Чилавек-Паок или Уныние Нью-Йорка

Паок проснулся через несколько часов, когда уже начало смеркаться и холодать — он проспал целую половину дня. Его кости и суставы болели, но жирдяй нашёл в себе силы подняться. В голове всё ещё крутилось лицо Мэри Джейн, которая во сне страпонила его в очко. Он видел этот сон почти каждый день вот уже тридцать лет. Оглядевшись по сторонам и растормошив своё ебло, он решил наведаться в мексиканский бордель на окраине города. Паок добрёл до ближайшего здания, чтобы снова сигануть с него как дряблое мясное ядро на спидозной верёвке, и снова окропить стены и головы прохожих поносом от переваренных и забродивших тухлых субпродуктов, которые воспринимали эту манну небесную как лёгкую ожидаемую морось, а здания в свою очередь были не против утепления. Через пятнадцать минут своего полёта Чилавек с размаху врезался в обшарпанный кирпичный дом, о чём свидетельствовал смачный шлепок его дряблого сала о стену. Паок прибыл на место. Бывший герой упал с высоты второго этажа в полуразложившуюся кучу мусора, распугав крыс и тараканов, и разбудив древнюю вонь преисподней. Голый жирдяй не почувствовал ни мягкости компоста, ни запаха тел мёртвых кошек и буднично поднялся из кучи, оставляя квадратное углубление от растёкшийся жирной задницы. На входе в бордель его ждал никто. Никто не преградил ему путь. Никто не пригласил его внутрь. Никто не следил за порядком, ведь некому было разрушать его, поэтому Паок прошёл в распахнутые двери в полумрак лобби, обставленного бархатной дагестанской мебелью, пропитавшейся дымом калика на детской моче и бобровой струе, который так любил ебанутый мэр города. Очень тихо играл джаз, что-то похожее на импровизации Диззи Гиллеспи, но Чилавек уже не помнил ни имён, ни мелодий, он только уловил похожий звук, который ассоциировался у него с обезображенными наркотиками воспоминаниями о дяде Бэне и тёте Мэй. Тело автоматически прокладывало маршрут уставшего разума на знакомый третий этаж и в ставшей родной тридцать восьмую комнату. Здесь всегда стоял душный полумрак, поддерживаемый перегарными выдохами редких посетителей и постоялиц. Паок открыл дверь и вошёл в помещение, бывшее будто продолжением коридора: те же тяжёлые ковры, та же нелепая пожелтевшая пенопластовая лепнина, та же духота. На громоздкой кровати, занимавшей половину комнаты, лежал человек, укрытый бархатным покрывалом с головой. Стоял громкий моржовый храп. Паок медленно подошёл и сорвал покрывало, ожидая увидеть ста сорока килограммовую цыганку Лялю, но светлая кожа и рыжие волосы, тронутые тусклой сединой, заставили его отпрянуть. Чилавеку не было видно лица принцессы, но затылок уже зачесался воспоминаниями. Она была одета в чёрные чулки. Бревна её бёдер продолжались варикозными голенями и венчались потрёпанными лакированными остроносыми туфлями на слоновьих ступнях. Паок почему-то вдруг вспомнил дядю Нормана, который любил, когда ему с размаху и с пыра давали такими остроносыми туфлями прямо в очко. Странный он был мужик, конечно, да и кончил плохо… но что уж теперь. Чёрный корсет, сжимавший телеса слоновьей принцессы, светился заляпанным глянцем. Заменитель Ляли был без трусов: из-под туго затянутого корсета виднелась квадратная бугристая жопа и клоки курчавых грубых волос. Паок толкнул её пяткой в плечо, заставляя тело издавать храпящие трели. Ещё пара толчков не дали результата, поэтому уже разозлившийся Паок дёрнул рыжую леди за плечо и перевернул её на спину резким движением. — Мэри… — обомлел он, глядя на шерстистые подбородки; на красные пятна на коже; на многочисленные прыщи на оплывшем, но таком знакомом лице, — ты… совсем не изменилась… Лежащая на спине Мэри Джейн начала задыхаться от давящей массы её ожиревшей шеи и, не просыпаясь, вместе с кашлем она выдала тугую струю жёлтой блевотины изо рта, которая медленно залила её свиное ебло. Это наполнило Паоку о матери и о свежем пенящемся гоголе-моголе, который она ему делала на завтрак. Не в силах устоять перед искушением, он обмакнул палец в это пенистое месиво и попробовал на вкус. Память была уже не та, но кислая рвота явно не была похожа на мамин гоголь-моголь. Не желая смерти Мэри Джейн, он перевернул её на бок, чтобы та не захлебнулась в собственной блевотине. Мэри Джейн очнулась, смачно отхаркалась и, вытерев редкие, но толстые волосы на подбородке рукой, присела на кровати, глядя заплывшими глазами на Чилавека-Паока. — Пит… Человек-Паук? Это правда ты? — она потёрла красные глаза огромными кулаками. — Мэ… Мэри Джейн… Ты мне сегодня приснилась, — он кротко улыбнулся ей под маской, но Мэри Джейн не заметила. — Питер… Что ты тут делаешь? — Я? Это ты что тут делаешь? Я тебя лет тридцать не видел, после того, как ты уехала в Беларусь. — Да, я уехала, — её глаза забегали, — но потом я вернулась. — Давно? — недоуменно спросил Паок. — Да-а-э-э-э… да, неважно, — она округлила глаза и скривила жалобную мину, как делала всегда, когда исполняла хуйню, чтобы обезоружить и смягчить Питера. Паок замолк и лишь смотрел в эти голубые глаза, заворожённый размером глазных козявок. — У тебя глаза, как у свиньи перед убоем. Такие же бездонные, — вымолвил Паок. Мэри Джейн пустила слезу. — Знаешь… ты мне сегодня снилась, — Паок подошёл ближе, так что его яйца были на уровне её лица, и Мэри Джейн могла различить торчащие курчавые волоски на мошонке. — Ты мне тоже, — прошептала она, наклонилась ближе и протяжно и шумно втянула жар, исходящий от сморщенных яиц Чилавека-Паока. — Тогда ты знаешь, что делать? — он понизил голос. Мэри Джейн кивнула. Она медленно встала и подошла к громоздкому комоду, стоявшему напротив кровати, и вытащила из среднего ящика огромный акулий страпон. Женщина потрясла им, отчего её дряблая грудь потряслась в такт, а Паок снова улыбнулся ей под маской. Мэри нацепила страпон на себя и подошла к Чилавеку вплотную, так что странный резиновый хуй пришёлся аккурат ему между ног и торчал где-то сзади. — Акулёнок… ту-ру-ру-ру-ру, — полушёпотом промямлил Паок, почувствовав знакомый извилистый отросток. Мэри Джейн снова отошла к комоду, на котором лежал плеер, подключенный к огромным колонкам, в свою очередь стоявшим в углах комнаты, и долго что-то тыкала, пока из динамиков не вырвалась детская песня про Акулёнка на оглушающей громкости. Она бесконечно шла по кругу. Мэри вернулась к Паоку, медленно и нежно протянула руки к ободранной маске и стала задирать её наверх, но не успел на свет показаться второй подбородок, как Паок осёк её резким движением. — Всё ещё не готов? — понимающе прошептала Джейн, а Паок многозначительно промолчал. Через минуту тупого таращения друг на друга Мэри Джейн протянула свою узловатую руку и схватила Паока за отвисшую мошонка, собрала её в свой кулак и сдавила. Из-под маски раздался приглушённый стон. Мэри взяла пятилитровую канистру подсолнечного масла «Олейна», стоявшего на полу у кровати и облила Паока с ног до головы, а затем налила остатки себе на голову. Чилавек-Паок повернулся и рухнул на кровать на живот. Мэри взяла из ящика около кровати мышеловку и нацепила её на залупу Паока, отчего тот ещё раз приглушённо застонал. Следующие пару часов Мэри Джейн почти без остановки трахала своего бывшего сокурсника, бывшего парня и первую настоящую любовь в раздолбанное очко под заполняющие комнату громкие звуки песни про Акулёнка. Паок успел обосраться пару раз, а подсолнечное масло вперемешку с поносом было взбито фрикциями до консистенции пузырящегося мыла. Паок лежал смирно почти всё время и иногда истерично рыдал: то звал дядю Бэна на помощь, то просил прощения у дяди Нормана и Джей Джона Джеймсона, то посылал нахуй какого-то Саню. После первого часа Мэри решила прерваться, но услышала полуистерический крик: — Не останавливайся! И продолжила дальше молотить акульим страпоном под дебильную песню про Акулёнка и его семью. Она закончила только когда Паок махнул рукой и молча ушёл, оставив после себя лишь аромат говна и семечек. Мэри села на кровать и несколько минут в ступоре смотрела в пол, даже не выключая музыки, будто наконец осознала, насколько тот самый умница Питер теперь тронулся умом.