внутренностей, сопровождаясь треском пламени и громких всхлипов мамы. Мне снилась мама. Она всегда плакала в моих снах, никогда не обвиняла, лишь смотрела большими черными глазами и не понимала — за что я так поступил. Я пытался подойти, оправдаться, попросить прощения, но с каждым пройденным мной шагом, она уходила все дальше и дальше. И злости больше не осталось, лишь невыносимая, пустая воронка без дна. И сказать никому нельзя, не поделиться. Я чувствовал как разрушительная сила с каждым днем нарастает, как проклятье разбрасывает вокруг меня свои нити. Я стал жить с этими мыслями, существовать в стенах, где каждый ненавидел меня больше, чем я себя сам. Я стал отстраняться от мира, жить в своей голове и представлениях: как бы все могло обернуться не сделай я такой выбор. Может, жил бы с Итачи, а может и в интернате, куда все же уговорил отца меня отдать. Было бы проще… Наверное. Я думал со временем будет лучше, забудется и придет в утешительную норму. Но время шло, а внутри все так же болезненно тянуло. Сны преследовали откровенными картинками, уничтожали любую свободную мысль. Я стал заложником трагедии, а громкие сплетни вокруг делали все только хуже. Усугубляли положение психологи и психотерапевты, что всячески старались помочь. Потом появился Какаши, и честно, я не ждал от него помощи, как и изначально предполагал, что он просто хочет развлечься по взрослому. Впрочем, я не препятствовал и такому повороту, не опасался, что рука соскользнет мне в промежность или он начнет шантажировать меня: мол, тебе же со мной хорошо, вот и ты сделай мне хорошо. Ну рискни: я одного мудака засадил в сизо, значит и тебя смогу так же. Когда ты малолетка — все козыри в твоих руках. Потому что тебе верят. Это я понял на собственном опыте. На удивление, ничего подобного и близко не было. Какаши меня не трогал, не намекал и всячески не подталкивал к соитию. Он производил не самые приятные впечатления: выглядел не как учитель, а скорее напоминал инфантильного подростка, которому в паспорте завысили цифру. Он питался фастфудом, читал какую-то халтурную порнуху, громко выражался. Но, кое-что меня действительно зацепило… Впервые я стал чувствовать как расслабляюсь. Кино на старых VHS кассетах хорошо забивало голову и не давало пагубным мыслям протолкнуться. Какаши специально выбирал фильмы со сложным сюжетом, а иногда и открытой концовкой, дабы я загрузился. Мы устраивали такие вечера каждый день и это помогало, отчасти. Я стал привыкать к новой компании, иногда оставался ночевать на огромной кровати, дабы не плестись в приют, где меня уже поджидали козни. Я знал, что не отделаюсь так просто, что однажды меня подловят в общей душевой и нагреют так, что я и говорить перестану. В моем четком плане, что был еще не до конца завершен, появилась маленькая ячейка. Я пользовался его доброй волей, использовал в своих корыстных целях. Я думаю, Какаши знал об этом, догадывался во всяком случае. Подставить брата вышло на удивление просто: несколько слезных историй, медицинское освидетельствование и, вуаля, грубый мент в погонах честно делиться, что брата посадят далеко и надолго. Я старался не думать о Итачи, но этот паразит всячески вторгался в мое пространство, даже когда его не было рядом. Я успел привыкнуть к его рукам, горячим поцелуям перед сном. Привык кончать по команде и то, что я не получал разрядку — сильно ударило по организму. Своеобразный ритуал не давал покоя, чередуясь с стыдливыми мыслями и представлениями. Мое тело буквально взывало к прикосновениям, мучая меня от невыносимой ломки. Соски наливались кровью, непроизвольно терлись о жесткий матрас. Я ворочался, не спал и скидывал одеяло, лежал крестом, боясь дотронуться. Член колом стоял, беспорядочно пульсировал и взывал к любому, даже самому слабому прикосновению. Губы искусаны, пальцы сжимают пододеяльник, тончайшие ниточки атласа трещат по швам. Однажды, я не выдержал, как заядлый наркоман поднялся с кровати. Тихо покинул комнату и прошел в ванну на цыпочках, дабы не разбудить Какаши, что спал на диване в гостиной. Включил подвесную лампу, которая служила дополнительным светом помимо верхнего. Какаши использовал ее только когда брился. Комнату заливал полумрак, ловкие тени бегали по белоснежной плитке. На мягкой коже выступили мурашки от ночного холода. Я шмыгнул носом, уставившись в зеркало напротив, задышал чаще, с трепетной жалостью и отвращением. Противно от самого себя, мерзко настолько, что я отключаю правильность и рациональность. Включив кран, приглаживаю волосы на затылке, что прямыми прядями ложатся на шею. В кромешной темноте почти не видно моего силуэта. Холодные капельки стекают по плечам, ведут дорожкой по позвоночнику. Беру с полки ванных принадлежностей, коричневый карандаш для бровей, что оставила одна из пассий Хатаке. Открыв колпачок, рисую две короткие линии стресса на лице. Подвигаюсь к зеркалу, поставив руку для опоры на холодную поверхность раковины, стягиваю нижнее белье и обхватив член, быстро надрачиваю. Я старался не углубляться, не играть мимикой, держать лицо ровно, когда возбуждение подкатывало к горлу. Смотрел в сухое выражение, двигал рукой неумело, совершенно не так как нужно. Быстрый темп раздражал, не давал нужной концентрации на удовольствии. Наслаждение приобретало сухой, невнятный вкус. Тело привыкло к медлительности, нерасторопным и ласковым пальцам, что сводят с ума и доводят по пика будоражащим порханием короткий ноготков. — Я хочу тебя… Во рту пересыхает от быстрого дыхания, рука скользит вверх по телу, сжимает твердый сосок. Ладонь ускоряется, массируя влажную головку. Быстро качаются яйца с каждым, рваным движением рукой. Слетает громкий стон, что моментально гасит холодная пластина зеркала приставленное к губам. Я целую собственное отражение, кончая на края мраморной раковины, сгорая от стыда и отвращения. Привычное возвращается, красная надпись губной помады вырисовывается знакомым словцом. Я родился не достойным, и все мои мысли упираются в этот факт. Я — предал Итачи, как и предал всех остальных. Убил ради своего благополучия, думая, что таким образом смогу очиститься от грязи и обрести душевный покой. Но все становилось только хуже. Я мог бы заслужить смерти, погибнуть в тот роковой день. Задохнуться дымом и сгореть заживо. Только вот, смерть никогда не была со мной так любезна. Отныне, а может и раньше — путь на небо мне официально закрыт. Мне нужно было вернуться, забрать все и перейти на последнюю стадию своего плана. Я долго откладывал этот момент, не мог подступиться, зная, что все воспоминания как назойливые насекомые проникнут под кожу. Я решился перед днем рождения, сделав таким образом маленький подарок. Солгал Хатаке, с которым проводил времени больше чем нужно, что иду прогуляться, проветрить голову. Он поверил и не стал напрашиваться компашкой. В половине восьмого вечера я заворачивал на знакомый до боли проспект. Нерасторопно шел вдоль улочки, по ровной, асфальтированной дорожке. Нервно мозолил в кармане легкой куртки две сигареты, что успели пропитаться влагой от пальцев. Я, вроде как, обещал себе бросить курить как только все закончиться. Но, еще ведь ничего не закончилось, верно? Какаши тоже курил, шкерился по углам и прятал пачку сигарет в углу антресоли. Думал я не замечу. Но я невооруженным взглядом вцепился в нее как клещ и без зазрения совести иногда тырил. Когда становилось совсем тошно, а мысли все навящевей вели меня к брату в пустые объятия. Я не выдавал себя, не показывал в открытую, что имею аналогичную слабость перед табаком. Да только Какаши знал все, не дурак. Подобный запах не замаскировать даже самой морозной жвачкой. Курильщик всегда учует курильщика, в толпе разглядит своего. Я старался не поднимать головы, боясь наткнуться на любопытную соседку или знакомое лицо, что обязательно подойдет ближе и выпалит россыпь сентиментальных сожалений, попытается обнять и поинтересоваться как у меня дела. И как обычно — все нормально. В обществе откровенность и вываливание своих настоящий чувств — порицается, хоть и прямо не говорится. Приводит в замешательство, никому не нужными подробностями. Но, спросить-то надо, так, вежливости ради. Глубокий вздох выныривает с легких, я поворачиваю голову и замираю. Я готовился, медитировал и пытался настроить себя, но, видимо, не достаточно. Мой прекрасный дом превратился в обломки черной сажи. Кирпичная коробка каркаса все еще стоит в напускном величии, местами обваленными стенами и рухнувшей красной крышей. Торчат острые зубья прогоревшей древесины. Выбитые стекла окон угрюмыми очертаниями крошатся по земле паласом осколков. Ветер разносит серый, сухой пепел напоминанием унесенной гордости. Горелый запах все еще сохранил свой след, ярким флером касаясь кончика носа. Я сглатываю, стараясь придать внутренней нервозности равнодушия. Иду вперед по каменной тропинке с местами выбившими кирпичиками. Осторожно, боясь потревожить касаюсь дверного проема с выбитой дверью, чуть наклоняюсь, дабы головой не задеть упавшую толстую балку. Картина похожа на сон, что преследует с момента пожара. Я прячу руки в карман стараясь ничего не трогать. Сильный запах ударяет в лицо, проникает под тонкую курточку. Все стены измазаны черным покрывалом пепла. Лестница ведущая на второй этаж обрывается на пятой ступени и покосившись стремиться вниз, опуская голову. Все когда-то ценные предметы безмятежно сгорели под силой адского пламени. На полу под хрустом капель богемской люстры, притаились страницы из книг. В портретах и картинах знаменитых художников сейчас только одно произведение. Второй этаж местами обвалился, спальня родителей рухнула на мастерскую, в открытые местами стены и двери, что сохранили свое первоначальное место. Потолок обрушился и выступающие палки, стоят вбитыми гвоздями. И все это — дело рук одного человека. Я стараюсь не впадать в уныние, прохожу в гостиную, что окутана мраком от перекрытого окна. Тру зажигалку в кармане и не решаюсь ее использовать. Мало ли, что может приключится. Маленьких трещит от стен, достаточно, чтобы обойти стороной взваленный хлам, подойти к полностью прогоревшему до пружин дивану и рукой провести под ним. Бинго. Нащупываю металлическую коробку и достаю. Она полностью осталась целёхонька, за исключением того, что вся вымазана в саже и теперь мои руки покрывает толстый, черный слой. Дыхание перехватывает от напряжения, я открываю ящик и выдыхаю, блаженно улыбаясь. Завещание осталось целым. Огонь так и не смог проникнуть внутрь. Сворачиваю бумагу в четыре раза и кладу во внутренний карман, возвращаюсь в коридор и смотрю на небо, что обрамляет рама когтистых и обугленных досок. Розовый закат бросает лучи на остатки былой роскоши, солнце медленно заходит за горизонт. Прозрачный, тонкий дым шепчет на ухо, безмятежно просит побыть еще немного. Я больше не постоялец, а всего лишь на всего мимолетный гость. Что-то движет мной, руководит и я беспрекословно подчиняюсь, даю себе маленькое разрешение остаться еще ненадолго. Бреду в разрушенную комнату, открывая половину хлипкой доски, что служила раньше красной дверью. Обхожу тени бесформенных предметов, которые с первого взгляда невозможно понять, чем были раньше. Огромная кровать упавшая со второго этажа, стоит в самом эпицентре. Тяжелый, высокий матрас с примесями бурых пятен, штырями с круглыми наконечниками возвышаться к открытому небу нетронутым огнем изголовьем. Я ложусь на кровать, словно хочу окунуться в ту ночь, понять, что двигало мной. Касаюсь кончиками пальцев шершавой корочки на матрасе, стараясь не думать о том, что это сгоревшие, прилипшие остатки кожи. Судмедэксперты на суде объявили, что к моменту возгорания родители уже скончались. Доза препаратов была слишком велика. Я могу полагать, что возможно, отец под давлением собственной зависимости все же выпил перед сном, что только усугубило побочные действия. Мама же и вовсе приняла на сердце слишком большой груз. Я думаю, они погибли в моменте, когда я потерял девственность, скача на этом ублюдке как наездник. Иронично. Я не утверждаю, но тащу слабую надежду на то, что они хотя бы не мучались умерев во сне и покое. Достаю смятую сигарету из кармана, вместе с зажигалкой и листом бумаги. В громкой тишине раздается трель колесика. Подкуриваю кончик и вдыхаю терпкий дым. В ту ночь, я так и не покурил. Пусть та брошенная сигарета плавно отыграет новая. Крепкая и до мерзости горькая. Курю нерасторопно, прижимая лист завещания к груди, наблюдаю как прямо над моим лицом покачивается съеденная огнем дощечка с торчащим гвоздем. Скрипит как ржавый маятник, как секундная стрелка пророчества. Конструкция хлипкая, настолько, что одно дуновение ветерка и острие гвоздя вопьется мне смертельным ударом прямо в голову. А я и не против, вновь поиграть с судьбой и матушкой смертью. Если тебе так угодно — забирай меня прямо сейчас. Символично, на кровати родителей, которых я прикончил по собственной дурости и эгоцентризму. Валяй, не жалко. Сигарета медленно тлеет в пальцах, почти не прикасается фильтром к губам. Тихие всхлипы заполняют комнату и я делаю стойкий вид, что они принадлежат не мне. Горячие слезы ползут к вискам, прячутся в волосах и засыхают. Внутри что-то отчаянно воет, хрипит и рвется наружу. Я не позволяю, сдерживая на хлипкой цепи без карабина. Как животное, что теперь поселилось в душе. Я ведь не хотел. Хотел, конечно, но совсем не так. Я думал — это игра. Просто забыться, представить, что в моих руках безграничная власть и я могу вершить чужие судьбы. Ломать и строить. Создавать и уничтожать. Весь октябрь я словно жил в книге, был главным героем сюжета, которого никогда не читал. Мне нравилось думать об этом, представлять, мыслить. Но, я слишком забылся. Искал правды, утешения — а пришел к могильным плитам, и тайне, которая будет со мной до конца моих собственных дней. Дощечка слабо качается, небо тянет синева и мерцающие звезды. Одними губами я прощу неизвестно кого, забрать меня, позволить обвалиться потолку, похоронив в руинах. Я правда сожалею, но и исправить больше ничего не могу… Руки сжимают бумагу на груди, словно дав мне горсть утешения. Я обнимаю свой единственный выход. Я все исправлю: я стану лучше как того хотел отец. Стану поистине стоящим человеком. Преодолею все трудности и отец сможет мной по-настоящему гордится. И мама будет мной довольна, придет во сне и скажет, что теперь любит меня. Я смотрел в тишину, вглядывался настолько долго, что не заметил как уснул. Сигарета в руках упала на пол и погасла, дав мне еще один, крошечный шанс на жизнь. Та доска так и не упала…

***

Деловой, манерный пижон с крысиной рожей и в круглых очках не понравился мне как только я зашел в кабинет. Выцыганив у Какаши деньги, я обещал, что куплю что-то из одежды, а потратил все на юриста в костюме с рынка. Мне едва хватило, и я дав слово, что верну служащему недостачу уже сидел в скрипучем кресле прямо напротив хмыря, что читал завещание. — Ну, че там? — Я не выдержал. Содержание не на три тома, можно и быстрее. В его профессионализме я не был уверен, но и других кандидатов просто не было. Бери, что дают и не вякай. Это, вроде как, девиз моего бывшего приюта. Бумагу об усыновлении, которую всучил мне Какаши я все же подписал без задней мысли. Всяко лучше быть под седым крылышком и знать, что на меня одну из ночей не объявят охоту. Мужик с пидорским хвостиком, прочищает горло, не задает лишних вопросов. Кладет бумагу на стол и скрещивает пальцы. — Все по закону. — Его глаза округляются, как и его очки. Голос становится ватным и натянутым. — Вы получаете все состояние. Я выдыхаю, изгоняю желание подойти его и обнять. До боли в скулах расширяется улыбка, сдержанная легким, победным смехом. Все получилось. Никакой осечки. — Давай печать и я пошел обналичивать свои бабки. — Не спеши. — Преподносит указательный палец ко рту седой мужик. — Тебе должно исполниться восемнадцать. Только тогда завещание вступит в силу. — Че? Но они мои! — Я вскакиваю с места, хлопая по столу. Мужик с бейджем «Кабуто» кивает головой. — Твои, твои. Но, ты можешь претендовать на средства, только после совершеннолетия. Да как так-то? Значит, сейчас я никак не могу распоряжаться деньгами? Придется ждать два года? В школу там ходить и жить с Какаши? — Документ действителен в любом случае, но нотариальная подпись необходима. Сейчас, счета твоего покойного отца полностью заморожены. Это очень ценный документ. Единственный экземпляр. Если потеряешь — потеряешь и все деньги. Если хочешь, завещание побудет у меня, а в день своего рождения ты придешь и мы вместе поставим подпись. Его грязные ручонки тянут уголок на себя. — Ага, размечтался. — Я быстро выхватываю завещание и смяв листок в два раза, убираю во внутренний карман. Собираюсь уходить, но останавливаюсь. — Слушай. — Никакой субординации, а перед глазами плывет наш с Какаши диалог. — А если мой брат выйдет, он же тоже сможет претендовать на наследство? Кабуто встает из-за стола, убирает руки назад и обходит деревянную поверхность, равняясь со мной. — Разумеется. На полную его половину. И моя задача как и любого другого нотариуса проинформировать вашего брата, после того как он покинет места задержания. Я распыляюсь от гнева, пребывая в немом шоке. Сука, он выйдет, а ему еще и с небес неплохой бонус упадет… — Но, мы же можем договорится. — Подходит Кабуто ко мне вплотную. — Че? — Пять процентов лично мне от всей суммы, и я клянусь, — он кладет руку на сердце. — Что ни одна душа не прознает о вашем наследстве. Тем более, ваш брат. Звучит как явное надувательство, но у меня больше нет вариантов. Пять процентов — это не много, так? Во всяком случае меньше чем пятьдесят. У меня нет гарантий, что Итачи проведет в больнице всю жизнь и не выйдет завтра. Этот ублюдок подкованный, сразу узнает о деньгах, не говоря уже о том, что первым его визитом стану я. Не зря он удавился последней фразой, что мы еще встретимся. И как бы мне не хотелось, однажды, этот день настанет. Так лучше, если этот момент произойдет, когда мне будет под семьдесят, а в арсенале три хаты в центре Манхэттена, пять дач на Бали, и все заводы, что вместо нефти заливают жидкое золото мне в карман. — По рукам. — Я не пожимаю руку, перед выходом из кабинета, бросаю самодовольному очкарику с плоской рожей. — Через два года, жди меня здесь двадцать третьего июля.

***

В середине знойного августа, Какаши уведомил меня, что собирается продавать просторную квартиру и переезжать в провинцию: небольшой городок с населением не больше трехсот тысяч человек. Пойдет. Это было необходимостью, хоть я и не собирался покидать столицу, но все же согласился. Хотя, меня поставили перед фактом, а не выбором. Тем не менее я согласился. Не хотелось лишний раз тревожить судьбу и играть на ее выдержке. Я боялся: каждого шороха, скрытого уведомления телефона, звонка, новости по областному телеканалу. Стал жить как на иголках и оборачиваться сотрясаясь от страха столкнуться с родными глазами. Избегал в толпе схожих фигур и ходил с опущенной вниз головой, когда взгляды горожан задерживались чуть дольше на моей персоне. В новом городе было спокойней, все же, информация улеглась, а на смену громкому событию пришли серые, скудные новости о популяции белок в местных парках. Квартира, которую купил Какаши выглядела хуже среднего: чем вызывала неутешительный приступ брезгливости, от которой я не мог избавиться даже после генеральной уборки. Какаши выделил мне комнату размером семь квадратов. С кроватью, шкафом, столом для уроков и тумбочкой, к спинке которой, я скотчем прилепил завещание. В бытовуху меня пригласил опекун, распределяя дела по дому. До сего момента я никогда не брал в руки тряпки, но ситуация вынуждала осваивать новые навыки. Хатаке научил меня готовить, потому что питаться одним фастфудом не выгодно для желудка и бюджета. Поступил в школу и уже свой десятый класс встретил в компании опекуна, что быстро поднялся по карьерной лестнице, став еще моим и классным руководителем. — Здарова, — присел ко мне пацан лет пятнадцати с белокурыми волосами, которые я изначально принял за крашенные. — Я Наруто. Его энтузиазм к знакомству меня смутил. Прежде со мной никто не хотел завязывать разговоры, отвергал на неком ментальном уровне. Словно подсознательно чувствовал в какой грязи можно замараться, если пожать мне руку или обменяться парочкой слов. Он был другой. Немного инфантильный, такой, типичный подросток со своими вполне житейскими проблемами. Наруто приглянулся мне изначально, хоть и к таким людям я не тянулся, подсознательно ожидая подлости. В нем не было того дерьма, что есть в других, лицемерия и алчности. Узумаки был открыт как книга, развернутый на нужной странице. Пацан пользовался популярностью и отчего-то хотел дружить со мной. Я же затаился, старался не высовывать лишний раз голову, дабы никто не смог меня узнать. Это была бы глобальная проблема, которую пришлось бы решать новым переездом. Я смотрел в глаза прохожих и слышал как они думают. Все словно знали, что я убийца и молча проглатывали отвращение. Я видел эти блуждающие мысли от всех, но так и не отыскал в синих глазах Наруто Узумаки. Наверно, именно поэтому мы быстро сдружились. Стали общаться, таскаться по гаражам, подворотням и пить пиво. Было хреново, очень хреново, так, что на стену хотелось лезть. Наши с Узумаки вылазки стали частыми, а пиво в моих руках увеличивалось в количестве. Эту хитрую ловушку я уже прохавал, и быстро остановился, поняв, что таким волшебным образом, приобрету себе первые признаки алкоголизма. Курить я бросил, но временами тырил сигареты у опекуна с антресоли. Курил только когда приспичит, когда невмоготу и все мысли занимал единственный образ. Сам же Какаши никогда не курил при мне, кроме единственного дня, когда он перестал прятаться. Меня ломало, отголоски печати прошлого подлавливали бессонными ночами. Я вертелся на изнеженных простынях, тихо поскуливая от жажды. Тишина душила, комната тихо наполнялась тяжелым облаком сбившегося дыхания. Пальцы скользили вдоль бедер, щекотали короткими ногтями кожу, вызывая буйство мурашек. К этому невозможно привыкнуть, не получалось и выдавить из себя все красочные картинки. Мысли блуждали, заводили в самые откровенные представления. Кровь разгонялась по организму, била по точкам. Я искал любого наслаждения, что подарит мне обилие незабываемых звезд. Я не понял как это произошло. Ватные ноги не слушались, переступив за границы комнат я тихо вошел в спальню Какаши. Прилег рядом, скрутившись в клубок как кот. Мной руководило остаточное опьянение, или же потребность, что стала безобразно молить уступить. — Я не могу уснуть… — Прошептал я жалостливо, пригревшись рядом. Какаши что-то невнятно буркнул, накидывая на меня одеяло почти по макушку. Это был холодный октябрь, чертов месяц в календаре, который я ненавидел. Сладко облизнувшись я протянул: — Обними меня. Перевернувшись на бок Какаши приблизился и обхватил меня руками, прижимая к себе. Я охнул, поддавшись назад, прислонившись ягодицами к очертанию полутвердого члена. Весь мой организм буквально вскрикнул от точки задетого наслаждения. Распалился от возбуждении, желая продолжения. Крепкие руки обнимали за талию, сжимали неосознанно. Какаши словно через сон мечтал меня защитить, а все о чем я мог думать, это как его член проникает в меня во всю эрегированную длину. Я морщил лицо от удовольствия, медленно покачивая бедрами. У него быстро встал от трения, хоть и сам хозяин не проснулся. Меня коротко потрясывало, задерживал дыхание всякий раз, когда твердая головка плоти упиралась в мягкую дырочку. Сукин сын возбуждал меня даже когда ходил с утра в одних трусах; я хотел его когда мы просто сидели рядом и смотрели кино. Вспыхивал на сексуальных моментах в фильмах, стараясь не представлять как опекун грубо имеет меня на продавленном диване, схватив за волосы. Все мое тело кричало рядом с ним и билось в конвульсиях. Его дыхание приобрело невнятный оттенок, руки крепче прижали за талию. Я забылся, перестав осторожничать, двигал бедрами продвигая член между ягодиц. Голова шла кругом от перевозбуждения. Пальцами схватил себя за пульсирующие, твердые бусины розовых сосков, оттягивая на себя, простонав в голос от наслаждения. Тихо постанывая уткнувшись в хлопковую как бумага подушку. Кровавое желание выше моих ограничений и сил. Щиплю через зубы, привстаю и скидываю пуховое одеяло в сторону. Приспускаю пижамные штаны по бедра. Облизываю губы в ядовитом предвкушении, разглядывая крепкий стояк в ночном свете фонарей за окном. Я никогда прежде не брал в рот, даже не представлял как сделаю это. Не верю, что он не хотел меня. Что не представлял и не дрочил одинокими вечерами. Наша холостяцкая квартирка на первом этаже, за полгода не видела ни одной юбки. Взрослый мужик явно не стал бы помогать пацану в пубертате просто так, верно? Его мотив абсолютно не понятен. Какаши, сто пудово, меня в койку хотел затащить, не раньше, так оставить на потом. К чему тогда рассуждать и размусоливать, если я сам могу помочь? Горячим дыханием обдаю тонкую кожу, наклонившись достаточно чтобы почувствовать естественный запах. Приоткрыв рот шире я вобрал столько сколько смог отхватить. Его размеры были чуть меньше чем у Итачи, но достаточны чтобы возбудится и думать о том, как эта сочная конфетка из плоти и крови проникает внутрь. Помогая языком я начал нерасторопно двигать головой, притупляя все откровенные звуки, что так и жаждали выльется изо рта с тугим причмокиванием. Сглатываю тягучую слюну, размазаться остатки капель по подбородку. Я не ведаю, что творю но с рваным удовольствием посасываю его длинный член, обводя языком мягкую головку, слыша как с каждым моим особо глубоким усилием, наверху вырывается сдавленный стон. Я не понятия не имею спит ли Какаши, или прикидывается, дабы отхватить еще немножечко похотливого наслаждения. Я не мастер, но признаю, что делать минет — довольно увлекательное занятие, особенно когда тебе не мешают. Я забываюсь, медленно трогаю себя между ног сжимая колени. Витаю в фантазиях, представляя как опекун поднимается, устав от дурацких прелюдий, ставит меня раком, бросая лицом в подушку, дабы не разбудить соседей и не давать им повода сомневаться в нашей адекватности. Разводит широко ноги и трахает до потери сознания. Я слышу слабые рывки дыхания, Какаши морщит лицо, хмурится и включает свет подвесного ночника. По его выражению невозможно прочитать за какую эмоцию он старается ухватиться: шок наполненный ступором, недоверие собственным глазам и отрицание происходящего. Я привстал, оставив свое интересное занятие. Сел на кровать, на коленях поступившись вперед как кошечка. Мой голос звучит до омерзения мило. Между нами остаётся пару сантиметров и я, наклонившись, томно шепчу прямо в приоткрытые губы: — Покатай меня на своем члене. — Я взял его холодную руку, положив за свою ягодицу. Облизав губы, хлопнул пару ресницами для пущего эффекта. — Я никому не скажу, честно. Ты можешь делать со мной, что пожелаешь. Я мимолетно представил как Хатаке срывает урок и подходит к первой парте, хватает меня за волосы и нагибает прямо у всех на глазах. Берет отчаянно, жестко. Грубо толкает бедрами до громких хлопков яиц о мою задницу, разнося звуки страсти по кабинету. И это тупая мысль заводит искру возбуждения. Я прижимаюсь губами, коротко целуя в ледяные губы, царапнув подбородок трехдневной щетиной. Какаши отпрянув от шока, резко толкает меня в сторону. Вскакивает с места, натягивая пижамные спортивки обратно, с раскрытыми от ужаса глазами, быстро выбегает из комнаты оставляя меня одного. Я думал, что он принимает решение, или мастурбирует в ванной как это делал брат. С Итачи бы подобный фокус прокатил, но вот с Какаши — та еще задачка. Я лежал в кровати дожидаясь, слушал противное тиканье бабушкиных часов с кукушкой. Возбуждение после провала спало так же быстро как и появилось. Приподнявшись, я пошел на поиски: зачем-то завернулся в одеяло и напялил его любимые тапки. Шел на свет кухни как назойливый ночной мотылек, что тащил за собой по полу пуховую мантию. Какаши сидел на табуретке, весь бледный как покойник, держал меж пальцев сигарету и смолил без остановки. В оборудованной пепельнице эта была уже третья выкуренная сигарета. Я пожал плечами, довольно равнодушно взял из красной пачки новую и закурил. Смотрел в серые глаза, с огромными блюдцами зрачков, без особого сожаления и смущения. Да, захотел потрахаться. Да, возможно поторопился. А че? Мне не впервой. Да и я уже не девственник, чтобы как раньше трястись за свою плеву. Я было открыл рот, дабы предложить варианты послаще. Он не железный, тоже свои физические потребности имеются. К тому же, глупо отрицать, что еще пару секунд и он бы кончил мне в рот. — Это, ну… — Начал я, прерывая натянутую паузу. — Не смей ко мне прикасаться таким образом, еще когда-либо! — Протягивает опекун с явной угрозой, смотря на меня исподлобья. Да я и не трогал тебя руками, так, прилично пососал твой хер. Но такую фразу я не смог произнести, опасаясь получить по зубам. Больше этой темы мы не поднимали. Стали вести себя как ни в чем не бывало. Опекун перестал ходить передо мной как звезда стриптиза, редко выходил из комнаты с голым торсом и начал запирать дверь в ванной когда мылся. Было б на что смотреть, я уже итак все видел и пробовал. В любом случае повторений не было, хоть меня и ревностно колотило, что он неоднозначно присматривается к моей однокласснице Сакуре Харуно. Ага, ну да, ей бы засадил с удовольствием и точно бы не отказал, будь она на моем месте в ту минуту. Неутешителен был и тот факт, что после того случая, первое, что сделал Какаши — это нашел на просторах интернета какого-то дорогущего психиатра. Велел к нему ходить, всячески намекая, что голову мне надо проветрить. Изначально, все было приемлемо, приглушенно. Сеансы психотерапии шли по знакомому сценарию, служа неким для меня развлечением. Я болтал не зная что, придумывал на ходу и откровенно потешался как патлатый доктор без халата всему верил. Что Какаши мой отец, что заделал меня в пятнадцать, о том, что мать сбежала и прогревает теперь свою жопу на Карибах. Со временем это наскучило, настолько, что я считал в голове каждую секунду. Сеансы помощи обратились в пытку, а врач психиатр стал странно себя вести. Касался невзначай, проводил по коленке и добавлял в голос специфической соблазнительности. У меня от него мороз клевал по коже. Но, признаться, такие игры послужили отличным защитным механизмом. Я так заплутал во лжи, что сам невольно поверил: в придуманную правду о больном брате, в пожар, который он организовал, насилии и смерти родителей.

***

Жизнь с опекуном добавила белого растворителя в черное пятно моей души, показав, какими действительно должны быть отношения в нормальной семье. Я не считал его своим отцом, но проникся неумелой заботой настолько, что временами строил планы на будущее, совершенно позабыв о прикрепленной бумажке за тумбой. Мне стало стыдно за свое поведение, за тот идиотский случай. Я гордо провозгласил себя асексуалом, избегая любую мысль о сексе и всех его составляющих. Кичился, что я не такой и подобных телесных удовольствий — мне с роду не надо. Но все же, мягко таял от любого чужеродного прикосновения к телу. Готовый сорваться с цепи в любую секунду, я пресекал всякие попытки любого дотронуться до меня. Хатаке говорил о море, а я, с радостью кивал головой и поддерживал идею совместного отпуска. Мы хотели уехать сразу же после окончания школы. А после я должен был поступить в универ; с оценками как у меня, меня бы любой вуз захапал с потрохами. Все было гладко. Такая жизнь, какой я себе и представлял: размеренная, тихая, со своими мечтами и стремлениями. Без прошлого, но с четким и поставленным будущим. Он пришел ко мне во сне, прямо перед началом последней четверти. Выглядел как дьявол, в красном сюртуке и самой страшной ухмылкой. — Эй… — Отчетливо шептал громкий, до боли знакомый с детства голос. — А я всем расскажу. Сон и стал отправной точкой. Началом, когда прошлое вновь настигает в самый неподходящий момент. А потом, появился он… Как живое напоминание, что еще не конец. Что я могу обмануть кого угодно, даже себя. Но, есть на свете, один, единственный человек, который знает всю правду. Знает, что я устроил пожар. Знает, что я убийца. Знает, и сука смеется мне прямо в глаза… Мечтает поменяться со мной ролями, выставить сумасшедшим, и забрать все мои чертовы деньги! Одного слова Итачи было бы достаточно, чтобы расследование вновь возобновили: нашлись бы явные нестыковки в показаниях, дополнительные улики говорящие о его непричастности. Эти мысли сводили меня с ума… Игра больного разума истощила меня окончательно. Я так боялся, что не хотел замечать, что человек передо мной вовсе не мой брат. Что и похожи они отдаленно. Так забылся, что вновь стал чувствовать себя шлюхой, потому что возбуждался от одного его сурового вида. Дрочил на дурацкие очки по ночам, представляя как меня имеет этот ублюдок. И наш поцелуй, живое доказательство, что от себя не убежать. Навешай тысячу ярлыков, и одного правильного среди них не будет. Я злился, что химик не хотел признаваться, а может и потому, что просто меня не хотел. Химик доносит меня до спальни, кладет на кровать и садится рядом, поглаживая по голове как ребенка. Эти воспоминания каким-то странным образом проявляются в голове. Возвращают в тот злополучный день, где я с ним на одной кухне. Я тогда так нажрался вина, что перестал соображать. Бубнил что-то и… — Ты гребаный сталкер, — сказал я, неразборчиво посмеиваясь в плед, прижатый лицом в твердый матрас. Он положил меня так специально, дабы я не захлебнулся в собственной рвоте. — Ты следил за мной из своей тачки. Было так все равно, что пробило на откровенность. — Конечно! — Встрепенулся химик, фыркнув. — Ты себя видел? Весь в крови и с такими дикими глазами, будто убьешь первого встречного. Я хотел чтобы ты спокойно и без происшествий дошел до дома. И все это так смешно и нелепо. По итогу всех моих переживаний, сомнений и страхов, сталкером оказался я. — Поспи немного, отрезвей, — Итачи пытается встать, но я кладу руку на его колени быстрее, чем он успевает договорить. — Я позвоню твоему отцу, он тебя заберет. Он хочет уйти, но не успевает. Приподнявшись на полусогнутых руках, я проскальзываю змеей горячими ладонями к паху. На его лице ни тени удивления, лишь робкое недовольство. — Ммм… — мурчу я, растирая промежность. — А, давай потрахаемся? Итачи нежно убирает мою руку, лаконично усмехаясь. — Спи давай. Я резко хватаю его за кисть притягивая к себе. Химик совсем слабо выдыхает, замирает с пронзающим все тело огнем внутри. Мой голос переходит на чарующий шепот. — У меня опыт есть. — Я подвигаюсь ближе, приоткрывая рот. — Я могу и отсосать если хочешь. На мои неумелые подкаты он лишь закатывает глаза, тихо посмеиваясь. — Не сомневаюсь. Итачи нависает сверху, не шевелится и смотрит в глаза с неутомимым желанием, которые пытается отрицать. Я же знаю, что не безразличен ему и все сказанные слова ранее — это самовнушение дабы убежать от правды. Я знаю, сам страдаю подобным недугом. — Я ведь нравлюсь тебе, — произношу я тихим тоном разрушая все барьеры и ограничения положив ладонь на теплую щеку. Хочется плакать, разрыдаться как нерадивому сопляку от переизбытка эмоций, что бьют через край. Он не отвечает, молчит и делает только хуже. Мысли паразитами бегают в голове, тащат за живое. Я же вижу, как он думает, принимает решения. — Поцелуешь меня? Химик вздрагивает, сглатывает тяжелую слюну и опускается ближе. Перед глазами все плывет, растекаются фигуры и образы. Я чувствую ощущение падения со скалы и между с этим сопротивляюсь переломному состоянию. Мягкие губы влажно касаются щеки, прядки волос щекочут скулы. Поцелуй невинный, невесомый и такой болезненный. Как старый раскрывшийся от корочки ожог. — Саске, нам нельзя видеться. Не приходи ко мне больше никогда. Я раскрываю глаза и веки снова закрываются с тяжестью. Меня уносит куда-то за границы сознания. — Почему? Промычал я нечленораздельно. — Потому что я запутался… Когда я убил его, я не чувствовал жалости, или оцепеневшего страха. Когда убиваешь первый раз испытываешь все — от угрызения совести до мыслей о самовыпиле. Последующий же оказался для меня почти бытовым происшествием. Может, подсознательно, там, глубоко внутри у черного, прогнившего и измазанного сажей сердца, я знал, что он ничего мне не сделал. Чистое желание поквитаться с образом, что напоминал мне химик каждый раз. Вероятно, если бы мне все же удалось поговорить с братом, этого бы не случилось… Может мы вообще с ним начали встречаться, или что-то в этом роде. Но, думать об этом бессмысленно. Сожалею ли я? Раскаиваюсь по настоящему? Я толком и не знаю, как и то, что должен испытывать на самом деле. Вся моя жизнь поток дурацких событий, с которыми я не смог справиться. Мне жаль, что так вышло, но только потому, что по итогу я - проиграл…

***

— Ты не болен, Саске. — Отзывается брат, что внимательно слушал меня все это время. — Тебя мучило чувство вины. Я усмехаюсь, наконец, поворачиваясь к нему лицом. Стало так свободно, умиротворенно внутри. Словно железные, прогнившие кандалы слетели с мяса конечностей. Я тяжело выдохнул в тишину комнаты, сев на белоснежную кровать. Странное чувство усталости захлестнуло организм, веки налились раскаленным свинцом. — Я понял все давно. Я же сказал, что не злюсь. По тонкому лицу проскальзывает слой боли, что Итачи пытается скрыть. Я разрушил его идеальные представления, рассказал все, что меня терзало многие годы. Что ж, теперь мы квиты. — Тогда иди и расскажи всем! — Смеюсь я на измученном выдохе хриплым голосом, разрушая застоявшуюся тишину. — Скоси себе срок и забери все деньги! — Я бы никому ничего не рассказал, даже если бы вышел. Я не знал про завещание, но догадывался, что ты получишь компенсацию. К тому же, я не стал бы тебя искать. Тем более, выдавать себя за другого, весьма подло, не так ли? — Верно. — Я просто хотел чтобы ты был счастлив. — Обречено шепчет брат, судорожно выдыхая, подавляя рвущиеся слезы. — И когда ты выйдешь, надеюсь, так и будет. Все слова куда-то вылетают разом. Если бы я прислушался к разуму, попытался жить свободно не опираясь на прошлое и на ошибки, то, возможно, всего можно было бы избежать. Но думать об этом — значит вновь погружаться в сомнения и плавать в иллюзиях. Я опускаю голову, не в силах пошевелится, даже когда брат садится рядом. — Ты же понимаешь, что ты останешься здесь? — Понимаю. — И все равно пожертвуешь всей жизнью, ради меня? После того как я тебя предал? — Да. — Итачи слабо кивает головой. — Потому что, как бы сильно ты меня ненавидел, я всегда буду любить тебя. Я тихо посмеиваюсь, прикрывая ладонью улыбку. И все равно, после всей грязной, отвратительной правды всплывшей наверх, он все так же смотрит на меня с той же немыслимой, запретной любовью, что и раньше. И будто целого мира и времени проведенным порознь не существовало. — Можно спросить? — Конечно. — Почему ты делал вид словно между нами ничего нет? Ночью ты признавался в чувствах, а днем избегал. — Я боялся, что ты подумаешь, что я с тобой только из-за постели. Это было сложно на самом деле. Держаться, когда я хотел тебя обнять. Я просто не мог позволить себе быть настоящим. И я тоже... Я ложусь на кровать, молча утянув брата за собой. Глаза слипаются. Мне впервые за долгое время, хочется спать. Словно все тревоги и тяжесть испарились, оставив пустой сосуд настоящего безграничного спокойствия. Даже если рядом он. Мне уже - ничего не важно. Итачи обнимает со спины, вдыхая запах моих волос. Крепкие руки сжимают талию так сильно, словно это не я пребывал в галлюцинациях, а он боится, что я исчезну. — Я все равно убью тебя, — сквозь напускную дремоту, я тихо шепчу, погружаясь в невесомость. Беру за обожженную руку, сплетая пальцы меж собой. — Ты будешь четвертым в моем списке. — Если это сделает тебя счастливым, — шепчет брат нежным голосом мне на ухо. — Я согласен… Вот мое будущее, предопределено ближайшей неизвестностью. Я наедине со своим кошмаром, время застыло и часов тут нет. Все вышло как он и говорил: мы в любом из исходов остались вместе.

«Крошится пламя, и плавится лёд.

Хотел быть бесстрашным… Таким, бля, бесстрашным.

Но я — урод. И ненормальный.

Что я делаю здесь?

Я не знаю. Я не понимаю…»

The End.