don't take your eyes off of me.

Счесть мысли лесного стража всегда было для генерала махаматры крайне тяжелым испытанием: в умном и хитром взгляде цвета яшмы он никогда не видел конкретики, особенно если Тигнари не прекращал наблюдать за Сайно, чуть склонив голову в бок. Светлым пунцом загорелись щеки от пристального созерцания, и матра в похожий неловкий момент слабо прикусывал нижнюю губу, чувствуя себя особенно обнаженным. Об отношении к столь щекочущему нервы ощущению спрашивать бессмысленно: по банальной и глупой причине крайне очевидного ответа. – Сможешь смотреть на меня через зеркало? – бросив законченную стопку журналов на стол, сухо и вымученно поинтересовался лесной страж, подняв взгляд на генерала махаматру. И стоило ему заметить стороннее недоумение, как уголки губ слабо встрепенулись в хищническом оскале. Сайно мог поклясться, как услышал отчетливый, громкий ритм собственного сердца в ушах при ощущении моментальной смены атмосферы между ними; он медленно кивнул, едва скомкав в кулаках ткань схенти, смятенный. Оказывается, опираться ладонями на раму зеркала – не самая удобная позиция, и он был благодарен, что Тигнари пришел к похожему умозаключению вместе с ним, удерживая матру в своих объятиях. Сторонние касания чувствуются по всему чуть дрожащему телу, растекаясь ласкающим теплом под покровом кожи, а горячий, гибкий язык ластится меж сведенных напряженных лопаток, губами пересчитывая выпирающие, соблазнительные для надкуса, позвонки, опускаясь настолько низко, насколько он только мог. – Наблюдай, – со смешком легким и глас лисий мнился ласково-дрожащим; коготком пальца безымянного Тигнари коснулся края тонких губ, – безусловно, дразняще, – и исступленный взгляд, рассматривающий жадно, внимательно, каждую частицу и изгиб обнаженной груди в отражении казался совершенно неведомым. Условие едино, нерушимо – смотри в глаза, и никуда более. Похотливый глас словно проникал под самые ребра, насыщая острое вожделение. – Не стоит так смущаться, ты выглядишь абсолютно очаровательно, – нежный, сдержанный шепот в уязвимый висок, за которым последовал дразнящий поцелуй, значение которого понимал исключительно лесной страж. Пальцы в перчатках легко очерчивали и приподнимали податливую ткань шорт, лаская чувствительно-бархатную кожу. С томно-сладостным стоном, что издал стесненно, Сайно покорно созерцал, как в мраке хищнически светился взгляд, а губы скривились в волнующем сердце оскале – легким, подобно набитым долгим опытом, движением, Тигнари стянул перчатку, придержав ткань зубами. И вновь когти дразняще царапали плоский живот специально, издеваясь и измываясь, не опускаясь ниже выбранного уровня, ведь наблюдение за легко провоцируемым матрой распаляло неутолимое желание. Сайно вздрагивает, чувствует, как колкой волной по спине мурашки пробежали. Цвет червленый особенно ярок сейчас – и Тигнари, видя это в отражении зеркала, облизывает припухшие горячие губы. Подцепляет подбородок длинными пальцами, приподнимает, удерживает и даже слегка наклоняет вбок, не желая прибирать за ухо мешающую челку – пусть свисает, им взъерошенная. “Взгляни на себя, – тихо, соблазнительно он шепчет на ухо, прикусив мочку, – как мои руки естественно выглядят на изгибах твоего тела”. В гривуазном положении ладоней на дрожащей от придыхания груди матра читал желание впиться когтями в плоть, оставить отметки, что увидит каждый – но Тигнари сдерживался, заводил ладонь за пояс схенти, касаясь выпирающих острых костей, очерчивая их подушечками пальцев, обольстительно примурлыкивая в уязвимый и доступный затылок вибрирующим звуком. Демонстративно – он знал, что Сайно слушал – чуть громче обычного вдыхал его аромат, разливая на языке сладковатый медовый привкус, коим пропахли шелковые, седые волосы, собранные в небрежный пучок. Ученый вынул заколку, распуская незаурядную прическу – локоны рассыпались по перекату изящных, лакомых плеч, – тише шепота восхищаясь, подобно нескончаемым потоком серебристого блеска, довершенным произведением искусства прямо перед его глазами; им невозможно было надышаться всласть, и глотки воздуха слышимо становились больше, громче, жаднее. И сразу же убирает руку. Сайно моментально перехватывает запястье, крепко, до хруста. Тигнари смеется, коротко, приглушенно, чувствуя, как его ладонь возвращают на прежнее место и опускают, ведут ниже, еще ниже. Он выдерживает застланный похотью взгляд в зеркале, на него направленный, предупреждающий о том, что кое-кто чрезмерно заигрался. Тигнари всматривается в отражение, в эти теперь расширенные зрачки, чтобы увидеть, как они сузятся, стоит ему самому обвести движением, полным ласки, пальцев по отзывчивому на каждое прикосновение члену. Сайно тихо, сладко проскулил в ладонь лесного стража, перекрывающую ему рот. Что-то определенно казалось Тигнари заманчивым в том, каким податливо-чувствительным стал матра в его объятиях – быть может, это было соблазнительное облизывание покрасневших от страстных поцелуев губ? Слышит, как Сайно задыхался от легкого натяжения ткани на кадыке, приглушенно мычал имя ученого сквозь мягкие полувздохи, голос, слышимый бессвязной мольбой, становился громче; но матра следовал установленным правилам, томным, опустевшим взглядом через зеркало следя за движением длинных пушистых ушей, вздрагивающих от очередных всхлипов. Шептать в затылок слова восхищения, покусывая нежную и легко краснеющую под зубами кожу, Тигнари приходилось весьма по душе; но больше этого ему нравилась дрожь в напряженном теле и легкое подмахивание бедер навстречу дразнящим движениям на разгоряченной плоти. Сайно еще никогда не хотел так сильно избавиться от очевидно мешающих тканей. Тигнари хоть и обычно терпелив, однако, лаская Сайно, осознавал, что тем самым дразнит самого себя, и издал теперь не мурлыканье, а схожий с рычанием глубокий гортанный звук. Кто ж знал, что инициатору так быстро наскучат собственные правила игры? Сайно, чувствуя, как его повалили на холодные простыни и сели между раздвинутых ног, от удивления распахнул глаза; видел над собой лесного стража, небрежно и торопливо – но все еще, удивительно, соблазнительно – стягивающего собственную толстовку, отбрасывая ее в сторону. По светящемуся в темноте взгляду яшмовых глаз читались только голод и похоть, и матра не сдержал сорвавшегося с воспаленных губ приглушенного стона, чувствуя стороннее созерцание, что нагло осматривало его обнаженную грудь, каждый едва кровоточащий укус и цветший бордово-пурпурный цвет на шелковом покрове кожи. Горячие, влажные губы вновь припали к абрису челюсти, пока, благодаря ловким движением рук, схенти, от которого так хотел избавиться Сайно, соскользнуло на постель, в сторону. Тигнари издал сдавленный смешок, отстранившись, чтобы одарить представленный пред ним вид лукавой ухмылкой. Лесной страж мысленно подметил, что матра продолжал смотреть на него (пусть и, очевидно, хотел отвернуться от смущения), и его хвост изящно изогнулся, коснувшись кончиком мелко подрагивающих острых колен. Пусть зеркало и находилось в стороне, Сайно не прерывал зрительного контакта даже сейчас – не самое ли время наградить за послушание? – Можешь расслабиться, – сладко промурлыкал в самые губы Тигнари, опуская ладони на упругие бока, слабо их сминая. Матра, подобно ожидавший схожих слов, сразу же прикрыл глаза и прижался щекой к пока что прохладным простыням, сосредотачиваясь на покалывающих ощущениях от прикосновений лесного стража, обжигающих разгоряченную кожу. Сайно казалось, что на его теле почти не осталась места, необласканного поцелуями ученого – а его дыхание, опаляющее, обжигающее, подобно оставляло почти незаметные покраснения. Еще немного, и матра перейдет со слабых, неумолчных стонов на скулеж от неудовлетворенности. Витиеватой дорожкой лесной страж опускался ниже, поднимая взгляд, в надежде заметить в родном взгляде жажду. Лениво нежил пальцами, касаясь ими плоского живота, укладывая ладонь на упругое бедро, стискивая его: матра был уверен, что останутся следы, в том числе и от впившихся когтей, но это было несоизмеримо меньшее, по сравнению с тем, как лесной страж огибает подрагивающую от касаний плоть, накрывая нежную, чувствительную кожу бедер губами, сомкнув дрожащие от жара веки. Неспешным движением, слабыми надкусами и ласковыми поцелуями – Тигнари упивался, дразнил, следил, как вспыхивают пурпурные соцветия на загорелой, шелковой коже, припадая к ней вновь, вновь (вновь и вновь, не имя и мысли отпрянуть). Подобно опьяненный, более, чем сладкими винами, не отстранялся, только нежил, не слыша шумные выдохи и сорвавшийся в жалобный скулеж голос матры, дрожащими руками сминающего в кулаки превращенные в беспорядок простыни под ним. Боль сладка, покалывала приятным жаром, посылая, подобно ярким волнам, отдающим рябящими кругами в глазах, ничтожно-мучительное наслаждение. С каких пор он настолько медленный? Настолько неспешный? Генерал махаматра взглянул в сторону зеркала, обнаружив в отражении грациозную, изогнутую линию спины над собой и хвост, волнительно вьющийся между их прижатыми тесно (до головокружения близко) телами. И терпению, рано или поздно, тоже приходит конец. “Достаточно”, – строго проговорил Сайно, прижимая ладонь к груди лесного стража, заваливая его в постель и седлая бедра. Тигнари не сопротивляется – только с любопытством смотрит на матру над собой, приятно прельстившись нежданной инициативности, не алча прерывать. – Тогда не отрывай взгляда с отражения в зеркале, – со сторонним невозмутимым тоном, к нему обращенным, в рдяном взгляде из искры возгорелось пламя, сильнее, плещется стелющимся языками, яростно. Тигнари даже не поддевает на тему того, что, в предвкушении от вечера, кое-кто определенно попробовал подготовиться – знает, что это определенно вгонит лишний раз в глубочайшее, однако умильное смущение, заставив излишне напрячься. Только целует в висок, когда всем дрожащим, чувствительным телом матра прижимается к нему, и как от сдерживаемых всхлипов грудь в очередной раз содрогалась на собственной. Как и не упоминает вслух о затерянной в простынях масле, на которую и вовсе случайно наткнулся, определено заранее умышленно припрятанную. Тигнари урчал от ублажения в согретый его дыханием висок; губы тронулись в широкой улыбке, неспешно блуждая ладонями по пояснице, не торопясь опускаться на вожделеющее до прикосновений места. – Нравится вид? – Сайно, схоже тоном, уж стенает, улавливая в отражении легкое движение руки жданно ниже. Ученый неосязаемо зарывается хладным краем носа в спутанные локоны, излишне, упоенно, вдыхая сладковатый аромат. Пальцы длинные – гибкие, прохладно-влажные, оченно плавны в движении – неторопливо двигались внутри, и стоило опустить и вторую руку, как до макушки от вида в зеркале и ощущений обдало жаром. Тигнари сомкнул губы на плюшевых, искусанных, до нехватки в легких воздуха глубоко целуя, и дразня-лаская, нежели продолжая недовершенную подготовку, лавливая разливающиеся патокой на языке протяжные стоны. Чувствует, как с тихим, опьяняющим последние капли здравомыслия, звуком лесной страж растягивал стеночки неторопливо, умело, по-другому: от вида двух ладоней в зеркале, сомкнутых внешними сторонами и внезапного ощущения, как попарно соединенные пальцы разводятся в стороны, у матры перехватывает дыхание и пробивает тягостным возбуждением. Сайно даже не осознал, как после кротко-невинного поцелуя в щеку он уже неторопливо покачивался на бедрах, слабо вздыхал, опираясь ладонью о широкую грудь Тигнари – жар и жажда почти невыносимы, и размеренные толчки на его пульсирующей плоти только усиливали головокружение. Мутным взглядом одаривает лесного стража под ним, приподнимаясь и внезапно опускаясь до основания со звонким шлепком, от которого даже фенечьи уши к макушке прижимаются, от смущения. Генерал махаматра – соблазняюще – и облизывает краем языка пересохшие губы, откидывая голову, не в силах больше смотреть ни на зеркало, ни на Тигнари, издав близкий к хрипу звук. Он чувствует сладкое, медленно сводящее с ума стягивание в животу. Целенаправленные, уж по ощущению и не разогревающие ласки, и как его порывисто дергают на себя за бедра, выбивая из легких последний воздух. Завести бы руки этого своенравного лесного стража за спину да повязать, заставив смотреть на генерала махаматру, в устойчивом темпе насаживающегося на его член, через отражение в зеркале, и прислушиваться к каждому влажному хлопку от соприкосновения бедер чувствительными, длинными ушами. Чуть царапает ногтями грудь, специально, сильнее сжимаясь на члене, дразня в отместку: и преднамеренно, соблазняющим скольжением по упругому животу, опускает свободную ладонь на свои искусанные бедра, вздрагивая от приятно покалывающей боли. Ученый фыркает, склоняя в бок голову и сжимая в основании возбужденный член, не позволяя столь скоро другому достигнуть разрядки, и внезапный скулеж от этого действия выбивает из его горла томное удовлетворенное урчание. Их взгляды встречаются на момент. – Я не насладился вдоволь видом, – с неочевидной издевкой, растягивает истомно слова Тигнари, облизываясь от вида кисти матры на помеченных им бедрах. Сайно звучно цокает языком, болезненно стискивая плечо лесного стража и насаживаясь на него вновь, не прерывая зрительного контакта. Прогибает дугой спину, протяжно, бесстыдно стенает, кусая в кровь губы, и сбитым темпом вгоняет в себя пульсирующую плоть, снова, снова, снова, касаясь почти самого конца. Они стонут в унисон, и, заметив, как в мелко дрожат кончики длинных ушей, Сайно сбивает такт толчков в себя. Кладет ладонь на свой низ живота, поднимаясь над Тигнари, чтобы созерцать его медленно истекающее терпение, и вновь опуститься, не двигаясь более, только губами произнося “Теперь нравится ли вид?”, вырывая из глотки лесного стража глубокое, будоражащее кровь рычание. Что течет огнем по венам вместе с мучительным удовольствием. В цвете яшмы светится смежное между восхищением и возбуждением. Тигнари резко толкается в него бедрами, чувствуя, как матру пробрало до мурашек и негромкого крика от глубины проникновения, и слышен он даже сквозь шум в ушах. Ласкает пальцами головку – кожа тонкая, нежная, и чрезмерно обжигающая, – размазывая по стволу смазку прерывистыми скольжениями, едва поддевая упругий, влажный покров когтем. Хочется сжать запястье до боли и дать себе кончить, но только Сайно шипит, чувствуя, как в сторонней хватке пульсирует его эрекция, сглатывает скопившуюся во рту слюну, надеясь смочить пересохшее до боли горло. Еще немного, и он начнет давиться воздухом, пока мучительно стонет, в очередной раз задевая пучок нервов, в очередной раз выгнувшись дугой, почти прижимаясь грудью к другому. Не сводит ярко горящих глаз с лесного стража, неумолимо вздрагивающего под ним; подхватает того за подбородок, поворачивая к зеркалу, продолжая спешно-сбито покачиваться на его бедрах, осязая, как член внутри него от представленного вида прижатых друг к другу тел дрожит. На поцелуй это походило меньше всего: больше на хриплые мычания и стоны другу в прижатые друг к другу губы. Дыхание жаркое, опаляющее белоснежную кожу, опускалось ниже, ниже, как и тело матры, внезапно опустившееся до основания с особенно развратным шлепком, отдавшее звонко в уши; Тигнари вздрагивает, опуская в постель ранее яростно покачивающийся хвост. На губах Сайно расплывается ухмылка, видя, как ученый срывается первым, сжимая упругое бедро, впившись в него когтями, зная, что определенно останутся следы. Хватка ощутимо ослабевает, и прислонившись к Тигнари, он достиг блаженной разрядки, мурлыча в изгиб плеча. Ученый почти сразу чувствует, как руки обвивают его шею, а губы накрывают его в близком к ленивому, смакующему поцелую, массируют пальцами уязвимый затылок. Он тихо урчит, обвивает хвостом еще чуть дрожащие от полученных ощущений и напряжения бедра, и чуть наваливается, сгребая матру в объятия, сохраняя ставший привычным жар между ними. – Можно было просто пойти на еще один раунд, будь уверен, я бы определенно выдержал, – подстрекающим тоном произнес Сайно, удостоив Тигнари оценивающим взглядом, – насчет тебя я бы не был так уверен. Лесной страж щелкает языком, сложив руки на дрожащей от придыхания груди. Чуть позже он пошатнет самоуверенность генерала махаматры напоминанием о припрятанном масле и подготовкой заранее, в косвенном ожидании схожей развязки событий – сейчас же он мог лишь позволить себе легко толкнуться в его чувствительное тело, выбив сладостный стон. Однажды любопытство о лимите Сайно все равно возьмет верх над разумом, раз уж дразнящими речами подогревает пылающий интерес.