кровь цвета кофейной гущи

когда владу плохо, он не думает ни о ком и ни о чём. он думает «поскорее бы это прошло». он не думает, что где-то там очередные люди строчат в редакцию, не думает, что у кого-то там болезнь, наоборот, сжирает до последней крошки опустошённых хрупких костей. он думает «давай, вот давай, хорошо, сейчас я немножко поблюю, и потом мне сразу станет легче». он идёт на сделку с собственным телом и с силой, пожирающей его. по крайней мере, пытается. пытается, когда просыпается и с затуманенным взглядом выходит на кухню босыми ногами. пытается, когда благодарит бога, что не ударяется ногами и руками длинными о различные углы. пытается, когда к раковине припадает и два пальца в рот запихивает до самой глотки. над отсутствием рвотного рефлекса можно очень смешно пошутить и очень громко посмеяться, но не тогда, когда тебе плохо. влад не думает о том, кто шутит и о тех, кто смеётся. он думает «боже, блядь, хватит», а ещё — что вода из-под крана очень вкусная. с ржавчиной. заебись. серьёзно — забери у него этот кран, этот толстый ствол и привкус метала на языке, плюхни его в какую-нибудь лужу — он бы упал и пил. может, не разбирая вкуса в этой ебучей агонии. может, в надежде (слепой, как слепыми становятся его глаза от фантомных чередующихся белых вспышек и черных дымок), что от застоявшейся гнилой воды даже его отрубленные инстинкты отвращения вдруг клацнут и зальют всё вокруг кислятиной. но влад не думает так далеко наперёд. ну естественно. мозг как-то странно вибрирует. в висках звенит. язык — как крабовая чипсина. сухой. желто-розовый. мерзкий. когда владу плохо, он не думает «вот бы сдохнуть». ладно. изредка. возможно. но за такие мыли сам себя же — прямой наводкой по ебалу сковородкой — пиздит до кровавых слюней и слетевшей зубной эмали. он не может умереть. у него нет такого права. ему плохо. да. череватому плохо так, что вот-вот, кажется, засунет руку по локоть в глотку, постучит по охуевшему пищеводу. просунет дальше. покопается в желудке, потычет пальцев в селезёнку — в ней же скрывается счастье? сожмёт в кулаке, больно сдавливив сердце — оно заслужило. влад поскребёт отстриженным под мясо — мера предосторожности — ногтём склизкие извилины. они тоже почти как крабовые чипсы, только размоченные и свалянные в тупой и неправильно функционирующий нейроотличный шар — мерзкий и розоватый. но. всё это владу только кажется. это мимолётное видение. когда ему плохо — он думает, чаще всего, односложно. «пить». «херово» «херово» «херово» по круговой, намотанной, заученной, обсессивно-компульсивной колее едет ебучий паровозик его ебучего помутнённого рассудка — и разбивается о собственный хвостовой вагон. и ему так плохо. ему так плохо, что он превращается в животное. он не может думать об испытаниях и паралитиках. о красивых ведущих и ущемлении прав агендеров. о своей сексуальной ориентации. о том, какую же влад подлянку устроил илье, когда сбежал с задания и даже не выслушал его. просто ему большее человеческое, огромное звериное плохо — и всё. и вот тогда, будто бы ему было мало — влад тычется лбом в пол холодный, кончиком носа упирается прямо в кафель — на него снова со всех сторон надвигаются эти белые вспышки — и в этих вспышках он видит собственные галлюцинации. о да. он видит каждую улыбку и взгляд ларионова. и ему становится ещё хуже. на ухо демон причитает злорадно. а руки сами собой дотягиваются до телефона, чтобы набрать и попросить. о чём? влад и сам не знает. но невнятно требует, почти плача. влад видит. илью. сквозь вставшие в глазах слёзы и собственный пот. будто лик святого, будто в одеяниях ангела — и он вспоминает, почему не может сильно-сильно ударить тупой головой по керамической раковине, и оторвавшимся куском вскрыть себе к чертям вены. — спаси, илья, — его голос хриплый, срывается на чужом имени и переходит в сиплость. его голос ломается, как и его тело. влад вспоминает о нём. ему всё ещё хуёво, но он знает, что должен жить. а если должен — то будет. а если будет — давай-ка, стисни зубы и верни себе хоть какие-то обрывки да ошмётки связных мыслей, обрати себя обратно в человечность, через пытки, которые устраивают себе сами твоё долбанное глупое тело и твой ёбаный вшивый разум. когда владу плохо так, что он забывает о том, кто он есть на самом деле, и о том, что такое «цвет», «звук» и «вкус», он думает о /нём/. цепляется пальцами за кафель, чуть ли не сдирая подушечки, и смотрит на менталиста мутным, больным взглядом, совершенно не понимая его слов. они не доходят до загноившегося мозга. и илья же правда приезжает (это не его бредни, подосланные демоном) — будто что-то понял и почувствовал ещё полчаса назад, когда чернокнижника только слегка накрыло и не начало ещё вжимать со всей дури в раскалённое ядро земли. он появляется совсем рядом и берёт его лицо в свои костлявые руки. и если — предательски, как же предательски — его глупое тело решит, что сейчас самое время наконец проблеваться — прямо на чужой вязаный синий (ебучий синий в глазах рябит, как зажёванная плёнка) свитер — влад знает, что илья не рассердится. влад на себя рассердится за двоих, илья — просто-напросто сделает вид, что ничего не случилось. илья накрывает влада так же, как боль и паника — только теплым махровым пледом. поит чем-то, живительным и безвкусным (кисляк во рту лишь от собственной желочи), и нежными касаниями стирает пот с лица. череватый лишь на ощупь находит сильную спину и в шею утыкается мокрым носом, будто он уже мешок с костями — типа труп, типа покойник. но влад не имеет права умереть — пока илья с ним нянчится. о. нетнетнет. только не рядом с ларионовым. ему плохо, когда он к спине чужой доверчиво близко-близко прижимается, глаза прикрывая. влад прижимается к мужчине, будто тот от всего мира спасёт и защитит. ему плохо, но думать он ещё может — и, через горячую пульсацию, да оглушающий звон заиндивевшего, отупевшего мозга, влад думает лишь о /нём/. и разве это не значит хоть что-нибудь?