Эксперимент №1.

"Прошло не так уж много времени, чтобы делать какие-то выводы, но я не могу удержаться от того, что бы не написать пару строчек. На самом деле мне совершенно не знакомо это чувство: отчаяние от того, что ты теряешь "близкого" человека, я даже не могу понять, был ли он мне близок, но впервые за свою уже достаточно продолжительную жизнь я ощутил это неприятное чувство. Нет, не отчаяние, я даже не знаю, как это описать. Скорее непонимание. Я совершенно не понимаю Джеймса и, наверное, не хотел бы понимать ни его, ни то, что понимал он. Более того, я не понимаю себя. Повторюсь, в первый раз труп вызвал у меня столько смешанных чувств. Перед тем, как увидеть это, я отправил в мир иной десятки людей из Института не моргнув и глазом, с тем же успехом человек убивает муху. Я не боюсь крови, это естественно, я иду с кровью рука об руку с того времени, как стал хирургом, а это Бог знает когда было. Я не боюсь трупов по той же самой причине, они даже отвращения у меня не вызывают. Тогда чего я испугался там? Того, что это был знакомый мне человек? Ну и Бог с ним, я убил Хоупса, которого знаю куда дольше! Эта загадка путает меня, мне это не нравится. Это недоразумение не должно повлиять на меня. Вырвать его с корнем, задушить, как младенца в утробе матери, забыть навсегда. Самоубийцы, в чем ваш подвох? В чем смысл вашей напускной храбрости? Разве есть храбрость в том, что бы уйти из места, которое заставляет вас это сделать? Джеймс не хотел храбрости. Тогда зачем? И что за мерзкая пошлость: "смерть Богу?" Полагаю, это все можно было бы свести к сбою работы его разума из-за Святой Смерти. Я слишком мало изучил ее, чтобы утверждать, кончают ли жизнь самоубийством пациенты с подобным диагнозом, но это единственное, что приходит мне на ум. В общем, это все, что я мог бы вынести из этой ситуации. Она отвратительно-сложная, она гнетуще-непонятная. Что ж, Джеймс Вундарст несколько дней назад разгадал религиозную загадку всего человечества. Полагаю, это достойная награда? Если Бог все-таки есть, и Джеймс мог бы сейчас стоять за моей спиной невидимый моему глазу, то послушай, рыжий. Я простил тебе предательство, этого я тебе не прощу никогда."

***

Морис откинулся на спинку стула, закуривая сигарету. Исписанный листок лежал перед ним; даже с перьевой ручкой он умудрился посадить на нем пару клякс. Впрочем, это было не так важно, ведь хирург собирался уничтожить его при первой возможности. Он довольно улыбнулся, выдыхая струйку дыма, рассеивающегося под потолком комнаты. Затем небрежно отодвинул листок, пододвинул к себе другие бумаги. Он скучающим взглядом изучал их, не особо вчитываясь в содержание. "В борьбе, по сути, больше приятного, чем в победе." Жемчужно-серые глаза осмотрели комнату, прядь черных волос упала на бледное лицо. Ничего не осталось: лишь скучные, пыльные стены; только настольная лампа, похожая на цветок лилии, радовала глаз. Вздохнув, Морис вновь вернулся к бумагам.

***

Темная туманная ночь была не лучшим временем для прогулки, но у Мориса не было выбора. Он, подобно тени, шатался по окраинам Лондона. У него не было конкретной цели, он просто шел вперед, как говорится, "куда глаза глядят". Смутно знакомые места вызывали вязкое чувство ностальгии, которое было едва понятно Морису. Он не привык к этому, не привык смотреть на свою собственную жизнь со стороны. Уходя из Института, он не чувствовал ничего подобного. Сейчас же Морис не мог отделаться от этого ощущения тошнотворного déjà vu. Где бы он ни был, что бы ни видел — все казалось знакомым. Везде он когда-то уже был. Морис останавливается около заведения, не имевшего ни вывески, ни какого-либо названия. МакАдам зашел внутрь. В лицо ударил табачный дым. Смутное ощущение, что все это уже было, вспыхнуло с новой силой. Оглядевшись, Морис понял, что все здесь, начиная от молодых людей, заканчивая стариками, хоть и тех, и тех было "раз, два и обчелся" — все смотрели на него как-то странно. Морис удивился, а затем тихо усмехнулся своему удивлению — ведь теперь он далеко не последняя, а даже первая личность в этом вшивом городе. Привычной уверенной походкой МакАдам подошел к барной стойке, и, облокотившись на нее, достаточно развязано сказал: — Двойной виски, пожалуйста. Принесли на удивление быстро. Цедя алкоголь и метая свой взгляд от посетителя к посетителю, Морис на секунду задумался: "И ради этого я потратил столько сил и времени, ради этого ставил свою жизнь на кон?" Но внутренний голос осадил его, заметив с легкой улыбкой на лице: "Когда-то ты был одним из них."

***

Рассвет алой полоской разрезает темную материю неба, выпуская нити солнца наружу. Морис кутается в черный пиджак, идя по широкой улице, на которой начинают появляться люди. Комендантский час отменен, этого запрета больше нет, и МакАдам даже немного удивился, что не встретил на улице никого раньше. Каблуки стучат по асфальту, отбивая четкий, закономерный ритм. Этот ритм, при желании, можно было бы выверить, определить, с каким промежутком времени подошва достигает земли. Но разве сейчас кому-то нужны точные расчеты. Морис остановился около какого-то дома, достал зажигалку, но что-то заставило его передумать. Обернувшись, он посмотрел на номер дома. Оксфорд-стрит восемнадцать. По спине прошла дрожь, и Морис быстрым шагом поспешил удалиться.

***

Церковь. В нос бил запах воска и лжи. Морис тихо стоял поодаль, скрестив руки на груди. В центре — гроб, и МакАдам слишком хорошо знал, кто там находится. Золото лучами, сотни раз отраженными от всех возможных поверхностей, слепит глаза. Гроб был украшен красивыми, только-только начинающими распускаться, лилиями. "Как странно видеть начало жизни и смерть на таком убийственно-коротком расстоянии." Священник неспеша отпевает усопшего. "Интересно, сколько ему заплатили за то, чтобы он отпел самоубийцу? Или, вернее, за сколько покупается Бог?" Морис тихо усмехнулся. Откуда-то сверху подул холодный ветер. МакАдам редко ходил на похороны, вернее сказать, практически никогда, даже когда хоронили мисс Элфорд, он не почтил ее своим визитом, но в этот раз что-то подтолкнуло его сюда, и теперь, стоя в стороне, Морис мертвым взглядом наблюдал за этим зрелищем. Единственное, чего он хотел — подойти туда. Такая возможность представилась убийственно быстро, и вот, темный силуэт уже склонился над цветником смерти. Морис стоял несколько минут, молча рассматривая труп. На бледно-сером лице — рассадник мелких, ярких веснушек; бронзовые ресницы закрывают некогда молочно-голубые глаза. Запах воска сменился ароматом лилий. Морис медленно снял перчатку с руки и провел пальцами по лепесткам, затем положил ее на деревянный край гроба. Покусанные губы дрогнули, пытаясь искривиться в ухмылке. — Противоречия — наша суть, да? Я испытываю слишком много их в последнее время. И знаешь, Вундарст, ты — единственный, в чьей смерти я себя виню. Морис замолчал, его лицо утратило всякое выражение. Рука сползла ниже, встретилась с более холодными пальцами. Морис сжал их, отводя взгляд. Затем быстро отпустил, повернулся и вышел из церкви, сунув руки в карманы. Кодой* захлопнулась за ним дверь.

***

Ко́да (фона́рь) (итальянское coda — «хвост, конец, шлейф») в музыке — дополнительный раздел, возможный в конце музыкального произведения и не принимающийся в расчёт при определении его строения; пассаж заключительной части произведения.