Чилавек-Паок или Уныние Нью-Йорка

Чилавек-Паок покинул богадельню в чуть приподнятом расположении духа, несмотря на слёзы и шок Мэри Джейн, пусть и с опущенными яйцами. Ему предстоял путь обратно в Центральный Парк, где его ждала закладка. Так как всю паотину Паок истратил на дилдо-акулёнка, то ему пришлось отправиться к месту назначения на метро. Там как всегда воняло мёртвыми животными и немытыми бомжами. Вестибюль станции был похож одновременно на свалку мусора и древнее кладбище животных. Именно в эти поезда животные приходили умирать, не выдерживая ебанутость города и людей. В агонии они раздирали сиденья в клочья и безжалостно обоссывали их кровавой мочой. Нужно ли говорить, что абсолютно всем было абсолютно похуй? Чилавек-Паок прошёл по платформе и сел в подъезжающую электричку, плюхнулся на ближайшую скамейку и поехал, ловя безумный вой и лязг старого расшатанного поезда через разбитые окна. Ветер в вагоне гулял как вздумается. На соседнем сидении с ним сидел до ужаса высохший худощавый лев, сбежавший из зоопарка, который бросил на Паока свой всё ещё гордый, но похуистичный взгляд и уставился обратно в пустоту, ожидая скорой смерти. Пердя и подсыкивая, Паок вышел на 72-й улице. Чилавек поковылял в Центральный Парк пешком, прямо по осколкам разбитых бутылок «Кока-Колы» и старым жвачкам. Паочье чутьё в жопе вело его к закладке в лес, ну или подобие леса. Все эти закладки были артефактами прошлого времени, которые теперь были словно древние сокровища. Видимо, паочье чутьё всё же приносило какую-то пользу его хозяину. Он верил, что таким образом нейтрализует древнее зло, спасая от него обывателей. Пару минут поиска, и вздувшаяся простата сигнализировала о паре граммов спайса под ногами. Он вырыл плотную сухую землю руками и на глубине одного метра обнаружил заветный пакетик, который всё ещё был покрыт поносом того, кто провозил его через границу. Паок надорвал пакетик и проглотил его как есть, с налипшим калом и землёй, ведь супергероям не привыкать. Он лёг на траву и уставился в небо, пытаясь разглядеть в исчезающих облаках призрачные образы. Как только облако начали принимать безумно ужасающие формы фаллосов, пёзд и обнажённого доктора Октавиуса, Паок услышал женский крик, который просил о помощи. Это было совсем рядом, и Чилавек поспешил на помощь, искусственно вдохновленный химическим соединением. По дороге бежала пожилая сгорбившаяся женщина, к которой приставали два полуголых деда. Один из них пытался полапать бабку за пизду, а второй вырывал клетчатую сумку. Паок подскочил к ним и резко въебал одному из них по яйцам так, что тот лишь натужно вздохнул и упал в обморок. Второй из них отвлёкся на падшего товарища, заметил объёмную фигуру Паока и переключился на самозванного героя. Дед вытащил обломанный нож и стал махать им перед Паоком. — Ну что, Паучок! — зарычал дед, — тебя больше никто не боится, ёбаный ты клоп, блядь! — и нырнул с обрубком лезвия. Дед не рассчитал усилий и упал лицом в засохшее собачье дерьмо, конечно же, как же без этого в городе Нью-Йорке, где судьба будто издевалась над жителями, готовя им то тут, то там фекалии в ебальник или мочу в карманы. Паок не растерялся, подскочил и ногами стал избивать деда до того момента, как тот перестал двигаться. — И так будет с каждым, — буркнул себе под нос бывший супергерой, — вы в порядке? — обратился он к старухе. — А… ой… а… батюшки… — никак не могла отдышаться она. Паок обратил внимание, что старуха была абсолютно голой, а её деформированная растянутая кожа казалась ему сначала холщовой накидкой. Скрываемый маской хищный взгляд Паока бегал от огромных пустых и обвисших грудей до впалого жирного паха, на котором виднелись царапины от неаккуратного бритья неделю назад. Герой медленно подошёл к спасённой. — Спасибо тебе, сынок, — бабка обняла Паока и прильнула своим дряблым обвисшим животом к его дряблому жирному животу. Он почувствовал человеческое тепло, и его хуй сразу встал колом. — О, вот это петушок! — улыбнулась старуха. — Этому петушку бы в курятник… — на этих словах Паок положил свою влажную ладонь на бабкин шершавый лобок. — Блядь! — вскрикнула бабка, — уйди, извращенец! — ещё сильнее заверещала она и ударила ладонью по стоячей залупе Паока. — Ай, сука! — вскрикнул он и схватился за хуй — да ты, сука блядь, сама голая по улице ходишь, кто тут ещё и извращенец! — крикнул вслед убегающей бабке Паок и добавил уже себе под нос, — сука ёбаная, совсем уже из ума выжила… Кто в этом ёбаном городе так себя ведёт? Тут, блядь, полная анархия… Свобода! Все ебуться как хотят, где хотят, когда хотят, а она, блядь… Тьфу, нахуй! — он плюнул себе под ноги и побрёл в ликёро-водочный магазин на пересечении 68-й улицы и Коламбус Авеню. * * * Паок усмехнулся, увидев табличку «Идите нахуй» на входе. Он знал, что Джей Джона Джеймсон не против того, что Паок иногда заходит в его магазин и берёт литруху «Столичной» или «Джек Дэниелса», но при этом сам Чилавек уже давно не видел этого усатого наркомана и сделал вывод, что скорее всего он уже умер. Паок знал о его любви к эротической асфиксии. И хоть ветер и трепал приоткрытую дверь подсобки, откуда страшно несло сладкой мертвечиной, Паок никогда не заходил туда, предпочитая оставить последним воспоминание о том, как старик Джеймсон выжрал почти галлон белорусского картофельного самогона в одно рыло и схватил белую горячку: смешно дрочил, воя на луну; блевал почти всю ночь; обосрался и уснул в кустах, держась за собственный хуй так сильно, что его залупа побелела и затем загноилась. Эх, этот чудной, показушно грубый, но добрый усач всегда был симпатичен Паоку. — За тебя, скотина, — грустно ухмыльнулся Паок под маской, взмахнул где-то взятой бутылкой водки в стороны приоткрытой двери, и опрокинул содержимое стекляшки себе в рот, поглощая горючее прямо сквозь маску. Выжрав половину литровой бутылки залпом, Чилавек вышел на улицу, где уже смеркалось. Свинцовое небо с нависшими массивными кучевыми облаками давило какой-то непонятной безысходностью, а ярко-красное солнце в отражениях уцелевших стёкол небоскрёбов вызывало желание сгореть в этом пустом огне, который предательски не обжигал. Добравшись до первой попавшейся лавочки в Центральном Парке, Паок, сильно шатаясь от опьянения, плюхнулся на неё сальными ягодицами и вторым бегемотьим залпом прикончил остатки дешёвой водки. Бывший герой лёг на спину и посмотрел на небо. Ему не хотелось спать, ведь именно сейчас, в этот короткий промежуток времени, когда крики о помощи, лай бродячих собак, драки бомжей, старушечий пердёж и звуки извращённой ебли, наконец, замолкали — в этот миг казалось, что жизнь возвратилась на круги своя, а текущая действительность была лишь кошмарным сном, и где-то там впереди всё-таки есть что-то светлое, что-то достойное спасения. В миг, когда солнце на секунду задерживалось на горизонте, освещая последним взглядом мёртвый город, глубокие тени скрывали его смертельные раны, и он казался живым и спящим, как в те времена, когда все это имело смысл. Паок медленно отрубался, концентрируя силу воли на этом моменте, когда его грузное тело, парящее на спиртовых волнах, казалось таким лёгким. Вспоминая молодость, он вытянул вверх руку с загнутыми пальцами и изобразил выстрел паотиной, будто летал меж небоскрёбов. По-настоящему летал, а не падал мешком с говном. Тишина и прохлада — то что нужно для вспревших уставших гениталий. Стало темно. Холодный воздух приятно обволакивал и лихо залетал в его ноздри. В кромешной тьме неосвещённого парка, Паок медленно потянулся к лицу и стянул маску, впервые за долгие годы давая дряблому и скукоженному ебальнику подышать не сквозь обрыганую ткань. Ему не хотелось засыпать, хотелось продлить момент настолько, насколько это возможно, но Паок также и понимал, что завтра ебанутый народец, оставшийся в этом припизднутом городе снова покажет свой оскал, день за днём становящийся всё более страшным и безобразным. Вновь порядок ещё чуть-чуть уступит хаосу, который очень терпеливо и размеренно, понемногу и по крупинке откусывает от разума и надежды. Перед тем как заснуть, Паок жидко и обильно обосрался, почувствовав приятное облегчение и тепло. Из этой тёплой неги он как и всегда пожелал себе завтра не проснуться и не видеть очередную бездну безумия, в которую может скатиться человек. На этой мысли он отключился и уже не почувствовал, как струя собственной мочи, внезапно ударившая гейзером, согрела ему лицо. День неумолимо двигался по планете и не знал, что где-то не хотят, чтобы он наступал. Но он наступал.