Разлюби

И тогда Вы сказали: «Послушайте, маленький, Можно мне Вас тихонько любить? А. Вертинский "За кулисами"

К концу новой недели, действительно, идут в цирк. Прямо у его входа висит огромный широковещательный плакат, на коем разноцветными буквами говорится, что в этом цирке небывалый в Константинополе и во всем мире номер: ''Женская французская борьба'', участвуют лучшие силы русских, мадам Галя, Лиза и другие. - Диничка, может, не пойдём? – испуганно шепчет Света, когда видит, как перед началом выступления выходит полуголая женщина, звонит в огромный колокол и на русско-турецком жаргоне кричит: «эфенди, гельбурда, русс ханум хорошо борьба» (господа, иди сюда, русская женщина хорошо борется). Это мадам Галя. На звонок и её крики быстро собирается толпа зевак, турок и греков. Затем толпа следом за ней вваливается в цирк. - Одним глазком Светуль, интересно же, что там за борьба. Девушки несмело входят внутрь и останавливаются недалеко у входа, даже не присев на поставленные лавки. Начался спектакль. Несколько номеров и клоунов в восточном вкусе сменяют две русские полуголые женщины. Начинается борьба. Наконец одна побеждена и лежит без движения на полу импровизированного ринга. Толпа дико кричит и хлопает в ладоши, а Света тянет Диану на выход. - Дичь какая-то, тьфу, гадость! - Светуль, я даже сама не ожидала! - Тебе только бы на девиц полуголых смотреть! – Света снова начинает заводиться. - А кто третью ночь, едва коснувшись подушки засыпает? А я полночи вожусь и уснуть не могу? – аргумент у Дианы железный, не поспоришь. - Могла бы и разбудить, я так сильно на работе устаю, что и сама не замечаю, как проваливаюсь в сон, но это не повод пялиться на чужих женщин! - Я больше не буду, буду пялиться, что за жаргон, Светуль, только на тебя. Ночь мирит их окончательно. - Ревнивица моя, ласково шепчет Диана, ты же знаешь, что люблю только тебя, и никто мне нужен! - Как любишь? – голос у Светы хитрый и немного хриплый. - Сильно люблю, - целует в губы, глубоко проникая языком, - вот так, - покусывая шею, целует выступающие ключицы, - и вот так тоже люблю, - пройдясь влажной дорожкой по груди, втягивает в себя соски, - и вот так люблю, - отзывается на хриплый стон Светы, - всю люблю, без остатка! Моя девочка! Спускаясь ниже, целует живот, осторожно и аккуратно, хоть шрамы давно зажили, а привычка осторожничать всё равно осталась, разводит крепко сомкнутые ноги, тихо просит – «пусти», и Света разводит их широко, не в силах даже в шутку больше сопротивляться напору любимой. Громко стонет с первым касанием влажного и жаркого лона, выгибается в спине и отдается напору и страсти. - Диничка, любимая, - выдыхает как всегда на пике. Ноги ещё слегка подрагивают, а руки уже блуждают по Дианиному телу, затрагивая самые потаенные и сладкие местечки. *** - Диничка, просыпайся! В Галату собирались же! – Света в нетерпении стаскивает с любимой одеяло, удержаться не может, ведёт ладонью по бедру, целует поясницу. - Даааа, Светуль, ещё хочу также, - переворачивается на спину, подставляя под ласковые руки живот. - Диничка, вставай! - Света щелкает Диану по носу, поднимается с кровати и начинает собирать дорожную сумку. - Неееет, куда ты ушла, раздразнила и бросила! – канючит Диана. - Если сейчас же не встанешь, уеду одна. Буду есть долму, пить дузику и флиртовать с офицерами! А ты так и останешься здесь одна! И будешь горько плакать, приговаривая – «где моя Светулечка, на кого меня покинула!» – Света подходит к Диане и целует в губы, - Я обещаю, эту поездку ты не забудешь никогда! Город шумел, орал и сверкал, как огромный базар. Тысячи голосов. Щелканье бичей «арабаджи», гордо восседавших на козлах своих фаэтонов, окрики полицейских, гудки машин, вой нищих, пение продавцов птиц и сладостей, лай собак — все сливалось в общий гул. На улицах - настоящий карнавал. Сотни офицеров и солдат в самых экзотических формах и нарядах. Шотландцы в юбочках с волынками в руках маршировали под какую-то музыку. Негры в фесках и шароварах, итальянцы с петушиными перышками на шляпах, французы в голубых с золотом кепи, американцы в белых шапочках, англичане со стеками в руках, греки, чехи, сербы, румыны… Кого только здесь не было! И всё это двигалось, маршировало, играло, пело. Из дневниковых записей Светы «Мы поехали в Галату в субботу, когда там был большой праздник Ходили по узким улочкам, смотрели дешевую иллюминацию и бродили без цели по базарам, покупая всякую ерунду. Моё внимание привлекла маленькая красивая плётка - «турецкая голова», черно-красного цвета с плетёной рукоятью и петлёй на конце, видимо для удобства держания на руке. Безделица выглядела довольно красиво, отсчитав несколько монет, я расплатилась с продавцом, спрятав вещицу в боковой карман юбки. В больших кафе мы ели плов из барашка, крошечные шашлыки, долму, запивали дузикой — анисовой водкой, разбавленной холодной водой. Какие-то допотопные органы, вроде русских московских «машин», какие когда-то были в извозчичьих трактирах (один из подобных так и остался стоять на чёрной лестнице в доме на Кавалергардской), ревели, гудели и цокали, внезапно останавливаясь, когда кончался завод. Вечером мы с Диничкой расположились на берегу узкого изогнутого залива Золотой Рог, как раз там, где он впадает в Босфор в месте его соединения с Мраморным морем. Тишину нарушало лишь мерное завывание вдалеке дервишей — в длинных одеждах, босые они кружились в священном танце. Кружились до тех пор, пока в судорогах не падали на землю. А мы лежали на большом покрывале, любуясь на дальние берега и подставляя лицо ласковому закатному солнышку. С наступлением сумерек берег опустел совсем, и мы остались с Диничкой одни. Мне хотелось её до исступления, до судорог, сводивших мой живот. Я придвинулась ближе и начала расстёгивать мелкие пуговички на её красивой блузке. Но, что красота ткани, по сравнению с красотой тела любимой! Маленькие груди с тут же ставшими твёрдыми сосками манили прикоснуться к ним губами. Я осторожно лизнула языком и увидела, как губы Дианы приоткрылись, выпуская первый стон. Как ты прекрасна, возлюбленная моя! Я стянула с неё мешающую мне юбку, а из кармана своей достала маленькую плётку. - Закрой глаза и не подсматривай, - прошептала я на ушко любимой. Я - то очерчивала витой рукоятью контуры тела, то кожаными хвостиками проходилась по груди и животу, скользила по бёдрам и ягодицам. Как стонала моя девочка, как сладко она стонала! Глядя на неё я почувствовала, как моё лоно наполняется влагой желания. Стянув с себя одежду, я легла на Диану, полностью накрывая её тело своим – грудь к груди, живот к животу, бёдра к бёдрам, и целовала её прекрасное лицо, водила языком по скулам, переходя на шею и ключицы. Ночная прохлада покрывала наши тела мурашками, ласки пьянили сильнее вина, выпитого днём. Перевернув меня на спину, Диана вошла в меня резко на всю длину, и я даже охнула от неожиданности, восторга и наслаждения. Мы брали друг друга одновременно, пока не достигли самого пика. Потом я лежала у неё на груди, слушая, как бьётся её сердце, или это было моё, которое прорастало в Дианиной груди? Одно сердце на двоих, одна жизнь и одна судьба. - Если ты меня когда-нибудь разлюбишь, я умру, - тихо прошептала я. - Не разлюблю, Светуль!» Эпилог. Конец 60-х годов ХХ века. Ленинград. Две пожилые, убеленные сединами женщины вышли из поезда на перрон Варшавского вокзала. - Ты чувствуешь, как здесь пахнет? - Мазутом каким-то от шпал и, прости меня, конечно, говном! - Нет в тебе романтики, Диничка! Родиной здесь пахнет! Домом! А ты - говном! Даже если и им, то родным, русским! - Вдоль каналов пройтись, на Неву поглядеть, да в Финском ноги помочить, вот тогда да, Родина! Да на трамвае до Петроградки. Свидание у Шарлеманя назначить. На лодке покататься… Восход на Васильевском встретить! Не сердись, Светуль, устала я что-то с дороги. - Сейчас в гостинице отдохнём, а вечером – гулять! Ты обещала! Город сильно изменился, на месте старых, видимо, разрушенных в блокаду домов, появились новые здания, некоторые улицы было совсем не узнать. Но Летний сад по-прежнему встретил приятной прохладой и шумом крон вековых деревьев. В Елисеевском также всё блистало золотом и великолепием, а у Шарлеманя толпились влюблённые парочки. На месте Дианиного дома стояло современное здание, стилизованное под старинные дома, которые находились рядом и уцелели во времена всех катаклизмов, потрясавших город. В родительском доме Светы находился детский сад, и было радостно, что дом не сгинул, а также как и раньше живёт, наполненный людскими голосами. Света провела рукою вдоль решетчатого забора, окружавшего дом. - Здравствуй, мой дорогой дом! – прикрыла на мгновение глаза и ярко увидела картинки прошлого - папу, маму, нянечку и Аглаю, сидящих за круглым столом, в саду под яблонями. На другой день побывали на Волковском, могилы были аккуратные и ухоженные, значит, получила Ляля письмо и исправно выполняет Светину просьбу. - Не сердитесь на меня, миленькие мои, что уехала, что так далеко сейчас от вас. Даст Бог, встретимся там, за последней чертой. У меня всё хорошо, я счастливо прожила свою жизнь, вы были бы довольны. Как же мне не хватало вас! Мамочка, папочка, нянечка! – Света зарыдала и присела на лавочку, не в силах стоять на ногах. - Ну-ну, будет, хватит, Светуль, опять сердце станет болеть, - Диана подошла и прижала Светину голову к себе, - ты знаешь, в Саратов не поедем, не хочу. Буду помнить их живыми. Как будто они просто уехали далеко за тридевять земель и нет никакой возможности с ними повидаться. Тяжело мне там будет, да и тебе тоже. Может в другой раз. Вот приедем через год, и сразу туда, а потом уж в Петербург. - Как скажешь, Диничка, - Света поднялась и поправила цветы на могилках, - спите покойно, мои хорошие, у вашей Светланки всё хорошо. На Кавалергардскую было решено заглянуть на следующий день, и так слишком много впечатлений для первых дней. - Волнуешься, Светуль? - Волнуюсь, Динечка! Как думаешь, из прежних жильцов остался кто-нибудь? - Вряд ли, им и тогда уже было много лет, умерли давно, кто от старости, а кто блокаду не пережил. Света позвонила в квартиру № 22 на третьем этаже, дверь открыла приветливая женщина. - Здравствуйте, вы кого-то ищите? - Здравствуйте. Мне право, очень неловко, но мы жили в этой квартире, давно ещё, в двадцатые годы, вот приехали ненадолго в Ленинград, и так хотелось вспомнить молодость и побывать здесь. Нельзя ли пройти? Мы были бы очень благодарны вам. - Конечно, проходите, что в дверях стоять! А вы издалека? - Из Нью-Йорка. Я – Светлана Яковлевна, а это моя сестра – Диана Сергеевна. - Ну, а я – Зоя Михайловна. Вот и познакомились. Женщина посторонилась, пропуская гостей в квартиру. - А вы давно в Америке живёте? – любопытствовала Зоя, не каждый день вот так близко можно с иностранками поговорить. - Мы в двадцатом в Константинополь уехали, а через пять лет нужно было или уезжать, или гражданство принимать, вот мы и поехали сначала в Грецию, потом в Кёльн, там год прожили и отправились в Париж. А уж перед самой войной, когда поняли к чему дело идёт, уехали в Америку, так вот с тридцать восьмого там и живём. Тоскуем по Петрограду сильно. - А родные-то живы ваши? - Нет никого, ещё в революцию все умерли. Вдвоём мы остались, да так всю жизнь и прожили вместе. Света подошла к своей бывшей комнате и трогает двери, они те же, старинные, дубовые, только покрытые свежей краской. Легонько толкнула дверь и она открылась. - Я здесь живу в этих комнатах, вот и открыто, - пояснила Зоя Михайловна, - с дочкой вдвоём. Вы здесь жили? Света молча кивнула, сердце колотилось где-то в горле, не давая вымолвить не слова. - Можно войти? - голос дрожит и срывается. - Да, да, входите, конечно! Робко ступая, Света и Диана перешагнули порог комнаты. Света провела рукой по знакомой столешнице круглого стола, улыбнулась, коснувшись красного дерева комода, мамино приданное, подняла голову и увидела всё ту же люстру, чешского стекла. Справа стоял добротный трёхстворчатый шкаф и потемневший от времени старинный буфет. - Мы не стали ничего выбрасывать, раньше всё на совесть делали, видно, что вещи старинные и подобраны с большой любовью, - сказала Зоя Михайловна. - Да, это всё из родительского дома, всё, что смогла забрать в восемнадцатом. Спасибо вам, за сбереженную память. Пойдём, Диничка, вот и повидались ещё с одним домом, - Света смахнула набежавшие на глаза слёзы. Прощайте, Зоя Михайловна, ещё раз спасибо! На пороге комнаты Света остановилась, достала из сумочки блокнот, вырвала страницу. - Зоя Михайловна, вы не могли бы передать письмо одному человеку, - и, заметив волнение в глазах женщины, поспешила успокоить, - ничего криминального, просто весточка, что жива-здорова и благодарность. Прошла к столу и своим быстрым почерком начеркала несколько строк. «Дорогая Лялечка! Я была несколько дней в Петербурге, прости, не зашла, знаю, как у вас относятся к общению с иностранцами. Спасибо тебе! Я жива, и ты тоже, чему я несказанно рада. Я была на кладбище, видела ухоженные могилки, и бесконечно благодарна тебе за заботу о моих близких. Крепко обнимаю тебя и целую в обе щёчки, моя дорогая Лялечка! Вечная твоя должница, Света Сурганова». - Вот, я адрес написала на обороте. Елена Белозёрская, мы все её в больнице Лялечкой звали. До свидания, Зоя Михайловна! - Всего вам доброго! Две немолодые женщины ещё долго сидели на лавочке во дворе дома, никак не решаясь уйти, понимали, что возможно больше они здесь никогда не окажутся и видят этот дом, может быть, в последний раз. - Пойдём, Светуль, - Диана затушила об урну дорогую сигарету. Потом долго бродили по Невскому, пытаясь в новом облике города уловить, поймать и запечатлеть знакомые здания, улицы и переулки. Прокатились на трамвае до Петроградки и обратно, гуляли по набережным и радовались как дети, если удавалось узнать родные места в изменённом городе. Вдруг, Света схватила Диану за руку и потянула в арку невзрачного дома. - Зачем мы сюда? Куда ты меня тащишь? - Ты помнишь, я тебя здесь первый раз поцеловала? Или ты всё забыла? Диана оглянулась и с изумлением поняла, действительно, это тот самый двор! И как ни странно, так же неприятно пахнет капустой, ничего не изменилось за столько прошедших лет, только деревья стали выше. - Как будто вчера было, Светуль! И вот стоим мы здесь две старые клюшки и трындим, вспоминая ушедшую молодость! - Не знаю, как ты, а я совсем не старая! – Света вздёрнула нос, потом передумала обижаться, обняла свою любимую девочку (да-да, спустя столько лет, всё равно девочку, маленькую, иногда вредную, злую, капризную, но всё равно, нежно любимую девочку) и так же крепко, как и тогда, пятьдесят лет назад, поцеловала.