Он один.

Минхо 22. Его жизнь ничем не отличается от серого пласта хмурого неба над Сеулом. Такая же скучная и бесцветная, омываемая холодными дождями и текущая вперёд, словно река Хан. Ли не мечтает о необъятных богатствах или бессмертной славе, а просто существует, как и лист на дереве, смиренно ждущий своего череда, чтобы засохнуть и позволить новой жизни занять его место. Минхо 22. Он не верит в сказки и легенды о бабочках, порхающих в животе. Не выращивает цветы в горшках и не поет в душе. Хо предпочитает стабильность, даже если это и означает, что придётся провести всю свою жизнь в небольшой квартирке на окраине города, засыпая под шум редких автомобилей и тихое поскрипывание ветра о стекло. Он один и в тусклом свете одиночества тоже находятся мнимые плюсы. Всех товарищей с лёгкой долей могут заменить коты, что в отличие от человека никогда не ранят в самое сердце и не вонзят когти в спину, оставляя болезненные шрамы. Ли Минхо один и в этом бескрайнем мире никто не сможет сделать ему больно. Он в безопасности до тех пор, пока проводит однотипные вечера в компании телевизора и мирного сопения Суни, что в некой степени также одинок. Минхо 23. Он по-прежнему остаётся верен себе, но отчего-то все чаще выходит на улицу, ожидая встретиться с кем-то особенным. С тем, кто был способен осветить ночные улицы, одной улыбкой развеивая самую непроглядную тьму. С каждым днем течение жизни ускорялось, а на смену пронзающему душу февральскому ветру пришел мартовский, покалывающий своей свежей прохладой. Темные тучи, гонимые ветром перемен больше не загораживали солнце, позволяя слабым лучам пробиться к озябшей земле, в четной попытке ее согреть. Март сменяется на апрель, отмечая важную дату на настенном календаре. На подоконнике появляется первый цветок, что вот-вот расцветет, открывая миру сокрытую меж лепестков нежную и ранимую натуру, так тщательно скрываемую от колючего ветра. Минхо 24. Что такое счастье? Ли не знал точного ответа, но мог с уверенностью ответить, что счастье — просыпаться с любимым человеком в одной постели, что больше не заставляет покрываться кожу мурашками от холодных простыней. Слышать приглушенное пение из ванной и вдыхать тонкий аромат персиков с бронзовой кожи. Каждое утро поливать множество цветов, что с гордостью заняли все подоконники в доме и радоваться, когда раскрывается новый бутон. Стены квартиры больше не давят своей белизной, будучи заклеенными сотнями фотографий, хранящими в себе отголоски счастливых дней. Рутинные вечера превратились в самую ожидаемую часть дня, наполненную тихой музыкой и множеством поцелуев-бабочек, что хаотично оставляли влажные следы на разгорячённой коже. Минхо 23 и он по-настоящему счастлив. Минхо 24. Жизнь обманчива и часто наносит удары в спину именно в тот момент, когда их совсем не ожидают, пронизывая ранимую душу и позволяя корням страха и тревоги переплетаться в отчаянной гонке. Теплые вечера в постели сменились робкими касаниями к теперь постоянно ледяным ладошкам остывающего солнца, что угасало прямо на глазах. Уютная квартира сменилась на скупость мрачных стен бетонной клетки, медленно высасывающей призрачные надежды, отдавая взамен горчащий запах лекарств, что напрочь въелся в каждый уголок здания. Ли больше не один и именно теперь он уязвим, будучи привязанным к самому дорогому человеку на всей планете. Он не один и вынужден проливать скупые слёзы, наблюдая за осунувшимся лицом напротив и его трепещущими ресницами плотно сомкнутых век, опасаясь, что они больше не распахнутся и не явят этому миру глубину карих глаз. Он не один и по прежнему улыбается в ответ на усталую, но такую родную улыбку, с предельной нежностью оглаживая посветлевшее пятнышко на бледной щеке и прижимаясь к сухим губам, в скребущем душу порыве показать все светлые чувства, теснящие его грудь. Ли Минхо больше не одинок, но чертовски уязвим и беззащитен против самой судьбы, что уже тянет когтистые лапы в неистовом желании отобрать его главную слабость. Минхо 25. Его жизнь ничем не отличается от серого пласта хмурого неба над Сеулом. На пыльных подоконниках по-прежнему стоят горшки с цветами, почтительно склонившими бутоны в знак глубочайшего сочувствия. Их лепестки пожухли, а стебли засохли, не выдержав всего горя. Солнце вновь скрылось над тёмными тучами, уступая место зябкому февральскому ветру, гуляющему меж рёбер, где когда-то в нугомоном танце билось сердце, пленимое самым ярким лучиком света. Квартира вновь стала казаться чужой, сыпя соль на кровоточащие раны сотнями фотографий, пытливо глядящими на чужую потерю со стороны, навеки запечатлив в себе нечто похожее на счастье, что было так близко, а теперь сокрыто глубоко под землей. Ледяные дожди все так же омывают пыльные улицы, смывая дорожки невидимых слез, пролитых бесконечное количество раз над каменной плитой, разделяющей «до» и «после». Жизнь вернулась в прежнее русло, лишенная всякого смысла и обреченная на бренное существование. Больше нет утренних поцелуев и нежных взглядов. Нет совместных вечеров и долгих разговоров обо всем на свете. Нет звука мягких тапочек, тихо шаркающих по квартире и нет любимого цветка, завянувшего в тот роковой день, как и его хозяин. Нет. Его больше нет. Минхо 26. Он один. Когтистые лапы бережно оглаживают затянувшиеся шрамы, заверяя о долгожданной безопасности. Он один, но фантомные вспышки боли продолжают преследовать его израненное сердце. Он один и вкусив запретный плод любви, он обжегся, обрекая себя на душевные терзания. Злосчастные корни наконец-то сплелись между собой, заполняя зияющую дыру в груди. Он один, но больше не видит мнимых плюсов в тусклом свете одиночества. Минхо 27. Джисону по-прежнему 23.