Ever yours, Ajax

❅III❅

— Прости за дотошность, но могу ли я задать вопрос? Минор скрипа колес, ритмичного стука лошадиных копыт и треска камней на дороге прервал тихий вопрос. Чайльд, задумчиво разглядывающий пейзаж в окошке, непонимающе посмотрел на Чжунли, но кивнул. — Когда ты начал курить? В Ли Юэ я никогда не замечал за тобой такого пристрастия. — М? — тот удивленно моргнул. — А… Да вот последние несколько месяцев, наверное. Да и никакое это не пристрастие, а скорее отдушина в особо тяжкие. На самом деле, я и раньше иногда покуривал, однако это были моменты, когда приходилось держаться на ногах два дня без сна и на кружке растворимого. Э, прости за подробности. Чжунли обдумал чужой ответ, но продолжать расспрашивать не стал, а, помотав головой, спросил наименее безобидное: — Почему не купишь хороший табак? Он, до этого глядящий на вид за окном повозки, встретился с чужим взглядом. Чайльд так растерялся, что не сдержал смешка. — Ах-ха, а как ты понял, что он дешевый? — растерянность в синих глазах сменилась на осознанность. — Ты и в этом разбираешься? Ну и ну, Чжунли, ну ты даешь, конечно, а я-то думал… — Курительный табак — вещь распространенная, — смутившись, Чжунли отвернулся, находя вид из окна более привлекательным, — поэтому, конечно, мне доводилось его пробовать, и запах при горении качественных листьев другой. — Я даже не хочу спрашивать, что еще из чистого любопытства ты решал попробовать. Тот усмехнулся. — И не нужно. Так почему дешевый? Из окошка повозки виднелся бор, за которым алые лучи солнца вырисовывали четкие контуры горных гребней. Чем дальше от порта увозила их повозка, тем тише шептал ветер. Однако и воздух вокруг остыл на несколько градусов с наступлением вечера, а из-за сквозняков хотелось прятать нос в лисьем воротнике. — Потому что я не курю — это раз, — начал объяснения Чайльд, попутно загибая пальцы — как по-детски. — Послевкусие после курения этой дряни отрезвляет — два. Да и не вижу смысла в качественных пахитосах, когда ты их скуриваешь не ради удовольствия, а чтобы не тянуло на вторую. Чжунли вспомнил их посещение трактира, и как Чайльд не сдержался на одной — но резко одергивает себя. Почему-то зарождалась мысль, что он много себе позволяет, хотя, быстро вспомнив все предыдущие разговоры и записи в письмах, Чжунли не мог найти то, что могло быть больше просто заботы. Бог, даже притворяясь, не станет человеком, он может лишь научиться их языку и жестам, чтобы умело притворяться и хотя бы первое время не вызывать подозрений. И любит Бог не по-человечески. Человеческие сердца хрупки и непредсказуемы, а в голове словно гуляет ветер: сегодня любовь на века, а завтра в глаза без стыда не взглянешь. Конечно, утрированно, кому-то удавалось сохранять любовь на век — и подобная вещь всегда почиталась, была любима писателями и бардами. Для Бога человеческий век короток и хрупок, как жизнь бабочки после куколки. И любят они веками: физически человека нет, но он не упокоится после смерти, пока о нем сохраняется такая память, которую может хранить только бессмертный. Потому спустя долгие времена сложилось, что бессмертным не место среди людей, как и чувствам в их вечно бьющихся сердцах. Ведь человеческая душа, что не попала на путь перерождения, озлобится, и земля встретит еще одного злого неприкаянного духа, что будет ненавистно метаться в муках по земле в поисках спокойствия. И кто знает, что она встретит быстрее: так сильно желанное упокоение или кто-то просто развеет докучливую душу — и никто больше не увидит ее. Она не встанет на путь перерождения, не переродится ни бабочкой, ни деревом — просто перестанет существовать. И все это может случиться потому, что память божества не такая, как у людей. А пока сильны воспоминания и нежелание отпускать страдают все: бессмертные, их любимые смертные, посторонние. И Чжунли думал, что сможет отпустить. Для Аякса смерть, в самом деле, будет тем душевным спокойствием, которое, возможно, не даст сам Чжунли, хотя знает, что тот боится смерти, чего не скажешь по виду. Но осознание скоротечности времени (а у Аякса его еще меньше) никак не может избавить от желаний и страхов, чего Чжунли старался избегать. Появлялась мысль о контроле — и раз за разом она старательно выбивалась из головы, но он все равно обдумывал все свои мысли и что он говорил. Почему-то казалось, что даже простые просьбы «будь осторожен» или «не забудь поесть», уже были проявлением контроля. И Чжунли с каким-то внутренним трепетом ожидал того, когда Чайльд скажет ему «не твое дело». Но этого так и не происходило. И почему-то это только больше удручало. — Хей-хей, Чжунли, не теряйся, — перед его лицом замаячила чужая ладонь с множествами сухих мозолей и посиневшими от холода шрамов. Если закрыть глаза, Чжунли по памяти сможет воссоздать каждый рубец. — Случилось что-то? Или тебя расстроило, что я сказал? Проморгавшись, Чжунли бегло оглядел повозку, проносящийся сосновый бор за окном, услышал минор скрипа колес, ритмичного стука лошадиных копыт и треска камней на дороге, увидел своего Аякса, обеспокоенно глядящего на него, что несколько корежило что-то внутри и вызывало спонтанное чувство стыда, будто его поймали за чем-то. Он отвел взгляд на умиротворяющий вид из окошка повозки, сделав как можно более безмятежный вид, не располагающий на общение. — Нет. Просто задумался. Чайльд сам несколько растерялся такой сменой атмосферы и не нашелся, что ответить, а потому тоже отвел взгляд на окошко со своей стороны, облокотившись щекой о руку. — Кстати, а можно ли считать, что у монахов зависимость от травы? — Прошу прощения?.. — Они ведь постоянно скуривают по несколько палочек благовоний. Пусть это неотъемлемая часть их службы, но будет ли у них что-то вроде, э-э, ломки, если они уйдут в странствия — вроде это является одним из принципов познания дао: пройти через терни жизни и познать ее суть, чтобы вознестись. Так может, тут дело не только в трудностях обыденных, но и в отходе от зависимости? — Я… Честно, я никогда не думал об этом.

❅IV❅

Пусть до столицы и Заполярного дворца остается меньше десяти часов, погода все также приветлива: солнце мягко согревало росу на траве и игриво заглядывало в каждое незашторенное окно, а ветерок лениво теребил кроны деревьев и елозил рано опавшей листвой по дороге. Гости остановились на постоялом двору ради трехчасового сна и сытного обеда. Еще у ворот Чайльд бросил вознице пару монет, дабы тот напоил лошадей и сам напился, и тут же зашел во двор и заказал лучший номер. Двое красивых молодых господинов (Чайльд все еще был в гражданском, и никто не увидел в нем Предвестника) произвели немалое впечатление на посетителей и трактирщика, потому их без вопросов отвели к их комнате, подали мясной рулет с белым хлебом и печеночным паштетом и предложили горячую воду для умывания — от последнего гости отказались из ненадобности: в повозке придется трястись еще десять часов. Сон был нужен скорее Чайльду из-за его чувствительности к посторонним раздражителям. Потому он уснул, как только его голова коснулась перины, а Чжунли, сидевший на другой кровати, прикрыл глаза и слушал чужое дыхание. Утром, когда Чайльд открыл глаза из-за гомона чужих голосов с первого этажа, Чжунли уже не было. Помассировав затекшую от неудобной позы шею, он выглянул в окно, поморщившись от яркого света, и нашел оного во дворе рядом с их возничим, что готовил лошадей. — Отчего так много людей в трактире так рано утром? — услышал Чайльд вопрос Чжунли. — Сегодня какой-то праздник? — Э-гей, видно, не местный вы, — добро усмехнулся возница, зафиксировавший повод на гуже у лошади. — Хотя вам и не дать нашей грубости, и глаза у вас, не обессудьте, истинно южные. Это, господь, крестьяне, а они народец ранний: с утреца до затемок либо спины гнут, либо косой в поле рубят… Чайльд отвел взгляд от тонкой фигуры Чжунли, взглянул на горизонт и сквозь кроны деревьев увидел широченное золотистое поле. Разглядывая, он услышал донесшееся ветром продолжение: — А днесь ведь праздник Велесовой снопы! «До Велесова дня вспахать, до Перунова дня взборонить, до Спаса — посеять», — по такой указке живут весь липец, — возница кивнул на дверь, ведущую в постоялый двор. — Вот, сейчас покосчики соберутся пред косьбой, а после за косы — и в поле. В день Снопа Велеса почитается последний увязанный сноп, ведь в нем, говорят, за косьбу поселяется Дух Полей! Чайльд весело фыркнул, увидев на лице Чжунли удивленную заинтересованность и как тот задумчиво сжал свой подбородок пальцами. Сам он мало слышал о таком празднике, ведь почва Морепеска промерзлая и малоплодородная, а потому там не сеяли злаки. Рыбалка, охота, сбор грибов да ягод и выращивание не капризных культур — все разнообразие добычи пропитания на северо-западе. Была собрана целая группа охотников, которая сезонно покидала деревню. Насколько Чайльд знал, его отец никогда не был охотником, а предпочитал спокойную рыбалку вместо беготни за зайцами. Однако многие в деревне старались прибить своих пацанов к охотникам и считали, что быть ими — это почти как служба в столице. Вся деревня выходила на улицу, стоило только залаять собакам да проявиться саням в тени леса, и все с восхищением смотрели на собранные природные дары. Маленький Аякс же оставался в такие моменты дома с отцом и маленькой Тоней, ведь никогда не понимал этого. Может, любовь к рыбалке и нелюбовь к охоте ему передалась от родителя. Даже на службе, когда запасов было катастрофически мало, он питался найденными закатниками, грибами и ягодами. Конечно, мясо Чайльд любил, но отчего-то рука не могла подняться на зверье, сколько бы не пытался. Мысли прервал собственный смех. Вот ведь как получается иногда: убийца боится прирезать свинку. Глупо, глупо… Когда он вновь посмотрел с окна на Чжунли, тот уже проницательно глядел на него, сверкая отраженными лучами солнца. Чайльд вздрогнул, а тот лишь приветливо улыбнулся — так привычно и именно так, как улыбался только ему. Он подозревал, что слежку за собой Чжунли заметил с самого начала. Как неинтересно. Чайльд оглядел номер, однако все в нем было как до их приезда, лишь одна кровать была не заправлена, но, он подумал, слуга не сильно напрягется. Схватив лисью накидку, он вылез на козырек и, скатившись, аккуратно спрыгнул кошкой на землю, напугав возничего и лошадей. Красуясь, Чайльд деловито оправил себя и довольно посмотрел на Чжунли с видом «видал, что могу». Оглядев неряшливые рыжие волосы, примятые со сна, тот лишь с усмешкой покачал головой. Милый. — Думаю, трактирщик не обидится, если мы скоропостижно исчезнем без «прощательств», — сказал со смехом Чайльд, закинувший накидку на одно плечо и склонившийся над ведром колодца для умывания. Не сдержавшись, Чжунли положил ладонь на чужую голову и под чайльдовое ворчание почухал, как большую рыжую собаку.