В ловушке своей головы

В этом мире для человека существует лишь два варианта — люби или умри одиноким. Здесь, если ты коснешься кого-то, кто не является твоим родственником или соулмейтом, твоя кожа покроется ожогами. Глубокими ожогами, оставляющими шрамы на долгие, долгие годы. В этом мире, даже если на улице лето и температура давно достигла отметки в 30°, никто не будет носить шорты с короткими носками или футболку без водолазки под ней. Только благодаря тому, что одежду делают как можно более «дышащей», «лёгкой» и «не-жаркой-а-приемлемой», мало кто помер от перегрева. Андрей носит черный свитер с высоким горлом, черную классическую рубашку, — наполовину растёгнутую, — чёрные брюки и конверсы на высокой платформе. На лице так же красуется обычная тканевая маска, позволяющая защитить пол лица от потенциальной опасности. В этом мире все давно научились различать эмоции по глазам, ведь вероятность того, что ты увидишь лицо своего лучшего друга хотя бы раз в жизни, стремится к нулю. У Андрея всё тело шрамами покрыто, а кожа почти во всех местах покрасневшая и грубая. У него лишь лицо неизменно остаётся нетронутым, и только поэтому никто ещё не задался вопросом: а что с ним? Таких мазохистов сейчас днём с огнём не сыщешь. Ожоги — это больно. Ожоги поверх шрамов от старых ожогов — очень больно. А ожоги, оставленные поверх ожогов, оставленных буквально предыдущим днем — вероятно, причина смерти. И как Андрей всё ещё не сдох — непонятно. Живучий сучёныш, наверное. У Андрея чёлка весь лоб и брови скрывает, а маска — рот и нос. Это тот случай, когда люди лишь по мимике глаз должны угадывать, в каком настроении их агрессивный знакомый находится в данный момент. А глаза у него голубые. Светлые такие, тусклые. Заёбанные и злые. С синяками под ними, потому что спать, когда тело невообразимо ноет от всевозможных ожогов, просто невыносимо. Он и сам не знает, когда это началось. Возможно, это произошло, когда ему исполнилось 15 и он впервые влюбился в девчонку так сильно, что хотелось постоянно касаться её. Возможно, всё началось, когда они признались друг другу и захотели проверить, являются ли теми самыми. Возможно, вина всему этому то, что теми самыми они не оказались. Или, может быть, всё началось чуть позже, когда ему стукнуло 17. Когда та самая девчонка сказала ему: — Прости, ты хороший, но… Его я могу держать за руку и не бояться, что забуду надеть перчатки. Да… Должно быть, примерно тогда он начал словно умалишённый искать свою родственную душу. Он искал её абсолютно везде и абсолютно всегда. На улице, в баре, на работе, в торговом центре, в забегаловке. Он грезил о том самом человеке буквально постоянно. Проснувшись утром, он думает о нём. Уходя на работу, он думает о нём. Обедая где-нибудь, он думает о нём. Пытаясь заснуть в три часа ночи, он всё ещё думает о нём. Думает, думает, думает… Это стало нешуточной гиперфиксацией. Целью его существования. Когда он впервые после расставания решился коснуться человека, его отвергли. Был ли он зол? Нет. Было ли обидно? Очень. Когда он решился сделать это снова, ему дали согласие. А потом испугались и снова убежали. Было ли обидно? Немного. Был ли он зол? Очень. Но как смеет Андрей злиться на невинного человека? Злоба его была направлена на себя, на своё малодушие, на глупость и наивность свою. На своё нетерпение, на свою натуру жалкую и совсем немного на несправедливый мир. Андрей сдаваться не планировал. Точнее сначала это было «не сдаваться», а теперь уже, даже если бы он захотел, остановиться было бы невозможно. Точно сказать, сколько людей он умолял просил коснуться друг друга, нельзя. Многих, наверное. Вот только тех, кого он в итоге коснулся без разрешения, в десятки раз больше. Плевать ему хотелось на то, что это незаконно. И также плевать на чувства тех, кому на нежной коже шрам оставил. Он этими шрамами с головы до ног покрыт, и ничего ведь, жив. Андрею давно исполнилось 32. У него в жизни всё идеально и любые проблемы решаются силой и деньгами. Андрею давно не было обидно из-за того, что ему отказали. Потому что Андрей сердце своё потерял многие годы назад, где-то на мусорке, и начал думать исключительно больной головой. Ему туда не поступают вообще никакие человеческие мысли. По его мнению, мысли ему эти не нужны. У него голова другим занята, очевидно. Она у него словно забита частицами муки, и любая неаккуратная фраза может подействовать на них как открытый огонь. Но однажды Андрей встретил его. В тот момент вечно жужжащий повторяющимися, навязчивыми словами и идеями мозг на секунду замолчал. А потом словно сирена завыл, заставляя всё перед голубыми глазами потемнеть. Давление поднялось, пульс участился, дыхание сбилось. Он коснулся его! Нет, не так… Он коснулся и не обжёгся. Плевать на испуганный взгляд кофейных радужек, на дрожащие плечи и очевидное желание сжаться до атома. Главное, что Андрей не почувствовал боли нигде, кроме пропустившего удар сердца, которое, как он думал, уже сгнило на помойке. Он схватил парня за плечи и ощутимо сжал их, безумно шаря взглядом по пока что чужому лицу. Тот молодой ещё совсем, юноша лет 18-20. Глаза его, большие такие, через круглые стёкла очков ошеломлённо смотрят в ответ на незнакомца. Он, вероятно, так ошарашен, что даже не понял, как только что безболезненно коснулся человека голой кожей. Коснулся, правда, не он… Это Андрей толкнул его к стене, сорвал с него маску и руками сжал шею и подбородок. — Нашёл. Нашёл, нашёл, нашёлнашёлнашёл, — в бреду бормотал Андрей, прижимая ничего не соображающего юношу к себе. Грубая ладонь без перчатки зарылась в копну густых волос, и мужчина блаженно выдохнул, прикрывая глаза. — Моё. Теперь это моё. В тот момент Ваня почувствовал, как мурашки пробежали по всему его телу, противными муравьями заползая в самое сердце. Его охватило нехорошее предчувствие. Андрей церемониться не стал. Без лишних слов запихал парнишку в салон кабриолета, подаренного родителями лет так 8 назад, и молча отвёз на квартиру, так же купленную на деньги родителей лет 5 назад в самом лучшем районе города. Ваня не сопротивлялся, когда мужчина тащил его за руку, потому что уже понял — бесполезно. Его «суженый» наверняка рехнулся и вообще не соображает. В любом случае он ничего ему не сделает, не так ли? Они ведь родственные души, как никак. Матрац огромной кровати очень мягкий, но Ваня шипит от боли в затылке, когда его кидают на неё. Он широко распахивает глаза и рефлекторно защищает грудь руками, пытаясь ногами остановить Андрея, взрослого дядьку, который шире его в плечах. Бесполезно. Безрезультатно. Его всего бьёт дрожь, когда мужчина начинает беспорядочно касаться его тела везде. Былая тусклость исчезла из голубизны глаз, оставив место искрам безумия. Свою маску Андрей забыл снять, всё внимание обратив на чужое тело. Он хотел порвать рубашку, разорвать брюки и стиснуть тонкие запястье в своих грубых ладонях. Однако… — Эй, — где-то сверху Ваня вдруг слышит тихий, холодный и мрачный оклик. Его бросает в озноб, губы поджимаются от страха: он даже пошевелить ими не может. — Скажи-ка мне, друг. Почему твое тело такое, блять, идеальное? Юноша вскидывает голову. Он совершенно не понимает, чего от него хотят. Глаза уже давно на мокром месте, и это, кажется, злит Андрея ещё сильнее. Ваня не заметил, когда тот успел замахнуться. Понял только, что щёку обожгло болью от пощёчины. Больно. Больно. Его никогда не били и никогда не обжигали. — Говори, — сильнее стиснув пальцы на чужом подбородке, процедил мужчина. — Ты меня не искал совершенно, да?! Он опустил руку ниже, на хрупкую шею, чуть сдавливая. Смотрел прямо в душу, будто высасывая её. Ваня судорожно пытался сделать вдох, рефлекторно схватившись своими руками за чужие. И ему снова стало страшно. Наверное, раз в десять сильнее. Потому что это руки, чёрт возьми, монстра, а не человека. С наростами такими, что неприятно касаться. Как будто ты и не кожу вовсе трогаешь, а чешую или, скорее, нечто из дерева… Ване было страшно. Его лицо вытянулось, рот открылся в попытке глотнуть воздуха, ноги уткнулись в чужой живот, пытаясь оттолкнуть. Ваня находился на грани обморока. Мягкий матрац под ним ощущался как бездна, собирающаяся утянуть его в себя. Кажется, это место станет его могилой. Андрей неожиданно останавливается. У него самого дыхание тоже сбилось, но от былой злости. — Ну ничего, — его голос резко зазвучал так мелодично и по-доброму, что Ваню снова пробрало дрожью. — Отныне тебе даже не придётся начинать. Я уже здесь и больше никогда не уйду. Он наклонился близко к чужому уху, опаляя его леденящим дыханием. Юношеские кости приглушённо прохрустели, когда он навалился на него всем телом. — Ты меня понял? Не дожидаясь, когда мальчишка подаст признаки согласия, мужчина поднялся, криво улыбаясь. Это был момент, когда Ваня кристально чисто понял, что этот человек — грёбаный сумасшедший. — Ты безумец, — просипел он, потирая ноющее горло. — Всё это было ради тебя, уродец, — оскалившись, нахмурился Андрей. — Ты сам виноват, что родился на 12 лет позже. Сказав это, он болезненно сжал Ванино бедро, растягивая кожу под брюками и холодно посмотрел на него. Фыркнув, он ушёл, яростно захлопнув дверь. Тогда Ваня не знал, что это был последний день, когда он выходил на улицу. Всё, что происходило с ним далее на протяжении каждого грёбаного дня — отвратительное издевательство над душой и телом. Словно окончательно слетев с катушек, Андрей ежедневно бесился, стоило ему увидеть отсутствие каких-либо ожогов на чужом теле. — Блять. Удар. — Сука. Удар. — Предатель. Пощёчина. Матрац продолжал быть таким же мягким. Иногда белую простыню окропляли алые капли крови, расцветая на этой мягкой кровати, словно великолепные амаранты. Вся комната давно потеряла былой блеск дороговизны. Шторы всегда закрывали солнце, как обычно закрывают глаза ладонями, когда боятся. Ваня тоже боялся. Сначала день ото дня боялся всё больше и больше, потом — наоборот. Говорят, люди ко всему адаптируются. В этот раз что-то не хотелось. У него всё тело было в гематомах, кровоподтёках, ссадинах, колотых и рубящих ранах. Андрей как одержимый оставлял на нём увечья, уродуя, ломая чужое тело. — Сегодня ты будешь особенно сильно любить меня, — говорит он, тихо усмехаясь. Ваня хмурится, но ничего не говорит. Он никогда не ненавидел тот факт, что остался сиротой, так сильно, как сейчас. Но неожиданно Андрей достаёт то, что заставляет юношу вздрогнуть. Это, блять, чёртов кипятильник. — Нет, подожди… — Что? Что такое, Ванечка? — лелейным голоском тянет Андрей. — Разве ты не знаешь, что так мы станем ближе друг к другу? — Ты делаешь это, потому что ненавидишь тот факт, что моё тело лучше твоего, но я ведь не вино… — остальные слова были заглушены его собственным криком, когда разогретый до максимума кипятильник прислонился к его животу. Матрац по-прежнему так же мягок, словно земля после дождя, в которую с лёгкостью зарываются черви. Ваня хотел бы стать таким червём и зарыться на 2 метра вглубь. — Мерзавец, — цедит Андрей, хватая Ваню за волосы. Голубые глаза снова светятся уже привычными искрами злобы, пока хватка на волосах становится всё сильнее. Словно ему хотелось к чертовой матери оторвать их все. — Ещё одно слово и я тебе глотку перережу, — он почти шипит, с силой ударяя чужую голову о бортик кровати. Ваня жмурится и молчит. Эта угроза не меняется из раза в раз, но никогда не будет выполнена. Потому что когда человек умирает, его родственная душа уходит за ним. А эта сука жить хочет, хоть и делает это хуёво. Ваня тихо думает о чём-то, незаметно для себя тряся прикованными к кровати запястьями. — Знал бы ты, как я, блять, ненавижу, что ты мне был так нужен. Однажды в светлый рабочий кабинет открылась дверь. Чашка кофе выпала из рук зашедшего сотрудника, разбившись вдребезги, но он не обратил на это внимание. Прямо посреди просторного, чистого кабинета на дорогом кожаном стуле одетый в брендовый официальный костюм умер его босс. Его бездыханное тело свисало со стула вбок, ещё чуть-чуть и оно бы упало на белый пол. Пустые, вновь тусклые голубые глаза, широко распахнулись и больше уже не закроются по собственной воле. Наконец, Андрей Акимов в возрасте 33 лет закончил делать единственную вещь, которая у него получалась хуёво. Однажды тёмная комната, прячущая свои секреты за шторами, не заполнилась запахом свежей крови. Не заполнилась криками, не заполнилась безумным смехом, не заполнилась ненавистью. В ней всё ещё немного пахло гнилью, всё ещё повсюду были разбрызганы багровые пятна. Но избитый, грязный мальчик, прикованный к кровати, больше никогда не увидит этого. Ведь то, что сковывало его раньше, подарило свободу. На тонкой шее отчётливо проступали следы стянутой ранее цепи. Наконец, в возрасте 21 года, Иван Смирнов сделал эту кровать по-настоящему своей. Своей могилой.