Не сказки на ночь (Сборник)

Декабрь 2019 год.

С самого первого дня учебы в новом семестре среди студентов разговоры ходили исключительно о новом спецкурсе по написанию песен, вести который будет сам Арсений Сергеевич Некрасов. — А кто это? — смачно надкусив зеленое яблоко, спросила Соня у Влада, едва ли не пускающего слюни на объявление о творческом конкурсе для всех желающих записаться. Он обернулся на нее с выражением лица, полным иронии, граничащей с презрением. Белова закатила глаза и сунула ему в рот это самое яблоко. Соболев схватил фрукт зубами и что-то проговорил. — Не поняла, — параллельно переписываясь с Никой, сказала она и быстро зашагала по коридору в надежде, что в другом крыле свободны диванчики. — Говорю, позорище, Соф. Она обернулась на него, и теперь, кажется, была ее очередь смотреть с иронией. — Ты не знал, кто такой Гарри Стайлс, пока я не показала! А он — звезда. — Он — попса. — Мы начнём спорить через 3,2,1… — Ладно, я согласен, в попсе тоже есть талантливые люди, — Соня довольно кивнула. — Некрасов — очень крутой чувак из андеграундной тусовки в Питере. Песни пишет. Студия звукозаписи своя. Вроде продюсирует сейчас кого-то, но тут я не уверен. Я скину тебе его песни — тебе понравится. — Ну и откуда мне знать что-то про андеграунд, тем более питерский? — Белова закатила глаза. — Сказал так, будто я Летова не знаю. — Ну, ты еще Науитилиус вспомни, — Вадик прыснул и первый повалился на диван в просторном светлом холле, вымощенный мраморной плиткой. Соня рассмеялась и плюхнулась следом. — Ты понял. — Я понял. Он все еще смотрел на нее так же, как когда им было по шестнадцать. А Соня все так же не замечала этого, ну или не хотела замечать. Той ночью она радостно пожала ему руку, по-дружески. Сказала, что они отличная команда и выпроводила за дверь. Владик не знал, что она, разревевшись, закрылась в ванной и прорыдала почти до утра. Потому что было больно физически. Потому что она думала, что совершила ошибку, а вернуть ничего уже было нельзя. Соня тогда разбила ему сердце. Этой улыбкой с утра, такой, будто ничего не было. Своей непринуждённостью. Почти наигранной. Но, кажется, осколки его сердца пробили её грудную клетку и остались там навсегда. Вросли в плоть, став неотъемлемой частью самой Сони. Ведь как бы им порой не хотелось избавиться друг от друга, никак не получалось. Связь укрепилась еще сильнее. Частички стремились друг к другу, несмотря ни на что. — Пойдешь на конкурс? — он вновь активно зажевал яблоко. Соня пожала плечами. — Давай! — протянул он. — У тебя классные песни, ты же знаешь. — Не разговаривай, когда жуешь, — Белова точь в точь процитировала свою маму. Дрогнув всем телом, она отрицательно покачала головой. — Шучу. Делай что хочешь. Влад, к слову, пропустил замечание мимо ушей и продолжал есть яблоко. — Отдай на конкурс ту песню про трип, — посоветовал он. — Мне кажется, твой андеграундный чувак скажет, что это бесталантная попса. — Он же не мудак. — А вдруг? — она заискивающе улыбнулась. — Ну, даже если мудак, — начал рассуждать Влад. Соня покачала головой, хотя и была рада, что он не окончательно свихнулся на личности Некрасова. — То точно не идиот. А твои тексты не оценит только идиот. Соня не знала, сколько точно заявок было отправлено на конкурс, но, учитывая, что подаваться могли студенты всех курсов — много. Очень много. Все так сходили с ума по этому Некрасову, что даже те, кто стихи никогда не писал, резко начали. Вероятнее всего именно поэтому результаты не могли сообщить аж до начала следующего семестра. Владик весь извелся, он не замечал ничего, кроме собственного творчества и постоянно был где-то в нем. Переписывал, переделывал, переигрывал. Он уже пожалел десять раз о том, что именно отправил на конкурс, но варианта поменять заявку не было. Он узнавал в деканате. В своих творческих скитаниях он даже не уловил, что Соня с Димой снова сошлись. А потом снова расстались. Соня продолжала быть уверенной, что ее не отберут, учитывая, какой у нее с именитым автором разный стиль, но, наслушавшись его песен, она до нервно обгрызенной кутикулы на больших пальцах, ждала результатов отбора. Белова очень хорошо понимала Влада. Ей тоже до дрожи хотелось попасть на этот курс. Некрасов был очень талантливым. Очень. Шанс поработать с таким человеком, когда ты ещё совсем соплячка, выпадает не часто.

Февраль 2020 год.

Тридцать человек. Отобрали всего тридцать человек, хотя заявок было подано более трёхсот. Соня не верила, что нашла в списке своё имя, но сейчас они с Владом сидели в большой аудитории для поточных лекций, как два отличника, на первой парте, и ждали. Рабочие столы уходили далеко вверх так, чтобы с последних парт было хорошо видно и слышно преподавателя, Белова там была частым гостем, обычно за дальние места шли бои, там не видно наушников в ушах, там можно спокойно посмотреть сериал, но сегодня они пустовали. Все сидели в первых трёх рядах, жались друг к другу, как замёрзшие птенцы, но терпели чужие локти в районе своих ребер. Ровно к началу пары дверь распахнулась, и Соня подняла голову от тетради, где задумчиво рисовала что-то на полях. Он вошёл в аудиторию, и студенты, толкаясь, стали вставать со своих мест с неприятным шумом. Белова же зависла. Мозг отключился и отказался подавать сигналы телу. — Не надо, сидите, — бархатный голос разнёсся по помещению, заставляя студентов магическим образом стихнуть: Соня не услышала, как все вернулись на свои места. Сама она, не моргая, смотрела на молодого мужчину, что так отличался от всех преподавателей: возрастом, стилем одежды, даже взглядом. — У нас спецкурс, поэтому атмосферу мы тоже постараемся создать особенную, давайте без этих прыжков туда-сюда, — юные музыканты согласно закивали. — Меня зовут Арсений Сергеевич Некрасов. Вы уже умеете писать песни, иначе бы не оказались здесь. На этом спецкурсе мы постараемся узнать, что с этим делать, — он улыбнулся, обнажая ямочки на щеках, и обвёл всех присутствующих взглядом, заставляя Белову задержать дыхание в ожидании, когда он посмотрит на неё. И он посмотрел. Не задержавшись ни на мгновение дольше, чем смотрел на остальных, он бегло скользнул по ней взглядом своих льдистых серо-голубых глаз и присел на край преподавательского стола, взяв распечатанных список. — Давайте познакомимся. Сегодня быстро, но в процессе будем узнавать друг друга получше, — он, чуть прищюрившись, словно забыл очки, прошёлся глазами по ничего для него незначащим именам и фамилиям. — Белова София, — она подняла руку, обнаружив вдруг, что конечность плохо слушается. Арсений Сергеевич вновь на неё посмотрел и кивнул сам себе. — Берестов Кирилл, — рука взлетела где-то слева от Сони, но она не заметила. Он был высоким. Казался очень взрослым, несмотря на то, что пришёл на занятие в объёмной черной толстовке и кроссовках, что совсем не соответствовали той тяжести в его глазах, что буквально придавливала Соню к полу. Темные волосы спадали на лоб, и он периодически поправлял их рукой, небольшая щетина придавала его образу небрежности. Арсений Сергеевич говорил о музыке. Очень легко и очень правильно. Так, словно речь была заучена им наизусть много лет назад, он говорил почти скучающе, но в то же время очень вдохновлённо, и у Сони не укладывалось в голове, как одно могло сочетаться с другим. Его слушали внимательно, хотя каждый в этой аудитории жил в музыке с самого детства и слышал о ней, наверное, с сотню таких же речей. Мужчина говорил о семи нотах, о рифме, о смысле, об упорстве, о целях, о шоубизнесе. — Но самое главное в нашем деле — далеко не умение играть La Campanellа, не умение писать новую музыку и даже не умение сделать свои стихи красивыми по звучанию или ёмкими по смыслу. Есть идеи, что самое главное? — он, наконец, вновь прошёлся взглядом по аудитории. — Деньги? — отозвался кто-то позади. Соня выразительно закатила глаза, а вот одногруппники посмеялись. На удивление и Арсений Сергеевич чуть растянул губы в улыбке. Белова выпрямила спину, стараясь казаться выше. Какая это была улыбка… У Сони засосало под ложечкой, и девушка сильно-сильно сжала ладони в замок, стараясь скрыть тремор, который пробивал буквально всё её тело. — Нет, но предположение хорошее. Деньги — огромный ресурс в мире музыки, и некоторые из вас, непременно, уже знают его силу, — он посмотрел на неё. Всего на мгновение задержался на блондинке взглядом, будто бы случайно, продолжая изучать аудиторию, но это его внимание отозвалось вниманием и среди группы. Соня почувствовала, как кто-то прожигает её спину слишком явным интересом. Это заставило её онеметь. Влад повернулся к ней, физически ощущая, как вокруг Беловой вырастает ледяная стена. — Ещё варианты? — Харизма, — произнёс Влад громко. — Она важнее денег и связей, — он выделил интонацией слово «важнее». Для Сони. Потому что точно знал, деньги её семьи и связи её отца не играют роли, потому что она талантливая и харизматичная, потому что музыка — вся её жизнь. Соня ему благодарно улыбнулась. — Совершенно верно. Харизма! — бархатный голос вновь забрал себе всё внимание. Соня нахмурилась, чувствуя, как пальцы, сжатые в замок, буквально немеют. — Порой она даже важнее таланта. Если вы посмотрите на популярных сейчас исполнителей, вы в этом убедитесь. — А разве не важно, что их музыка — шлак? — спросил кто-то. — В современных реалиях — нет. Это тоже, кстати, немаловажно — уметь оставаться в повестке, быть на волне. Люди хотят шоу. Им не нужны глубокие смыслы. Эта музыка не останется в истории, но исполнители, авторы текстов, авторы музыки заработают себе на безбедную старость и заставят людей напевать свои лёгкие мотивы каждый день. — Звучит так, будто музыка — одна сплошная коммерция, — выпалила вдруг Соня. И хотя она понимала, что пытается донести до них преподаватель, просто не смогла промолчать — ей хотелось его спровоцировать, ей хотелось посмотреть на реакцию ярчайшего представителя андеграунда на почти что обвинение в погоне за деньгами. Арсений Сергеевич иронично приподнял брови. — А Вы за то, что художник должен быть голодным? — спокойно и мягко спросил мужчина, в его глазах заплясали смешинки. — Она — точно нет, — ответил кто-то сзади, явно намекая на финансовое положение Сониной семьи. Белова разозлилась мгновенно, вспыхнула, как спичка. Девушка резко повернулась назад и, не найдя того, кто отпускал один едкий комментарий за другим, произнесла как бы в предупреждение всем сразу: — Советую прикусить язык. Никто на угрозу не ответил. Неизвестный комментатор остался неизвестным. Она кивнула, одобряя позицию оппонента молчать и не высовываться, развернулась на выдохе и, смело подняв на преподавателя свои зелёные глаза, пожала плечами и продолжила, как ни в чём не бывало: — Я за то, чтобы музыка несла в себе идею. — Как Вы ее продадите? — Мы опять про деньги? — Хорошо. Я сформулирую иначе. Как Вы донесёте её до слушателя? В мире, где большинство людей реагируют только на яркие цвета, громкие звуки и провокацию. Как Вы донесёте свою глубокую идею? — Соня не была уверена, но, кажется, в слова «глубокая идея» он вложил непозволительно много сарказма. Сердце так часто застучало, что кровь, казалось, вскипела в её венах. Жар прилил к лицу, но тут же отступил, заставив её похолодеть. — А как доносите Вы? — Белова вошла в кураж. Она нагнулась чуть вперед, склонив голову вбок. — Вы не делаете шоу. Не провоцируете. Вы просто делаете хорошую музыку. А дальше — интернет. Вы находите своего слушателя. Он делится с людьми, с которыми совпадает во вкусе. И дальше, по аналогии. И вот Ваша идея уже у единомышленников. Ему явно не понравилось, что она сравнивает свое творчество с его. Арсений Сергеевич ловко прервал диалог конкретно с Соней и перешёл на аудиторию в целом: — Я не утверждаю, что музыка сейчас — только про скандалы, деньги и шоу. Не вся. Я слышал каждую вашу конкурсную работу, среди вас нет тех, кто пишет так. Я просто хочу сразу открыть вам глаза на реальность. То, что делаете вы, может утонуть в этом, как выразился молодой человек, шлаке. И если вы хотите выживать в мире музыки, если вы хотите в нем зарабатывать, вам придется это принять. Никто не запретит вам вкладывать смысл. Или душу. Но каждый раз, когда вы будете пытаться пролить свет на свое творчество, вам придётся вставать перед выбором: вы делаете то, что хотят слышать люди или то, что вы хотите, чтобы они услышали. И биться за это. И при всём своем таланте. При любых деньгах. Самое важное для исполнителя — умение эту идею подать. На сегодня всё, — он приподнялся и едва заметно улыбнулся, слегка приподняв правый уголок губ. Арсений Сергеевич вновь не смотрел ни на кого конкретно, просто обвёл взглядом эту безликую кляксу из студентов. — Буду ждать вас через неделю.

***

Соня сразу поняла, что он мудак. После первого же занятия, зайдя с Владом в курилку, она заявила об этом, внутренне надеясь, что Соболев начнёт с ней спорить, и девушке удастся выпустить пар. Влад сам остался не в восторге от поведения преподавателя, во многом потому что тот задел Белову специально, это было не этично. И Соня, лишившаяся возможности поругаться, нервно полезла в сумку за сигаретами. Арсений знал себе цену. Он знал о своем преимуществе перед каждым студентом — потому что у него, в отличие от них, уже было имя в мире музыке. Он знал о своем преимуществе почти перед каждым преподавателем — потому что не застрял в прошлом веке, он знал, что юные музыканты слепо пойдут за ним, как растения обычно стремятся к свету. Он был светом. Правда. При всей своей внутренней начинке, он умел преподавать. Его можно было ненавидеть, на него легко было злиться, вне творчества он не щадил никого. Но когда он начинал говорить, все невольно заслушивались. Читая стихи студентов или слушая музыку, мужчина никогда не принижал чье-то творчество. Его главной догмой было то, что все имеют право на голос, на выбор, на стиль. Поэтому среди его новой группы ребята встречались самые разные. Кто-то любил фолк, кто-то, как Соня, больше тянулся к попсе, кто-то явно предпочитал рок. Он умел дать совет: мягко, без критики. Просто предлагал посмотреть, что будет, если переиграть, переделать. Поправив буквально пару слов, придав новое звучание, заменив пару фрагментов, музыка, казалось, оживала. Некрасов творил чудеса. Соня яростно желала его одобрения. Она хотела, чтобы Арсений Сергеевич ей проникся. Потому что при всем его эгоцентризме, равнодушию, с которым он к ней относился, а равнодушие это было почти на грани с надменностью, он был убийственно талантлив. А еще он был единственным, кто не смотрел Беловой в рот. Ей это не нравилось. Соня, правда, этого не осознавала, не понимала, что истинная причина её стремления к нему — как раз это тотальное игнорирование её персоны. На шестую неделю после начала спецкурса было назначено большое практическое занятие. Из лекционной аудитории они переместились в Рахманиновский зал консерватории и, рассевшись по нему на мягких стульях с бархатной синей обивкой, ждали Некрасова. Он приехал, как и всегда, без опозданий, минута в минуту к началу пары. Соня кожей чувствовала тотальный нервоз среди студентов, но старалась оградить себя невидимой ледяной стеной во всю высоту потолка. Кто-то повторял слова песен себе под нос. Кто-то, сев на самый последний ряд, молча сидел с закрытыми глазами, настраиваясь. Кто-то нервно болтал. Кто-то, как Влад, томно молчал. Она не могла позволить чужим эмоциям плавить свою уверенность, поэтому холодное ограждение, которое девушка детально прорисовывала в своей голове, было ей необходимо. Сегодня. Именно сегодня она должна доказать свою ценность. Во-первых, Соня написала прекрасную песню. В ней смешались правда и фантазия, выдуманный сюжет очень гармонично вплелся в её невыплаканную боль от отношений с Димой. Влад помог с музыкой немного, и когда она играла её вчера дома, Ника плакала, а Романова плакала крайне редко. Белова не верила в то, что Арсений Сергеевич пустит слезу, но он точно должен был оценить текст и её игру на фортепиано. Во-вторых, заданием едва ли не более важным, чем грамотно выверенное произведение, была его подача. Сегодня каждый из них должен был подняться на сцену и продать произведение слушателю. Соня мысленно заменяла любимое слово Некрасова на «влюбить». Арсений Сергеевич ясно дал понять — он будет смотреть на то, как они ведут себя на сцене. А Соня чувствовала себя перед зрителем, как рыба в воде, она любила внимание, любила сцену, любила аплодисменты, мало того, она знала, как играть чувственность, могла бы, наверное, даже драматично заплакать для пущего эффекта. Он был, как и всегда, одет с иголочки. Сегодня в чёрную рубашку и брюки, чуть короче, чем нужно бы, на ногах, несмотря на мартовскую слякоть, были мокасины. Мужчина был хорошем настроении. Словно дорога на Сапсане не отнимала у него сил, словно он питался энергией от железнодорожных рельс. Арсений Сергеевич взял небольшое приветственное слово, а затем занял место на третьем ряду, и девочка, отвечающая в их разношёрстной группе за журнал, вызвала на сцену Соню. Только в этот момент она почувствовала, как сердце уходит в пятки, только в этот момент она позволила себе испугаться. Но Белова не подала виду: расправив плечи, она встала с места и поднялась на сцену, а затем села за инструмент. Внимание от того, как дрожат её пальцы, отвлекал внешний вид. Она нагло оделась в рваные джинсы и белую майку, занавесила себя цепями и громко звенящими браслетами. В помпезном музыкальном зале с лепниной на потолке, стульями в бархатной обивке и огромной люстрой она смотрелась крайне неуместно, и многие пренебрежительно хмурились, но вот Арсений Сергеевич, на удивление, довольно улыбался, сложив руки на груди. Девушка согнула микрофонную стойку, поднеся микрофон ближе к лицу и, как она всегда делала, бесшумно провела пальцами по клавишам, настраиваясь. Она чувствовала на себе пронзительный взгляд его льдистых серых глаз. И только они имели значение. Как ни странно то, что Белова знала — он смотрит, придало ей сил. Вдохнув поглубже, она заиграла. Знала бы Соня, что тридцать лет назад на этой самой сцене её мама, одетая в концертное бархатное платье с белым воротничком, жутко волнуясь, играла на скрипке 24-й каприз Паганини, а её отец, скрывающийся от милиции, сидел среди зрителей и влюблёнными глазами смотрел на девушку мечты, даже толком не слыша музыки. Саша Белов ничерта не понимал в игре на скрипке, в искусстве, позволил себе пару раз заснуть, пока ждал соседку с Царёвской дачи, но знал точно: девчонка на сцене — самая талантливая, самая лучшая. И она будет его. Календарь перелистнули. Роли сменились. Сейчас его дочь пела о любви к не самому достойному парню, позволяя себе материться со сцены консерватории, отчасти проверяя молодого преподавателя, и с жарким удовольствием чувствуя, как слушатели растворяются в музыке. Он смотрел на неё с жадностью. В глазах плясали бесенята, он оценил каждую её провокацию — от внешнего вида, до нецензурщины в песне, который девчонка могла спокойно заменить на более приличное слово. Он впечатывал в сетчатку глаза каждую деталь, то, как она играла, то, как прикрывала глаза, то, как порой посматривала на зрителей, проверяя реакцию, хотя это было почти незаметно. То, что Соня талантлива, было очевидно. То, что у неё огромное преимущество перед другими — тоже. В свои девятнадцать она уже знала, как вести себя на сцене, она притягивала к себе взгляд, её было видно и было слышно. Она сама писала музыку. Сама писала стихи. Она знала, о чем пишет и писала о том, что многие поймут. Потому что страдающие от любви девчонки будут всегда. Всегда будут те, кто найдет себя в её творчестве и потянется за ней просто потому что она такая же, как и они. Арс не знал, что его раздражало больше — то, что Соня знала о своих преимуществах или то, что делала вид, что их нет. Потому что на самом деле она не была такая же, как девчонки, которые будут слушать её песни. Мало кто может похвастаться такими родителями. С такими деньгами и с такими связями. Она могла заткнуть любого одной своей звучной фамилией. И даже преподаватели, словно в страхе, молчали о том, что её просто пропихнули в консерваторию. Соня, при всём своем талане, была далека от здешнего формата образования. Арсений Сергеевич прекрасно видел, сколько в ней самоуверенности, и он хотел немного сбить с девчонки спесь, но сам не понял, как очаровался ей. Он чувствовал огонь, что полыхал внутри неё, в ней горела такая любовь к музыке, такое желание пробиться, это не могло не подкупать. Когда она закончила, зал замер. Все знали о том, что между Беловой и Некрасовым негласная неприязнь, и ждали его реакции, ждали, чтобы подстроиться. Мужчина поднялся с места и театрально захлопал в ладоши, губы его приподнялись в ленивой улыбке. Соня, замерев, наблюдала за ним, даже не слыша, как к аплодисментам подключились все остальные. Сердце бешено колотилось в груди, её сначала бросило в жар, затем в холод. Пальцы заледенели настолько, что она не смогла бы сейчас даже уложить их на клавиши. Она встала с танкетки, благодарно кивнула и под одобрительный шум спустилась со сцены, заняв место посреди зала. — Очень хорошо, София, — когда все затихли, проговорил он. — Видите, какая тонкая провокация. Элемент шоу, — довольно проговорил он. — Цепляет взгляд. Хочется узнать, что дальше, раскусить. Соня нахмурилась. Это вышло неосознанно. Она не собиралась делать шоу для «продажи» песни, сейчас куда важнее было привлечь его внимание. Если бы на Белову сейчас не смотрело так много людей, она бы ругнулась себе под нос и смачно закатила глаза. Но девушка гордо вздёрнула подбородок и заявила: — Я приняла к сведению нашу первую лекцию. Это была такая сладкая ложь, что Арсений Сергеевич едва не облизнулся. Он знал, что она лукавит. Он знал, кому было посвящено все её сегодняшнее выступление. — Приятно слышать, что такой профессионал прислушался к моему мнению, — Соне показалось, что на неё вылили ведро ледяной воды. Она дрогнула всем телом, но тут же заставила себя распрямиться, сжав руки в кулаки, словно это могло помочь ей оставаться в статичном положении. — У Вас же был преподаватель по актёрскому мастерству? — как бы невзначай спросил он. Соня сглотнула горячую слюну, постаравшись проглотить ком в горле. Колени дрожали. Если бы её джинсы не были такими широкими, это было бы заметно невооруженным глазом. — Да. — И по сценическому выступлению? — Да, — казалось, Соня ответила легко, но это слово в две буквы было почти невозможно выговорить, девушка потратила на это остаток своего самообладания. Она понимала: ещё минута, и она разрыдается прямо посреди зала, упав на пол, как маленький ребенок. — Это очень заметно. Спасибо. Присаживайтесь. И несмотря на то, что он похвалил её, Соня чувствовала себя ужасно. Так плохо, что ей захотелось смыть с кожи тяжесть его взгляда, закричать, выталкивая из памяти звук его голоса и все сказанные им слова. Глаза заволокла горячая, словно лава, пелена слёз, а губы задрожали. Она опустила голову вниз, позволяя двум слезинкам скатиться по щекам вниз, а затем до скрипа сжала зубы, впиваясь пальцами в обивку стула. Выступления, тем временем, продолжились. Арсений Сергеевич никому больше не аплодировал. Но все, даже те, кого он критиковал, всё равно чувствовали себя лучше, чем Соня.