Сборник драбблов к Detroit'у...

      21 сентября, 2027 год.       Элайджа не любил больницы. Не любил пропитывающий их запах лекарств; шум и суету приёмного отделения; многочисленных посетителей, грубых, нервных и вечно чем-то недовольных. Больница Генри Форда в этом плане несколько отличалась от остальных — и контингентом, и уровнем обслуживания. Однако Элайджа всё равно был чрезвычайно рад, что Хлоя заранее узнала, в какую палату поместили господина Манфреда, и какие в этом месте приёмные часы. Так что, вместо того чтобы тратить время у стойки регистрации и привлекать к себе лишнее внимание, они сразу направились к лифту и поднялись на четвёртый этаж, где располагались привилегированные частные палаты.       Здесь уже было посвободнее и потише, на стенах висели репродукции картин, и девушка за стойкой регистрации не казалась слишком замученной. Она даже смогла им дружелюбно улыбнуться, пока Хлоя дежурно уточняла, можно ли навестить Карла Манфреда. Ни к чему не обязывающая процедура — они бы нашли палату и так, да и посещение было согласовано заранее, но люди ведь так любят формальности!       Но вот, наконец, светлая дверь, в тон стенам, с номером и узким, прозрачным стеклом. И сюда Элайджа, вопреки установленному им самим порядку, вошёл первым. Лежащий на постели старик выглядел намного лучше, чем неделю назад. Синяки и ссадины практически сошли, и, хотя его правая рука ещё покоилась в гипсе на перевязи, однако выздоровление явно шло семимильными шагами, что не могло не радовать.       — Доброе утро, господин Манфред. Как себя чувствуете?       — Элайджа, — Карл слабо улыбнулся ему. Помутневшие голубые глаза смотрели внимательно и цепко, выдавая острый, живой ум, на который не смогли повлиять ни подкрадывающаяся старость, ни перенесённая травма. — Спасибо, что приехал. Мои почитатели не балуют меня своим вниманием.       Многочисленные букеты, выстроившиеся на столе вдоль стены, могли бы это оспорить, но Элайджа понял, о чём говорил старый художник. Ещё одна причина не любить людей.       — Разве мог я не прийти? — он взял стул, подвинул ближе к кровати. Хлоя устроилась у окна, чтобы не мешать им. Взгляд Карла метнулся к ней лишь на миг, и снова перескочил обратно, на Элайджу.       — Мог, конечно! Ты мне ничем не обязан.       — Я обязан вам больше, чем вы можете себе представить, — вежливо улыбнулся Камски в ответ. — Это самое малое, чем я мог вам отплатить.       Карл хрипло рассмеялся, однако смех быстро перешёл в кашель. Элайджа, нахмурившись, взял со столика рядом стакан с водой, осторожно приподнял голову старика и помог напиться. Волосы под ладонью на затылке были чуть влажными от пота. Кожа всё ещё излучала слабый, ненормальный жар. Он украдкой покосился на Хлою, однако помощница едва заметно качнула головой, и Элайджа расслабился. Нет, если проблемы со здоровьем у Карла и были, то жизни они уже не угрожали. В таких вопросах Хлоя не ошибалась.       — Она всюду за тобой ходит? — в голосе Карла, заметившего их переглядки, прозвучало плохо скрываемое раздражение. Элайджа иронично приподнял брови.       — Конечно. Она моя помощница и секретарь. А что?       Старый художник, поджав губы, сухо произнёс:       — Ты так окружил себя машинами, Элайджа, что скоро забудешь, что значит общаться с людьми.       — А вы думаете, машина не может сравниться с человеком в человечности? — живо возразил Камски, но Карл на это лишь фыркнул и вяло шевельнул свободной рукой.       — Избавь меня от своих философских споров! Я сейчас не в том состоянии и настроении, чтобы вести высокоморальные диспуты.       — Вы так и не сказали мне, как себя чувствуете, — Элайджа охотно сменил тему. — Что сказали врачи? Есть какие-то новости?       — А что, твоя кукла не может меня просканировать и предоставить тебе полный отчёт? — язвительно поинтересовался Карл. Учёный вздохнул. При всём его искреннем уважении к талантливому художнику, когда тот пребывал в плохом настроении, разговаривать с ним становилось совершенно невозможно. Требовалось поистине ангельское терпение. Элайджа сделал себе пометку в памяти на этот счёт.       — Предпочитаю услышать от вас.       Однако Карл не спешил отвечать, отвернулся, устремив взгляд в окно. Там, снаружи, полным ходом шло бабье лето. Было тепло и солнечно, подступающая осень позолотила деревья, небо, временно очистившееся от дождевых туч, радовало глаз пронзительной, глубокой лазурью. Увы, не всем это приносило радость.       Элайджа терпеливо ждал.       — Ходить я больше не смогу.       Тихий, безэмоциональный голос скрежетал подобно несмазанным шестерням, или звуковому модулю андроида, на который ещё не успели наложить гармоническую тональность. Элайджа прикрыл на миг глаза, глубоко вдохнув. Что ж, чего-то подобного следовало ожидать.       — Протезирование?..       — Сердце не выдержит. Мы уже обсудили с врачом все варианты, благо их было немного. Протезы, имплантация… Всё это разбивается о мой возраст и не самый здоровый образ жизни. Если попробую лечь на операцию, могу уже не проснуться.       Карл говорил спокойно, но Элайджа чувствовал за этим спокойствием бушующую бурю. Всю свою жизнь этот человек прожил на пределе сил, активно участвовал в общественной жизни, регулярно занимался спортом, зарекомендовал себя прекрасным художником в стиле «неосимволизма», быстро добившись успеха и признания на этом поприще. И такой человек теперь оказался пленником собственного искалеченного тела из-за какой-то посредственности, пропустившей в баре лишний коктейль и позволившей себе сесть за руль. Судьба справедлива — глупая курица со своим бойфрендом упокоились до приезда скорой. Их голубой «Седан» сложился в гармошку, превратив симпатичный гоночный автомобиль в бесформенный могильник. За жизнь Карла медикам пришлось побороться, но его любовь к мощным, тяжёлым машинам, сыграла ему на руку, и кабина джипа выдержала удар. Почти. Благодаря этому Карл Манфред остался жив — но парализован ниже пояса до конца дней своих. Лучше ли эта судьба смерти?..       — Не вздумай.       Элайджа, вынырнув из собственных мыслей, нахмурился и непонимающе взглянул на Карла. Тот ответил ему холодным, спокойным взглядом.       — Не смей меня жалеть. Мне хватает этого дерьма и от врачей. Лучше будь собой — занудным философом-биотехнологом… или кто ты там ещё. Такой образ тебе больше идёт, Элайджа.       — Занудным философом, значит? — Камски невольно усмехнулся, и ощутил укол радости, когда тень ответной улыбки кратко вспыхнула на бледном лице старика. — Я это запомню.              — Уж постарайся! И, раз уж мы со мной закончили, расскажи, как там дела у тебя. Я на целую неделю выпал из жизни. Есть что-нибудь новенькое?       — Есть кое-что, что я хотел бы обсудить с вами, мистер Манфред, — внутренне напрягаясь, коротко кивнул Элайджа. Карл вопросительно приподнял бровь, и Камски снова вздохнул, прежде чем заговорить. Пожалуй, пора. — Я… действительно несколько лукавил, когда спрашивал о вашем состоянии. С самого момента аварии я… держу руку на пульсе, скажем так.       — Кто бы сомневался… — фыркнул Карл, и Элайджа тонко улыбнулся.       — В нашем мире умные люди должны помогать друг другу. Поэтому я тесно контактировал с вашим лечащим врачом и узнал о последствиях травмы ещё пару дней назад. Это время позволило мне выработать решение…       — Нет.       Прерванный на полуслове, Элайджа нахмурился и недовольно уставился на Карла.       — Вы даже не выслушали, что я хочу предложить…       — Я знаю, что ты хочешь мне предложить, Элайджа, — спокойно отозвался старый художник. — И мой ответ — нет. Пока я жив, никаких механических болванов в моём доме не будет.       Напряжение отозвалось болью в плотно стиснутых зубах. Элайджа сверлил взглядом старика — и видел непоколебимое упрямство в его глазах. Такое, что не переломишь, не прогнёшь. Не сейчас.       — Думаю, бесполезно пытаться вас переубедить?       — Думаю, да, — несмотря на ровный тон, в голубых глазах плясали ехидные искорки, и Элайджа поднял руки, признавая поражение.       — Хорошо. Я не буду настаивать.       — Ну и слава богу! А теперь, раз уж мы с этим разобрались, может, поделишься, как проходит твоя научная деятельность?..       …Покинув палату после продолжительной, но тёплой и непринуждённой беседы, Элайджа в сопровождении Хлои спустился вниз, в машину, и только там RT600 наконец заговорила:       — Что мы будем делать, Элайджа?       — То же, что и раньше, — задумчиво произнёс учёный, выстукивая на колене «Лунную сонату». — Будем доводить до ума Маркуса. Порог терпимости придётся повысить процентов на двадцать… и не забыть про творческую базу! Хотя эти данные мы всё равно будем загружать в последний момент…       — Вы так и не отказались от своей идеи: использовать Карла Манфреда, как воспитателя Маркуса?       — Нет, конечно! — Камски бросил на помощницу насмешливый взгляд. — Он — единственный, кому я это могу доверить. Учитывая задачу, которую Маркус должен будет выполнить, никто другой с этим не справится.       — Но если мистер Манфред будет упорствовать…       — Он не сможет упираться вечно, — Элайджа, расслабившийся на мягком сидении автомобиля, уставился в окно, и левый уголок его губ пополз вверх, превращая отстранённую улыбку в хитрую усмешку. — Я не отступлюсь, и рано или поздно Карл сдаст свои позиции.