кровь цвета кофейной гущи

      илье до омерзения хочется по рукам себя ударить, когда на рефлексе он тянется к острым коленкам влада, пытаясь на подоконнике удержать. с губ сами собой слетают слова предупреждения и опасения, потому что за чужую жизнь страшно так же, как за свою собственную. до коликов в животе и головокружения боязно, когда чернокнижник своей силе следует, решительно ноги через подоконник перекидывая и чуть вперёд наклонясь. от бессилия илья пальцы заламывает и позволяет себе только смотреть. на большее ему не позволено. у них нет отношений. не было и не будет. не позволено, не подписано, не рассказано. им позволено взгляды долгие друг другу дарить лишь иногда, когда никто не смотрит. или они надеются, что никто не смотрит. только у лины кажется в глазах такое осмысление, будто она дзен познала и этот мир ей стал давно абсолютно понятен, потому что смотрит так улыбчиво в глаза ларионову и говорит, что владик последний подойдёт. илья клянётся себе, что не будет смотреть на череватого слишком уж долго.        и сам проигрывает в собственном соревновании. занимает последнее место в сердце и поднимает над головой кулёк с дерьмом — награда для проигравшего. было бы проще, если у ильи не было оли. такой красивой, изысканой и понимающей (молчит она лишь потому, что надеется в сообразительность мужа). а у влада — лены. такой доброй, милой и весёлой (она не шутит в присутствии ильи лишь потому, что ни ей, ни кому-либо другому не до шуток). илья правда верит, что это секундное помутнение. через время это пройдёт. он через плечо плюёт и чурменячур, когда посреди ночи после испытания подскакивает на скрипучей кровати в отеле весь в холодном поту и отходящим возбуждением. ему казалось, что его отпустило. давно. после нового сезона должно было пройти. не прошло. увидев влада на испытании в сильнейшей битве, илья себя таким идиотом почувствовал.       скинув одеяло, ларионов встаёт с кровати и чуть ли не выбегает из номера, чтобы на улицу спуститься. ему нужно покурить. и проблеваться. и воздухом свежим подышать, чтобы легче стало. холодными пальцами не с первого раза получается подкурить. он давно обещал оле бросить. давно обещал себе, что думать перестанет. лишний раз смотреть не будет. это было так легко обещать, когда не видел влада, когда знал, что больше не встретятся. это какой-то приворот. за спиной шорох даёт знать, что в этом слабом свете под фонарём илья не один. внутренние демоны пришли за ним точно. и самым главным был из них — влад череватый. может где-то на задворках своего сознания илья понимает, что это — он, лишь по запаху, по дрожи в собственном теле.       — ты же бросил, — и что именно должен быть бросить илья — не понятно. то ли сигареты, то ли надеется, что когда-нибудь илья перестанет думать о длинных пальцах, о яркой улыбке и хрипловатом тембре, что во снах преследует кошмароми.        — иногда накатывает, — илья поворачивается к голосу из темноте. влад смотрит на него с улыбкой. не той обычной, а особенной. которую только илья мог видеть. в руках его сумка. с кладбища вернулся.       они равняются плечами. оба вглядываются в темноту, где должен начаться рассвет. влад снова будет отсыпаться в самолёте, закрыв глаза маской и заткнув уши берушами. илья снова будет стараться не пялится. их плечи соприкасаются. и внутри что-то так болезненно ёкает, разбивается с глухим звуком. его должно было отпустить. должно было. пальцы на свободной руке дрожат, как сильно хочется прикоснуться. не смотрит. влад на него не смотрит. не позволяет себе. как илья не позволяет себе сделать лишний вдох, чтобы момент спугнуть. сигарета тлеет — илья больше ту не подносит к губам, чтобы тягу сделать долгую (закашляться или задохнуться).       — твои мысли такие громкие, — влад говорит с усмешкой и голову к нему поворачивает, чтобы озорными глазами глянуть так, будто всё давно знает. илья краснеет, как нашкодивший школьник, и отворачивается. в эти глубокие глаза смотреть не страшно. страшно снова провалиться без шанса на спасение. — не ссы, их только толик слышит. лина догадывается, но лишнего не спизданёт. прокляну.       и, наверное, это можно считать подобием защиты со стороны чернокнижника. илья верит, что ни он один не смог отпустить те вспыхнувшие чувства, тлеющие где-то внутри. дрожащие пальцы сжимают в руке. менталист теряется в пространстве, времени и памяти. он забывает дышать, моргать и думать. такое простое действие, но сколь значимо для них. им же не позволено — как маленькие дети, познанющие любовь, они прячутся по углам и не позволяют себе даже слов произнести. илье шестнадцать — он только познаёт прикосновения к любимому человеку. илье под сорок — он снова краснеет при владе, как когда-то в две тысячи двадцать первом. момент идеальный для поцелуя. сигарета обжигает пальцы. электричество током по нервам от пальцев в мозг бьёт. его тянет. и ведёт по кругу. по намотанной и накатаной.        — когда-нибудь я брошу, — с отчаянием в голосе говорит илья. и всё ещё не понятно, о чем конкретно идёт речь. влад хмыкает и делает вид, что верит. конечно, нет. никогда не поверит. он илью со всеми косточками знает. чувствует и понимает. влад такой же. зависимый, ищущий дозу по подворотням.        влад не верит. и поэтому наклоняется, чтобы на потрескавшихся губах оставить долгий поцелуй. и поэтому привычно касается прохладной, но всё так же горячей кожи щёк. он правда не верит, потому что такой же. они оба в этом дерьме тонут. спасение утопающих — дело рук самих утопающих. но они даже не страются.