Не сказки на ночь (Сборник)

Апрель 2023 год.

Соня плакала, казалось, уже двое суток с перерывами на сигареты, короткий тревожный сон и просмотр «Зачарованных», которые сами по себе уже вызывали тошноту, и навсегда теперь будут ассоциироваться исключительно с желанием уснуть и не проснуться, хотя в детстве она их очень любила. За окном тяжелые апрельские тучи медленно плыли по небу, и Соне казалось, что они тяжелой серостью давят ей на грудь, на виски, а воздух кислотным ядом, проникая через дыхательные пути, отправляет её с каждым вдохом. Нащупав на кровати свой телефон, она проверила уведомления. Ничего. Тихо застонав, словно без этого возгласа тело слушаться не будет, Соня приподнялась и провела холодными сухими ладонями по лицу. Обняв колени двумя руками, она сложила на них голову и вновь посмотрела в окно. Смеркалось. В соседних панельках загорелись огни, люди ужинали на кухнях, смотрели вечерние новости или сериалы, дети мучились с домашним заданием. Кто-то ссорился, кто-то мирился, люди любили, ненавидели. Другими словами, жили. А в этой квартире на четырнадцатом этаже жизни не было. Белова не зажигала свет. Казалось, она принципиально ничего не ела и ни с кем не разговаривала. За двое суток язык атрофировался, и она не смогла бы ничего сказать, даже если бы хотела. А она не хотела. Она ненавидела этот город, но не могла заставить себя купить обратный билет домой. Питер стал одновременно её спасением и её проклятием. Её любовью и её болью. Или дело было вовсе не в Питере? Оглушающий звонок домофона разрезал тишину, длиною в два дня, и Соня сначала даже не поняла, что звонят ей. Девушка больше сползла, чем встала с постели, вышла из «белой» комнаты в коридор. Ледяные пальцы плохо слушались и едва справились с замком на деревянной двери. Соня открыла её нараспашку и поморщилась от подъездного запаха сырости. Белова знала, кто приехал спасать её. Она ждала увидеть рыжие волосы и кожу, пропитанную солнцем, самую нежную улыбку, добрые горящие голубые глаза. — Ника… — вышло хрипло, голосовые связки отвыкли от любой нагрузки. Подруга, бросив небольшую дорожную сумку на пороге, без слов обняла Соню, крепко прижав к себе. Слезы застелили глаза, защипав огнём, и девушка, хотя попыталась их сдержать, все равно расплакалась. Они капали на куртку и волосы Ники, казалось, их жар сейчас растопит ткань, кислотой расплавит кожу, но Романова выдержала это героически, только сердце больно сжималось за лучшую подругу. — Ненавижу его. Ненавижу, — голос её вновь сорвался на хрип. — Знаю, малышка. Обе они знали, что это не правда. Соня его любила. Пиздец как любила. — Ник, он даже не звонил. Ушел, — дыхание сбилось, Белова всхлипнула. — Куда он ушел? К кому? — на эти вопросы ответов у них не было. Соня просто хотела, чтобы все было по-другому, да, она высказывалась резко и грубо, но Арс даже не стал выяснять отношения. Он, выслушав ее то ли внимательно, то ли равнодушно, пожал плечами и, оставив все вещи, просто ушел. Да, это был, наверное, третий скандал за неделю, но он не сказал ни слова. — Моя хорошая… — шептала она, гладя Соню по спутанным волосам. — Мне очень жаль. Голова раскалывалась настолько, что девушка едва могла стоять на ногах. Последний раз взвыв, она глубоко вдохнула этот пропитанный ядом питерский воздух и медленно разорвала объятия. Ника, поджав губы, стерла слезы с её лица ласковым прикосновением и жалобно ей улыбнулась, мысленно ужасаясь тому, как в скудном освещении из подъезда выглядело зареванное лицо лучшей подруги. Вся красная, помятая, уставшая, абсолютно несчастная и, что хуже всего, болезненно худая. У Сони улыбнуться в ответ не хватило сил. Но неслушающимися губами она проговорила: — Спасибо, что приехала. — Не за что, — Ника сама закрыла дверь, легко управившись с замком. — Ты иди, умойся, а я сделаю чай. — Я сама… — Соня хотела отправить Нику отдыхать после дороги, но та отрицательно качнула головой. — Давай-давай. Я лучше знаю, что делать. Дай мне сутки, я тебя тут же на ноги поставлю.

***

Ника крутила головой по сторонам, держа телефон в руках и, не закрывая рта, снимала хрустальные люстры на фоне белых колонн. В плане Ники по реанимации лучшей подруги было посещение дорогого фешенебельного ресторана, а раз уж они волей судьбы оказались в Питере, то выбор пал на исторически значимое место — Асторию. Из окна виднелся величественный Исаакиевский собор, в свете фонарей бликовал мелкий дождик, и статуи отбрасывали на землю кажущиеся Соне жуткими тени. — Тут умер Есенин… — имея в виду известный Англетер, с восторгом выдохнула Ника. — Стоит ли мне осудить, что это пробуждает в тебе аппетит?.. — крутя в руке желтый тюльпан, который вытащила из стаканчика с водой, что стоял на столе, в тон ей вздохнула Соня. — Смотрю, мы начали шутить, — Романова довольно улыбнулась, убрав, наконец, телефон. Белова закатила глаза, хотя ей и правда было лучше. Она проспалась и больше не плакала, Ника все время была рядом, и от нее исходило какое-то неописуемое тепло, напрочь растопившее ледяную корку, которой в отсутствие Арсения покрылась не только Сонина душа, но и вся квартира на Проспекте Просвещения. — Это хорошо. Сейчас закажем шампанское, будем много есть… — А ты цены тут видела, подруга? — А мой новый парень очень щедрый, — Ника вытащила из-под чехла мобильного карточку и театрально взмахнула ей в воздухе. — И он согласен проспонсировать нашу программу по моральному восстановлению, — сложив ладони у груди, зажав между ними пластик, она блаженно прикрыла глаза. Соня качнула головой, но уголки её губ приподнялись. — Ладно. Попрошу папу, он нам еще подкинет. — Тогда закажем бэху, чтобы возила нас по ночному Питеру под Инстасамку. Или под Асти... Белова рассмеялась. — У тебя в крови вкус к шикарной жизни, — она поднесла цветок к лицу и вдохнула едва ли сладкий, легкий аромат. Поначалу желтый цвет её смутил, ведь желтые тюльпаны, как известно, вестники разлуки. Сейчас Соня расслабилась. Пусть так. На столе горели свечи. В зале играла приятная музыка, Соня очень прониклась атмосферой, казалось, в этом магическом месте они переместились лет на сто назад. Приятным бонусом было то, что официант носился вокруг них с особым вниманием. Сначала, правда, стеснялся, но потом, подстроившись под хорошее, даже игривое настроение двух красивых девушек, начал с ними флиртовать. Беловой пошло на пользу это мужское внимание. — И что насчёт твоего нового парня?.. — наслаждаясь тем, как на языке буквально таят морские гребешки, спросила Соня, прищурившись. — Как его зовут? — Белова с точностью не могла сказать, она не знала его имени или забыла его. — Максим. — Иу, — она поморщилась. Романова прыснула, делая глоток игристого. — Ладно. Допустим, не все Максимы — мудаки. Но почему я ничего о нем не знаю? — Потому что ты проводишь в Питере все свое свободное время? — сердце девушки замерло, по груди прошла волна неприятного холода. Улыбка спала с лица Сони. Рыжеволосая не сжалилась над ней. -— Да-да. Ты пропала, подруга. Пропала и проебалась тысячу раз. — Ника… — Белова хотела оправдаться, признать вину для нее было всегда непосильной задачей, но затем, понимая, что аргументов у нее нет, плотно сомкнула губы и опустила голову. Она отложила вилку и вздохнула. Сказать было нечего, Ника была права: Соня растворилась в своих отношениях и обо всем забыла. Обо всем и обо всех. — Я вела себя как сука. Прости. Романова молчала. Соня упрямо смотрела на накрытый стол, кусая губы в розовом блеске, и в этой схватке Ника проиграла: — Ладно… ладно, прощаю, — Соня подняла подбородок, радостно улыбаясь и протянула к ней руку через стол. — Хитрюга, — усмехнувшись, рыжеволосая сжала её пальцы. — Я хочу знать все! — Он плохой парень, но раз мои родители развелись со скандалом, я перестала верить в семью, и… — Ника резко замолкла, лицо её побледнело. Голубые глаза расширились до размера пятирублевой монеты, казалось, девушка забыла как дышать. — Не обора… — но Соня, естественно, уже резко повернула голову назад. Пальцы её дрогнули в руке Ники и мгновенно похолодели. Девушка задохнулась эмоциями и, хотя ей казалось, что слез больше не осталось, что-то едкое и горячее защипало глаза. Соня, вырвав ладонь из цепкой хватки Ники, инстинктивно схватилась рукой за грудную клетку, тщетно стараясь вдохнуть. Голова закружилась, и перед глазами все поплыло то ли от слез, то ли от резко подскочившего давления. Размылся интерьер ресторана, вид на собор, лицо Ники. Перед глазами был только её отец, одетый в красивый темный костюм, рубашку без галстука, расстегнутую на несколько пуговиц и демонстрирующую толстую золотую цепь на его шее. Он шёл по ресторану вальяжно, как царь, не смотря по сторонам, не обращая внимания на остальных посетителей. Шёл, развязно обнимая за талию молодую девушку на вид не намного старше Сони. Он целовал её. Развязно. Грязно и мерзко. Белову затошнило. Казалось, пол ресторана, выложенный деревянным паркетом, раскололся, земля разверзлась, и магма полилась из самого центра земли, сметая все без жалости и разбора. Этот жар плавил ее кожу и остатки рассудка. Она хотела позвать его, но не смогла. Язык не поворачивался назвать человека, предавшего их семью, папой. Но мужчина сам повернул голову в сторону столика у окна. Не мог не почувствовать этот горячий, полный непонимания, обиды и злости взгляд. Он обжигал почти физически, но в отличие от временного следа на коже, что оставляет обычно, к примеру, горячий чайник, этот взгляд раз и навсегда отпечатался на его душе. Встретившись с ним взглядами, Соня поднялась, колени ее чуть дрогнули, но она продолжала вглядываться в его лицо, словно не совсем узнавала. Александр Николаевич Белов совершил в своей жизни много ужасных поступков, но только сейчас, когда его дочь смотрела на него такими глазами, он понял, что обеспечил себе путевку в ад. Откреститься не выйдет. Замолить грехи тоже. Не говоря уж о том, чтобы откупиться. Соня еще не могла до конца поверить в то, что видела перед собой. Не укладывалось в голове. Проще было подумать, что Ника позвонила её брату, а тот, по-идиотски решил разыграть эту сценку, чтобы Белова даже не думала расстраиваться из-за такой мелочи, как какой-то мужчина. Куда более кромешный пиздец — раскол ее идеальной любящей семьи. Одному дьяволу было известно, как Ваня уговорил на это её отца. Но то, как папа выпустил из объятий эту девицу, так, словно стыдился её присутствия, доказывало, что Соня придумала себе этот розыгрыш. Ровно как придумала себе свою идеальную семью. Чуть позже она убедится в том, что все старательно отыгрывали свои роли почти двадцать три года. Зря. Если бы они не создавали эту иллюзию, возможно, ей не было бы так больно сейчас. Эта боль была такой сильной, что заставила её пошатнуться, и девушка ухватилась рукой за край стола, чтобы не упасть. Папа бросился к ней, но Соня замотала головой, выставляя вторую руку вперед. Ей было невозможно даже подумать о том, чтобы он сейчас к ней прикоснулся. Казалось, она чувствовала запах приторно сладких духов, так не похожих на мамины, чувствовала грязь их поцелуев и еще бог знает чего. — Кто это? — не своим голосом произнесла Соня. Отец на мгновение отвел глаза. Девушка никогда прежде не видела его стыда. Или его страха. Папа для нее был идеальным и всесильным. Это просто был не он. Не он. — Кто это? — повторила она настойчиво, выпрямив вдруг спину и вздернув подбородок. — Звездочка… — Не называй меня так, — её почти вывернуло наизнанку. От неприязни, злости, мерзости. Соня вся сжалась. Этот человек не мог называть её «звездочкой». Не мог произносить ее детское прозвище губами, которыми целовал эту женщину. — Соня, — спокойно, но устрашающе исправился он. — Давай не здесь, — впервые найдя в себе силы отвернуться от отца, девушка оглянулась вокруг. Все будто замерли в тревожном ожидании, на них смотрели люди, персонал сбился в кучку у входа в зал, они не решались подойти, и явно не из-за Сони с Никой. Это же Александр Николаевич Белов. Он всему виной. Соня могла бы устроить скандал, ей терять было нечего, но где-то в её голове звучал голос матери. Она говорила, что никто посторонний не должен знать, что у нее внутри, не должен видеть слабости. Сильная женщина не должна терять лицо. До этого момента Белова редко прислушивалась к Оле, у нее на лице всегда все было написано, но сейчас девушка сжала челюсти и кивнула. Соне пришлось повзрослеть в одно мгновение по щелчку пальца. Её мир рассыпался и рухнул на нее тяжелыми руинами и битым стеклом с его цветными витражами. И если раньше они радовали глаз, то теперь до крови резали кожу. Еще мама часто говорила, что семья — важнее всего. Мужчина перед ней был её непосредственной частью, и что-то внутри, не из страха, но из надежды, заставило её послушаться. Соня плохо помнила, как они оказались на улице, но очень ярко ощутила отрезвляющий удар питерского ветра по лицу. Пахло сыростью, и косой мелкий дождь охлаждал её горящую кожу. Ника держала её за руку крепко-крепко, обеспокоенно вглядываясь в Сонино лицо. Романовой казалось, что она сейчас бросится под машину или добежит до Мойки и утопится в ней. Но Соня держалась стойко. — Всё в порядке, — это была такая откровенная ложь, что Нике как в нервном припадке стало даже смешно. — Вызови такси, ладно? — та кивнула. А Соня мрачно взглянула на отца, что, закуривая, выходил из ресторана. Капли дождя росинками оставались на вороте его пальто, что лег неровно. Если бы ей не было сейчас так мерзко, Белова непременно бы поправила его. Мама всегда поправляла. Непрошенные слезы снова жгли уголки глаз, но девушка сильно закусила щеки изнутри, не давая себе возможности расплакаться перед ним. Он выглядел ошарашенным, хотя и куда более собранным, чем в ресторане. Соня знала своего отца, или думала, что знала, но тем не менее, сейчас она чувствовала свое перед ним превосходство. — Сонечка… — Ты ответишь на вопрос? Он помрачнел и выбросил сигарету в лужу. Соне это не понравилось. — Нет, — отрезал отец, смотря на нее хмуро, слегка прищурив глаза, будто искал слабое место, будто хотел снова вернуть себе главенство в этом диалоге. — Ты уже взрослая, и… — И могу понять, что мой отец ебет шлюх по отелям? — Соня никогда так не ругалась при нем. Никогда. Саше, казалось, дали пощечину. Он едва не отшатнулся назад, видя сейчас перед собой не то дочь, не то Олю. Глаза его жены смотрели на него с ненавистью. Но Оля не позволяла себе… Называть вещи своими именами? — Она не шлюха, — он оправдывался. Хотел не её защитить, а себя. Катя и правда не была шлюхой. — Так может ты нас познакомишь? — в её словах было столько желчи, что было удивительно, как Соня еще ей не захлебнулась. — Мы в кафе сходим, мороженое поедим. Маму позовём, Ваню! Будем дружить с папиной любовницей! Соня не знала, что хотела услышать от отца. Оправдания? Вряд ли. Они ничего не стоили. Извинения? Тоже не то. Она не была готова его простить и не знала, будет ли готова хоть когда-то. В идеале бы отмотать все назад и не видеть его. Не знать этого. Остаться дома и пребывать в сладком неведении, выпить вина, поплакать из-за Арса, в который раз отговорив себя написать ему, и лечь спать. Да, это было бы лучше всего. Соня оказалась не готова к встрече со взрослой жизнью. Взрослая жизнь приставила нож к её горлу и угрожала вспороть ей глотку, если Соня дернется. — Чего ты хочешь? — он озвучил довольно логичный вопрос, но только чтобы сбросить с себя ответственность. Это было ужасно. Как и все, что сейчас происходило, но Саша тоже оказался не готов к такому. Он не знал, что ему делать. Справедливости ради он испытывал подобный ужас всего однажды. Эта дезориентация могла сравниться только с потерей Сони Суриковой. Тогда он тоже не чувствовал земли под ногами. Тогда, в 99-ом он, став депутатом, одновременно стал никем. Песчинкой. Пылью. Он не смог защитить её, хотя обещал. Сейчас он чувствовал, что теряет дочь, и вместе с ней буквально все, что у него было. Сейчас он чувствовал себя грязным и отвратительным. Саша никогда так не был себе противен. Соня не знала, кто он такой. Саша так долго скрывал от дочери свою сущность, что и сам поверил в несуществующего себя, в этот супергеройский костюм, который надевал для нее, но который не имел с ним настоящим ничерта общего. Но теперь Белов видел осознание в ее зеленых глазах, видел, словно в отражении, как становится собой. Лгуном. Убийцей. Предателем. Она разочарованно покачала головой, неуместно усмехнулась, поднимая глаза к темному небу, низко нависшему над городом, который снова разбил ей сердце. Чертов Питер. Гори он в адском пламени. Девушка сглотнула ком в горле и взглянула на своего отца вдруг такими пустыми, ничего не выражающими глазами. Наверно, упади он на колени, в них мелькнуло бы хоть что-то. Начни он врать или отнекиваться — тоже. Всё было лучше, чем это пугающее ничего. Однажды он уже видел такой взгляд. Подъехала машина, совсем не BMW, а далеко не новый Volkswagen. Ника неловко перекатывалась с пятки на носок, продолжая мокнуть под дождем, не решаясь даже смотреть на отца и дочь, что почти не говорили друг с другом. — Ничего, пап, — это звучало так холодно, что лучше бы она назвала его по имени или не назвала вообще никак. — Я поеду. — Звездочка… — благо он не решился до нее дотронуться. — Я сказала! — почти закричала она, теряя самообладание, и звук дождя растворился в её звонком голосе. Соня сжала челюсти на секунду и добавила уже тише и спокойнее: — Не надо меня так называть. И Саша её отпустил. Сам встал под красные маркизы, прячась от дождя, и снова достав из кармана пачку сигарет, закурил. Он позволил ей сесть в такси и уехать в неизвестном направлении, отчасти потому что не мог больше выносить её взгляда (будто он не будет сниться ему всю ночь), отчасти потому что знал Соню — ей нужно было время. Белов не знал одного — время, чтобы подумать и простить его, или время, чтобы возненавидеть и решить, что он отныне для нее мертв. Она больше не плакала. Жидкая сталь заполнила ее тело изнутри, сковывая всю боль в тиски, не давая ей прорваться новыми слезами. Ехали они молча. Соня даже попросила водителя выключить музыку. Она нашла странички Кати во всех социальных сетях еще в такси. Это было просто. По геолокации «Астория» она быстро отыскала в ленте фото девушки в белом халате с шикарным видом из президентских апартаментов. — Даже румтур сняла, сука, — сквозь зубы прошипела Соня. Она смотрела истории Кати со своей личной странички, хотя фейковая у нее, конечно, была. Но Белова хотела, чтобы эта малолетняя проститутка знала, что ее найти очень просто. Естественно, ни на одном фото или видео ее отца не было. Белова с переполняющим ее омерзением смотрела на то, как девушка, довольно улыбаясь, снимает себя в старинное зеркало в холле, показывает гостиную с большим круглым столом, библиотеку, на спальне Соню едва не стошнило, и блондинка резко заблокировала телефон. — Да уж… Шикарно устроилась эта тварь. Соня покачала головой и ничего не ответила. В голове крутилась мысль лишь о том, что фотографию в халате, которую Катя выложила в ленту, вероятно, делал ее отец. И он целовал ее. Обнимал. Раздевал. Она поморщилась, желчь подступила к горлу, и девушка снова схватилась за телефон, чтобы отвлечь себя от мерзких картинок, закрутившихся у нее в голове. — Екатерина Назарова, двадцать девять лет, — Соня с Никой многозначительно переглянулись. Двадцать девять. — Закончила МПГУ, — телефон едва не выпал у нее из руки. — Она что блять... УЧИТЕЛЬ? Ника молчала, неловко теребя кольца на пальцах, таксист поглядывал на них через зеркало, но Белова была так зла, что не замечала этого, гнев пеленой застелил ей глаза, в жилах кипела кровь, и впервые за все эти дни, кожа ее была не холодной, как у рептилии, теперь она горела. — Боже, она реально работает с детьми, — Екатерина Юрьевна преподавала русский язык и литературу, а еще вела в своей школе дополнительный кружок по музыкальной истории и частенько играла ученикам произведения классиков на скрипке. Судя по социальным сетям, она была идеальным педагогом. Если бы не одно «но». — И трахается с чьим-то отцом. Ника! — Сонь, не удивляйся, — рыжеволосая вздохнула. — Крутится, как может, быть учителем — дело неблагодарное. Ника знала это не понаслышке, ее мама всю жизнь проработала в школе. Дополнительные часы, классное руководство, звонки родителей с семи утра до двенадцати ночи, тетради, отчеты, никакого времени для себя, собственной семьи, а в результате — сорванная нервная система, развалившаяся жизнь и ни конца ни края этой серости, что повторяется день за днем. Наверное, Катя, будучи красивой и умной молодой женщиной, так не хотела. Белова так на нее посмотрела, что Нике пришлось прикусить язык. — Я просто пытаюсь тебе объяснить... — Соня была настолько не приспособлена к настоящей жизни, что это иногда казалось даже комичным. В этой конкретной ситуации смешного было мало, но ее недоумение просто в очередной раз подтверждало то, что она, несмотря на всю свою тягу к простому, простой, да хоть немного обычной никогда не была. — Это не оправдание. Просто реальность. — Думаешь, она знает про его семью? — Уверена, что да, — нужно было просто загуглить «Александр Белов», сначала, конечно, в глаза бросятся бесконечные ЖК, которые он строит, но не нужно быть гением, чтобы найти фотографии образцовой семьи на фоне их зеленого сада. — Сука, я ее уничтожу, — пообещала Соня, злобно сжимая телефон в руке. Но тут же лицо ее изменилось, исказилось не то болью, не то жалостью. Девушка покачала головой, опуская глаза в пол, вспоминая еще одного человека, который пострадает едва ли не больше ее самой. — Бедная моя мамочка…

***

Соня вернулась в Москву на следующий же день, Ника с ее благословения осталась в Питере, к ней приехал Макс, и они сняли квартиру в историческом центре на неделю, чтобы погулять по городу. Белова ненавидела чертов Питер всем своим существом. Она поклялась себе больше никогда не приезжать туда. Никогда. Ее собственная квартира в Хамовниках встретила девушку тишиной и холодом. Соня была в ней скорее гостьей, чем хозяйкой: ее часто тянуло остаться с ночевкой у Ники; когда в Москву приезжал Арс, она оставалась у него в отеле на несколько дней; во время, когда с «Не рассказывай папе» было затишье, она уезжала в Питер. Белова мало времени проводила в одиночестве здесь, в квартире, которую давным-давно купил ей отец, и особенно сейчас не ощущала себя тут как дома. Что она вообще могла назвать своим домом? Квартиру Арса в Питере? Нет. Он там вырос. Его родители переехали в Италию и оставили квартиру на Проспекте Просвещения сыну, однако, как Соня догадывалась, там он жил только с ней. Где-то в другом месте у него была своя холостяцкая берлога, которую он Беловой не показывал. Так что это было скорее укрытием, чем домом. Это Соню и раздражало. Ей казалось, он ее прячет. Их с семьей жилище в Шото Соверен? Теперь точно нет. Это место навсегда будет ассоциироваться у Сони с ложью и предательством. Квартиру на Котельнической? Вряд ли. Там сейчас жил Ваня, в своей он делал ремонт, и, хотя она и бывала там в гостях, ощущения от этого места что у брата, что у сестры, были странные. Словно там произошло что-то плохое. Дом в Дубне? Тоже вряд ли. Это скорее дача. Дань памяти маминой молодости, детству Вани, Соня не чувствовала к этому месту никакой привязанности. Разговора о доме в Америке, вилле в Португалии и еще о какой-то недвижимости отца заграницей даже речи не шло. Что оставалось? Квартира в Медведково? Там давно жили другие люди, вся их компания разъехалась по разным концам Москвы. Но, да, наверное, это было последнее место, где Соня чувствовала себя хорошо и спокойно. И оно было навсегда для нее потеряно. Осталось только в воспоминаниях. Белова открыла нараспашку балкон, и холодный, мокрый весенний ветер ворвался с набережной, обдав ее свежестью. Соня слегка поежилась, на секунду задержавшись взглядом на водной глади, но тут же отвернулась, вновь проходясь взглядом по кажущейся очень мрачной квартире, решив, что на завтра непременно нужно заказать клининг. Здесь все покрылось пылью в ее отсутствие. Поставив айпад на стол на кухне, Соня сделала себе горячий чай и достаточно долго просидела, собираясь с мыслями, грея ладони о кружку, но не сделав ни глотка. На душе было так пусто, что даже страшно. Девушка хотела почувствовать боль или страх, хоть что-то, но не могла. Жидкая сталь затвердела внутри нее, замуровала все чувства, не давая им ни малейшего шанса прорваться наружу. Наверное, это к лучшему. В конце концов Соня все-таки набрала маме по видеосвязи, примерно рассчитав, что в Америке сейчас обед. — Привет, солнышко. — Привет, мам... У мамы было светло, солнечно, она была одета в легкое голубое платье, на лице совершенно не было макияжа. Выглядела Оля отдохнувшей и свежей, океанский воздух и хорошая погода положительно отразились на ее внешнем виде, в последний раз, когда они виделись, мама выглядела несчастной и уставшей. Где-то на заднем фоне виднелись края бассейна, в котором Соня любила плавать, лежа на огромном розовом надувном фламинго, ловя идеальный загар. Белова-младшая, в пол уха слушая мамин рассказ об Америке, размышляла, стоит ли рушить ее идеальную картину мира правдой, которая открылась ей в Питере. У нее все было хорошо. Отдых, море, шоппинг, встречи с подружками, первый нормальный отпуск за пару лет… Имела ли Соня право все разрушить только потому что физически не могла справиться с правдой в одиночку? — Сонечка, у тебя все хорошо? — Почему ты спрашиваешь? — Оля поджала губы, не зная, как правильно сформулировать мысль и так и не ответила. — Плохо выгляжу? — она невесело усмехнулась, выпрямляя спину. — Приезжай-ка ко мне. Питерский климат тебе совсем не подходит, тут солнце, погода отличная… — Соня снова перестала слушать. Какой бред. Ни о каком отдыхе и речи идти не могло, ни о какой нормальной жизни — тоже. Перед глазами постоянно стояла картина поцелуя отца с этой мерзкой тварью. Мама должна знать, что делать. Она же взрослая, она мудрая, она точно вернет папу назад, она не даст ему совершать больше ошибок. Соня бы сама разрулила, вот только тут она совершенно не знала, как поступить. — Мам, — прервала Белова, а затем тут же плотно сжала зубы, понимая, что просто не знает, как сказать это вслух. — Я хочу кое-что тебе сказать. Вернее… Не хочу, но должна. — Ты беременна? — Соня вдруг замерла, пытаясь вспомнить, когда у нее в последний раз были месячные. Последние дни тянулись так долго, что ей казалось, с момента, как они с Арсением… расстались?.. В общем, ей казалось, что с этого момента прошла целая вечность. Оля расценила молчание дочери по-своему. — Сонечка, если ты беременна, ничего страшного. Надо рожать, надо... — Боже. Нет! Мам, дело вообще не в этом… — она провела ладонями по лицу. — Я была в Питере. Мы с Никой… Короче говоря. Боже, — Соня злобно рыкнула, борясь с желанием отвесить себе пощечину, чтобы собраться с мыслями. Слова просто не шли на ум. Вряд ли был хоть один хороший способ рассказать матери об измене отца, но Белова истерично пыталась его найти. Безуспешно. — Я видела папу с другой женщиной, — выпалила она и, испугавшись собственных слов, уставилась на маму на экране айпада. Соня ожидала чего угодно. От полнейшего непринятия до дикой истерики, но мама даже не изменилась в лице. Молчание давило на виски, сердце девушки билось, как сумасшедшее, но мама ничего не сказала. Она слышала музыку и шум ветра. Слышала, как соседи за забором о чем-то переговариваются на английском. Слышала даже шелест страничек журнала, который мама наверняка положила на шезлонг. Слышала биение своего сердца. Но Оля продолжала молчать. — Мам… — не своим голосом проговорила Соня. — Я видела…. — Я тебя слышала, — оборвала вдруг Оля, и девушка ее не узнала. Лицо ее сделалось жестким и совершенно чужим. — Соня, это не твое дело. Никогда. Никогда мама не говорила с ней в таком тоне. Даже когда отчитывала ее после того как снова оказалась в кабинете директора из-за очередного Сониного проступка. Это могло быть своего рода отрицание. Или шок. Но Соня не была глупой. Да, Ника была права, считая, что Белова росла в тепличных условиях, в ощущении полнейшей безопасности и любви, и, вероятно, это повлияло на то, что она видела мир совершенно другими глазами, но нет, она не была глупой. Девушка вдруг все поняла. Мама знала. Поэтому она выглядела такой измотанной при их последней встрече. Поэтому она уехала в Америку, хотя до этого много лет не покидала Россию, ведь у нее постоянно было много работы. Она просто сбежала. Сделала вид, что ничего не происходит. — Мам, ты знаешь, да? — вот, кто был в полнейшем отрицании. Соня отказывалась верить в то, что было ясно, как белый день. — Соня, я не собираюсь с тобой это обсуждать, — процедила Оля, и девушка не уловила ни единой нотки ласковости или сожаления в ее голосе. Только леденящее душу равнодушие, возможно, граничащее с каким-то отвращением. Будто это Соня все испортила. — Нет, мам! Ты должна со мной это обсудить! — Соня сорвалась на крик. — Потому что я твоя дочь, и я в ужасе, я не знаю… — не знаю, что мне делать. Но мама сбросила звонок, ясно давая понять, что она действительно не собирается с ней это обсуждать. Слезы горячей пеленой заволокли ей глаза, и Белова всхлипнула жалобно, однако, не позволив себе расплакаться. Раз с ней так обошлась собственная мать, она может только злиться, но не в коем случае не рыдать. Соня отбросила от себя чертов айпад, будто он был виновен в том, что ее реальность трещала по швам. Она, как оказалось, совершенно не знала своих родителей.