Кресты

— Я родилась в посёлке на краю большого города, посёлок назывался посёлком, а название города я не знала до девяти лет. Именно тогда мои родители разошлись и я попала в коммунальное жильё моей тёти, — на тяжёлом вздохе начинает рассказ новоприбывшая преступница с редким именем Ника.       Её речь безэмоциональна, слова идут на одном тоне с ощутимыми паузами. Потные руки сжаты в замок. Надломленный взгляд каждый раз избегает изучающих глаз психолога, по просьбе которого приходится ворошить былое и вспоминать утро рокового дня.       Пригородный поезд шумно проносится мимо запустелого жилого здания, неудачно расположенного у железных дорог. Дом поддаётся тряске и со стен уныло сыпeтся старая штукатурка. Поезда самым немыслимым образом нарушают сон Ники уже не первый год ровно в десять утра – ни секундой позже или раньше. Она нехотя поднимается и трёт глаза, растирая до появления пятен; ощущение будто она и не ложилась вовсе. — Тётю зовут Ирина, она болеет аневризмой, ей дали справку об инвалидности и теперь она получает деньги от государства. Почти всегда она сидела на кухне и ничего не делала.       В то же утро на кухне неизменно валяются пустые бутылки из-под алкоголя, а воздухе витает запах гари и яда сигарет. За столом сидит её тётя – зрелая и неприятная женщина, ненавидящая как проклятая эту жизнь и пропивающая её остаток за государственные пособия.       Особой помощи от тёти ждать никогда не стоит. Ирина не питает к Нике родственной любви, ненавидит её одинаково, как и всех. Она всегда сурова и безразлична независимо от того, кто перед ней стоит. Ника не может сказать, что её чувства к тёте взаимно нетерпимые, для неё Ирина обыкновенная маразматичка, которой она благодарна за крышу над головой. — Дома редко появлялась еда, а про новые вещи я могла только мечтать. Дома в целом почти никогда ничего не было, кроме меня, тётки и водки.       Ника по привычке заглядывает в размороженный холодильник, но за ночь в нём естественно ничего не прибавилось; прокисшие соления и варенье продолжают ждать своей очереди на выброс. Ни яиц, ни молока, даже чёрствой корки хлеб нет, чтобы закусить и перебить мучащий голод. А так хочется чего-то сладкого, да побольше. — Нашими соседями были китайские нелегалы. Они всегда были чем-то заняты во дворе, и я нагло таскала их продукты первое время.       Ника наблюдает из окна как неугомонные соседи с утра заняты работой во дворе в единственный воскресный выходной: они достраивают забор, готовят завтрак, заготавливают дрова, шумно общаясь на своём языке. — Но я быстро забросила воровать у соседей, когда они забили панику и дело едва дошло до милиции. Тогда, как и сегодня, я пошла обыскивать тайники тёти.       Ника обыскивает сумки, ящики, книги и газеты в поиске хоть какой-то мелочи, но в который раз ничего не находит. Ей снова остаётся бросить вызов статье и сходить до местного гастронома. Прихватив невзрачный рюкзак, Ника выходит на улицу. — В тайниках редко можно было что-то найти. Мне надоело смотреть на одну и ту же пустоту и я попробовала что-то по мелочи положить в карман из магазина... и это получилось. А потом всё пошло по нарастающей.       Ника проходит меж рядов к замороженным продуктам на развес. Недовольная толстая продавщица Зинаида в грязном халате, как и прежде сидит за прилавком, глазея в орущий телевизор. Ника снова затаривается парой кило надоевших пельменей. Всегда хочется набрать пирожных или вкусной выпечки, но необходимо брать то, на чём возможно протянуть хотя бы неделю. Со рта стекает слюна от одного лишь запаха свежих булок за тонким стеклом витрины, рука так и тянется его разбить и забрать всё, что в неё влезет.       Ника незаметно отправляет пельмени в рюкзак, а на обратном пути забирает пачку прокладок, спеша к выходу. Резкий голос продавщицы останавливает её у самого выхода. По спине проходится холод, и Ника впадает в ступор, сжимая в потной руке лямку рюкзака. — Сегодня меня поймали. Тётя воспользовалась возможностью избавиться от меня и не стала поддерживать на суде.       Мысли о заключении всегда казались Нике далёкими от реальности, когда она снова выигрывала спор у совести и оставалась незамеченной с украденной вещью в кармане. Она не верила, что воровство, вошедшее в её жизнь как обыденность и спасение, могло так неожиданно вскрыться и перевернуть её существование в одночасье. Ника верила, что не испугается, когда её поймают и признают виновной, но действительность снова разбивает ожидания. — Провозглашается приговор руководством статьи сто пятьдесят восемь уголовного кодекса, связи с обвинительным вердиктом коллегии присяжных заседателей, признать Веронику Раевскую виновной и отправить в детскую воспитательную колонию на срок в два года, — каждое слово судьи будто отдаётся треском разбивающегося стекла чувств, а стук молотка как гром среди ясного неба.       Отрешённая Ника смотрит в одну точку не в силах издать ни звука. Вокруг всё затихает, но чётко слышится биение взволнованного сердца. Мрачные бело-зелёные стены давят свинцовой тяжестью словно капкан, грозя захватить в смертельной круг и раздавить сознание. В помещение становится душно, хочется выйти на улицу и вдохнуть полной грудью свежего воздуха. Осознание происходящего не желает восприниматься в серьёз. Слова о бесстрашии перед лицом закона оказываются пустым самовнушением. Прежде ей не доводилось почувствовать сплотившиеся страх и разбитость.       Теперь детская воспитательная колония с мрачным названием «Кресты» является её новым пристанищем и новой пыточной. Красивое здание из красного кирпича выглядит как памятник архитектуры или детский лесной лагерь. Трудно представить, что именно здесь содержатся заключённые, лишь забор с колючей проволокой сразу напоминает где находишься и возвращает на землю. Внутри обстановка соответствует названию. Холодно и серо в точности как глаза психолога Елены, смотрящая как Ника заканчивает рассказ. Вероника Раевская, четырнадцать лет. Сто пятьдесят восьмая статья – кража.       Елена делает записи в блокноте мягким карандашом по ходу слов девочки. Обстановка напоминает Нике допрос, но никак не беседу с психологом, в которой она должна чувствовать себя комфортно. Специалистка откладывает блокнот в сторону и делает глоток воды. Более семидесяти краж за два года.       Елена поднимает глаза, пересекаясь с поникшим лицом преступницы. Ей удаётся хорошо разглядеть бледное курносое лицо девочки с россыпью мелких веснушек цвета спелой ржи, и сапфировый оттенок глаз. Бледноту кожи ярко выражают чёрные, подстриженные под каре волосы. — Искренне рада, что ты поделилась своей историей. Но хотелось бы услышать подробности о твоих родителях. — Тётя сказала, что у них другая жизнь. Раньше отец приглашал меня переехать в его новую семью, но я была маленькая и долго обижалась на его уход, о чём теперь жалею. — У нас поджимает время. Может, вспомнишь чем занимались твои родители? Любили ли они тебя? Можешь их как-то описать или с чем-то сравнить? — Я не знаю. — Хорошо, тогда перейдём к другому...       Тяжёлый цокот каблуков позади издают гулкое эхо в опустевшем отделении. Внутри нарастает безымянная тревога. Над столом потрескивает мигающая лампочка. Психолог продолжает говорить, но Ника совсем её не слышит; внимание полностью забирает неизвестный цокот, будто его приближающийся обладатель несёт за собой смерть. В полумраке коридора появляется высокая полная женщина лет тридцати пяти. У неё волнистые чёрные волосы, собранные набок, добрые голубые глаза и миловидное лицо. Одета незнакомка в облегающее платье оттенка мха с широким декольте. Нике бросается в глаза её украшение в виде объёмных овальных серёжек цвета сирени, напоминающие шоколадные яйца в яркой обвёртке, так и хочется съесть. — Вы очень вовремя, госпожа Салтыкова, мы как раз уложились вовремя. Оставляю вас с вашей новой воспитанницей, — усмехается специалистка, складывая бумаги в папку. — До следующего сеанса, Елена, — мелодичный голос женщины сильнее вовлекает Нику.       Она провожает сотрудницу взглядом и с доброй улыбкой поворачивается к Нике, кладя ладонь ей на плечо. От неё веет цветочным запахом, пробуждающим ласковые, нежные чувства и окунающим в беззаботное время летних дней детства. — Пройдём со мной, дорогая, — она протягивает ладонь, поглядывая на её взволнованное лицо, и Ника замирает.       Её мягкая улыбка с блеском на тонких губах и любящий взгляд ощущаются донельзя чистыми и родными. Кажется, один вид столь по-матерински доброго выражения лица может уладить любые проблемы и восстановить покой обречённому сердцу.       Ника аккуратно берётся за её тёплую нежную ладонь и поднимается, следуя за ней. — Давай знакомиться. Я психолог-педагог и ответственная за восьмой отряд, то есть за твой новый дом. Ты можешь полностью мне доверять и чувствовать себя собой. Девочки зовут меня мамой или Агафья Эдуардовна. Как тебе больше нравится? — Извините, я немного стесняюсь называть незнакомых женщин мамой. — В этом нет ничего страшного. А как тебе можно обращаться? — Ника. — Смотрю, у тебя тоже необычное имя, вот здорово.       Любезность Агафьи затрагивает Нику. Впредь ей не доводилось видеть вежливое и хорошее обращение к себе от незнакомых лиц. — Моя задача на сегодня познакомить тебя с воспитанницами, с нашими условиями и правилами, а также подготовить к завтрашнему дню. Наше расписание достаточно забитое, придётся многое запомнить и освоить, поэтому я всегда рекомендую завести подругу, чтобы легче справиться.       Ника в миг возвращается на землю и заметно никнет. К ней снова ломится осознание, где она. Колония это не детский дом и не лагерь, где приветствуется свобода, веселье и отдых. Ей предстоит познакомиться с тяжёлыми тюремными будням, где даже после выхода её не будет ждать тёплый родительский дом и хорошая жизнь. — Сильно переживаешь? — замечает потухший настрой воспитанницы Агафья. — Всё не так плохо, никто тебя не обидит, я за это в ответе. По опыту говорю, большинство попавших сюда – ни в чём неповинные дети, которым не хватало любви, воспитания, нормальных условий, одним словом – хороших родителей. Я нацелена изменить это, дать им то, чего не хватало, заменить им мать.       Слова Агафьи воодушевляют, Нике хочется им верить; верить, что её сердце наполнится не хватающей родительской любовью, и прибывание здесь смягчится.       На подходе к общей спальне Агафью окликает громкий женский голос. — Агафья Эдуардовна! — останавливает её спешащая Елена с бумагами в руках. — Совсем забыла передать отчёт за сеанс, можете взглянуть... — продолжает она, завлекая Агафью в разговор.       Ника в ожидание осматривает серые обшарпанные стены пустого коридора. Изредка мимо проходят пару воспитанниц в сопровождение воспитателя. У каждой из них одинаково безэмоциональные лица и одинаковая форма, что делает их похожими на отряд клонированных роботов. Елена продолжает увлечённо вести консультацию, перелистывая страницы клипборда. От скуки Ника заглядывает в открытые двери спальни и рассматривает многоярусные кровати, на одной из которых замечает двух беседующих девушек. — Получилось? — обращается темноволосая воспитанница к блондинке. — Насколько Агафья тебе срок уменьшила? — А ещё громче не могла сказать? Потом расскажу, — недовольно буркает собеседница.       Диалог вводит в замешательство. Ника впервые слышит о возможности отработать срок иным способом и задаётся множеством вопросов. Что для этого нужно делать? Подлизываться или работать? Неужели Агафья настолько мила к своим воспитанницам? А главное, законны ли подобные услуги? Ника думает, что ослышалась или не так поняла разговор, однако вопрос девушки стоял донельзя ясным и по всем сомнениям придётся уточнять у самой Агафьи. — На чём мы остановились? — выводит Нику из потока мыслей освободившаяся воспитательница. — На том, что здесь не так плохо? — Точно. Первую неделю я буду помогать тебе освоиться, вечером запишу тебя на дежурство и соберём учебники на понедельник. Есть вопросы?       Ника теряется, боясь задать главный вопрос. Вдруг она действительно ошибается и сейчас только рассмешит Агафью. К горлу подкатывает ком и она настраивается начать говорить. — Извините, Агафья Эдуардовна, а вы случаем не можете срок... сократить? — тараторит девочка, отводя взгляд куда-то в сторону.       Следует продолжительная мучительная пауза, и Ника заливается пунцовой краской. — Для этого нужно соблюдать уже другие порядки, но для начала покажи себя на днях хорошей и послушной девочкой, — с улыбкой отвечает Агафья, кладя ей на плечо ладонь.       Ника с облегчением вздыхает, впервые засияв радостью за весь тяжёлый день. Надежда отсюда выбраться есть и любезная Агафья её спасительный луч света, способный вывести сиянием из мрачной темницы. Ника планирует восстановить связи с отцом и принять его предложение вернуться. Она мечтательно представляет как покидает пределы колонии навстречу к другой жизни, не желая даже на миг задуматься, что несёт за собой столь выгодное предложение.