Шагая в бездну

Забыться в танцах, алкоголе или чьих-то объятиях видится спасением ровно до тех пор, пока Элис не оказывается перед дверью ночного клуба. На контрасте с холлом, устланным светлым мрамором, за порогом начинается космическая пустота: обсидиановые плитки, полные обманчивых отражений. Чернильное море без дна и берегов, только ногу поставь — уже не выплывешь. Прокуренное помещение ударяет сладковатым запахом дури, переплетенных тел и хмельного угара. Ослепляет пульсирующими вспышками, отдается внутри битами музыки. По крайней мере, с нарядом она почти угадала: кричащие мини посетительниц сверкают пайетками, режут глаз излишней откровенностью. Скорее по привычке, нежели из скромности, Элис одергивает свое «шлюшье платье» и смело шагает в зал. Вцепляется в тонкую лямку сумочки, пытаясь удержаться, ныряет в сизо-фиолетовый дым, вздымающийся волнами к потолку, будто всюду что-то горит. Наркотическое пламя, в котором Элис собирается жечь воспоминания о неудавшейся жизни. Не смотреть по сторонам — только под ноги, ощущение, что пустота под ней вот-вот разверзнется, не покидает, пока она пробирается сквозь блестки и лазеры до бара. Скудный ассортимент не радует, но высокий стул изолирует от пола, и Элис даже мирится с предложенным вместо золотого белым ромом. Первый же залповый глоток обдирает горло, а подсевший мужчина еще больше убеждает в провале задуманного. Отшив незнакомца, она осматривает зал: искаженные мерцающим светом, дешевым пойлом и экстази лица не вызывают желания подойти. Или она еще недостаточно пьяна для такого? Когда третий шот неприятно ударяет в голову, Элис понимает окончательно, прийти сюда было ошибкой, а их она совершила достаточно. Да и чего она ждала? Можно было написать все плохое на бумаге — совсем как в дурацких статьях из журналов — и сжечь в камине, а не лезть в паршивый клуб в поисках приключений на одну ночь. Расплатившись за выпивку, она выбирает другой путь до выхода, не через танцпол, еще больше наводнившийся людьми, а вдоль диванов со столиками. И тут же едва не растягивается на блестящем полу, споткнувшись о… При ближайшем рассмотрении то, что она приняла за палку, оказывается тростью слепого, и, оправив задравшееся платье, Элис собирается вернуть её нерасторопному владельцу. Приоткрывает и без того раздвинутые занавески вип-зоны и замирает. — Элис? Окутанный дымом, он почти лежит на диване, но его голос и то, как он произносит её имя, растягивая последние буквы, она бы узнала где угодно. Маленькое пространство заполнено запахами хвойного леса и терпкого мха — дорогущий парфюм, сделанный на заказ, чьи отголоски она никогда не слышала ни на одном мужчине. — Здравствуй, Оминис. Сначала он приподнимается на локтях, легко перекидывает ноги с дивана, а затем и вовсе встает в полный рост. Пьянит звеняще-стальной уверенностью — студеной водой, способной сточить камень. Серебро с кулоном в виде змеи — символом его дома — струится по оголенной шее, высеченной будто из белого мрамора. Поверх выцветшей радужки, не способной видеть с рождения, стильные очки. Оминис Мракс — её давнишний… Друг ли теперь? Спустя семь лет? Кажется, в последний раз они встречались на похоронах Анны, через год после выпускного. Еще через месяц Элис вышла замуж, а Оминиса ждал престижный университет. — На секунду показалось, что ошибся, — он протягивает руку — слишком поспешно для его обычных размеренных движений — касается, проводит от запястья до плеча и неожиданно обнимает: невесомо, словно повстречал привидение. Сам как зыбкий мираж: прозрачная рубашка, чуть мерцающая на свету, бледная кожа — кость выбеленная временем, расстегнутые манжеты вывернуты поверх небрежно наброшенного пиджака — призрак из прошлого, той его волнительной части, что Элис никогда не хотела забывать. Маленький осколок, острый как сломанное лезвие, засевший где-то глубоко в сердце, но тот, за который она билась бы до смерти, пожелай кто-то по неосторожности вырвать его оттуда. — А если бы показалось? — столкнуться с бывшим одноклассником из титулованной семьи — не то, что ожидаешь от среднечкового клуба вдали от центра Лондона. — Предложил бы познакомиться. Мне нравятся колюче-сладкие запахи. Ежевичные листья и ягоды — слишком тонкий аромат без всякого шлейфа, уловить который среди других был способен только Оминис. Именно так он объяснял способность даже не будучи зрячим узнавать её в любой толпе. Именно поэтому она не перестала носить этот парфюм на себе. — Выпьем вместе? — на её скептический смешок тут же прибавляет: — Закажу то, что тебе по вкусу. Щелкает пальцами, и неизвестно откуда взявшийся официант молча берет заказ, будто только и ждал указаний, будто готов распластаться в лужицу — знает, кто перед ним. Элис такое часто видела: как стелились те, кто слышал фамилию Мраксов, раскатывались мягкой ковровой дорожкой. Или скрипели зубами от ненависти, как её муж. Пока они учились в Хогвартсе, почти каждый учитель, за исключением разве что Шарпа, готов был терпеть любые их выходки и прогулы, чем они с Себастьяном по дружбе пользовались. Обжигающая тишина внезапно превращается в вечность, болезненно просачивается под кожу незаданными вопросами. Не бессмысленными, вроде, что они оба здесь делают — это и так понятно. Но важных. Как они? С кем? И главное… о Себастьяне. Оминис тоже подумал о нём. — У нас есть минут десять. Потанцевать хочешь? Не хочет. Космический пол все еще пугает, но это единственное спасение от тягостного молчания в обе стороны. Элис обхватывает Оминиса за запястье, ощущая под пальцами выпирающую косточку — как в старших классах, когда он полагался на нее безоговорочно и не брал с собой трость, если она была рядом, — уверенно шагает в смоляную пропасть танцпола. С ним не страшно. Не нужно волноваться, что ей отдавят ноги или поведут не в ту сторону, слепой Оминис в танцах всегда превосходил любого зрячего. Участившееся сердцебиение Элис легко оправдывает выпитым ромом и духотой. Четкими ритмами, бьющими по сознанию. Въедливыми басами, гулко отдающими где-то внутри. Руки Оминиса скользят по спине, обвивают, опутывают. Теперь и вовсе можно ничего не бояться, рядом с ним она всегда ощущает спокойствие. В объятиях ядовитой змеи, никому не уступающей свою добычу. Можно расслабиться, закрыть глаза. Принадлежать ему. Полностью. Прохладные ладони стекают по плечам, дотрагиваются до оголенных лопаток, чуть надавливая на позвоночник. Ближе. Чтобы он мог вдыхать её аромат — беспокойно-рваное тепло остается на шее. Развернуть. Пальцы взлетают по ткани, искушающе проводят под самым лифом. Он не лапает — изучает платье, а даже если первое, Элис плевать. Ему она может позволить все что угодно — будто станет он спрашивать разрешения, — да и во вспыхивающих софитах, окруженные туманом, они ничем не отличаются от других танцующих. Музыка бьет сильнее, когда они снова оказываются лицом к лицу. Дышать ему в губы, представлять, как язык скользит внутрь. Желание яркое, но недоступное. Оминис никогда не давал поводов для вольностей, пока они вместе учились, и единственный раз, когда Элис отпустила тормоза, на чертовом выпускном, где на глазах, кажется, всей школы целовала Мракса так, словно целый год именно он был её парнем, а вовсе не Сэллоу. Себастьян не возражал. Может и сам целовал его в тот вечер, когда после выпускного они втроем лежали в высокой траве под звездным небом. Как будто чувствовали, что это последний счастливый момент в их жизни. Нескольких минут хватает, чтобы требовательный жар растекся по венам, забурлил позабытым желанием. Танец уже давно перестал быть ритмичным набором движений, в тот самый момент, когда Элис нарушила главное правило в общении с Оминисом: не дотрагиваться до него где бы то ни было кроме рук. Он мог, она — нет. Пальцы сами текут по его шее, спускаются к обнаженной до половины груди, просвечивающей сквозь рубашку. — Нам пора, — распахнутые глаза Элис встречаются с гладью очков: напоследок Оминис прижимает так близко, чтобы дать прочувствовать его напряжение низом живота. Все мысли превращаются в вату, когда они возвращаются на диван, и нога Оминиса оказывается возле бедра, едва не оголенного из-за короткой юбки Элис. И только широкий бокал, заполненный кроваво-красным, приносит хоть какое-то облегчение прохладой, легшей в ладонь. Ненадолго. Кисло-сладкая жидкость обволакивает горло, пощипывает акцентным вкусом шотландского виски с налетом можжевельника. — Очень символично, — она обхватывает губами единственную ягоду ежевики с коктейля, жалея, что Оминис никогда этого не увидит. — Нравится? — по невинному лицу так и не определить, интересуется ли он мнением о напитке или о своих движениях: рука медленно ползет от её колена до края платья. Элис никогда не представляла его скромником, но в школе Оминис ни с кем не встречался, и все догадки о том, какой он, были сотканы из смутных фантазий, редких прикосновений и чего-то неуловимого между ними. Дразнящих улыбок. Ни к чему не обязывающих намеков. Многозначительного молчания, скрывавшего куда больше смысла, чем их разговоры. — Думаешь, если мы давно не виделись, это повод лезть мне под юбку? — спрашивает так, словно не она пару минут назад касалась его затвердевших сосков. — Проверял длину, — ухмыляется он. — А следующим движением проверишь, есть ли на мне белье? — Заманчивое предложение, — руку он убирает только за тем, чтобы переместить на откровенный вырез, провести по его кромке, скользнуть вдоль единственной лямки платья. — Для такого места ты непозволительно дорого одета. — А ты? Впрочем, он не особо прячется. Рубашка с баснословным ценником на любом другом смотрелась бы вульгарно, но только не на нем. Не на молочной коже, просвечивающей сквозь матовую ткань. Не на этих плечах с идеальной осанкой, будто он не в дешевом клубе, а на презентации собственной компании. Даже если бы Мракс вывозился в грязи и нечистотах, то, как он держал себя, выдавало его происхождение. Чего стоила одна только манера говорить. Негромко, чтобы собеседник прислушивался к каждому слову. Неторопливо, чтобы окружающие начинали нервничать. А его парфюм, заставивший вспомнить даже самые незначительные детали: длинные пальцы, которые никогда не трогали так, как того хотелось, шепот, когда он едва не касался её уха губами. Теми самыми, что она представляла, целуя Себастьяна. Может, оттого она и прыгнула в объятия к их общему другу, дотянуться до Мракса никогда не представлялось возможным. Самый богатый ученик Хогвартса, чистокровная фамилия, надменное спокойствие. А может, она и сама не хотела рушить то хрупкое, что было между ними. Умываться слезами, когда окажется, что родители давно все решили, и их желаниям во взрослом мире просто нет места. Себ всегда был проводником для них обоих. Для богатенького отпрыска и звезды всей школы, чьи порывы игнорировались не только родителями, но и друг другом. Они так и не отважились на действия, а Сэллоу… Наверняка так же представлял на месте Элис его губы. Они были вместе, потому что Мракс не выбрал никого из них. Нет. Чтобы он не выбрал. Чтобы продолжать оставаться вместе. Втроем. — К тебе пойдем или ко мне? — шепчет Оминис, пробиваясь сквозь пульсирующие биты. Это не вопрос согласия, его он никогда не спрашивает. Такому как он не отказывают. И Элис не стала бы даже пытаться. — К тебе, — отвечает она на автомате, совершенно забывая, где находится и что делает. Главное, с кем. Это ведь Оминис. Мракс, черт возьми. Человек, с которым она никогда не могла быть. Даже на одну ночь. Пропасть насмешливо скалит зубы, когда Оминис вызывает такси. Она задыхается. Прикрывает глаза, пока они едут едва ли не через весь Лондон, и рука Оминиса не отпускает её ладонь. Плывет в наркотическом трансе, когда он обнимает в лифте, и почти теряет самообладание, прижатая к стене его коридора. Дверь с шумом хлопает, и они наконец остаются наедине. Белье, скорее всего, можно выжимать, но Элис стоически выдерживает прикосновения губ к шее. Старается не отвечать. Только тело подводит: выгибается навстречу, трется о напряженную плоть. Ей хочется, чтобы всё осталось иллюзией, пьяным бредом, после которого она очнется в чужой квартире с малознакомым, пусть и похожим на него мужчиной. Ей хочется, чтобы всё осталось реальностью. Прохладные пальцы, задирающие юбку, парализующий шепот, шипяще-змеистый, проникающий, вьющий внутри это чудовищное желание. Поддайся — и останешься без головы. «Только не целуй в губы, не целуй», — беззвучная мольба, ведь стоит ему это сделать, все кончено. Она снова попадет в эту ловушку несбыточных желаний. В этот раз навсегда. — Мне нужно в душ, — почти отталкивает она его и поспешно следует по указанному направлению. Смыть с себя это клубное наваждение. Еще не поздно забыть обо всем, разойтись, пока их жизни снова не оказались переломанными. А так и будет. Оминис все еще Мракс, а она, несмотря на полтора года суда, чужая жена. Если Леандер узнает, с кем она была в клубе, найдет тысячи причин не отпускать её от себя. Просто из ненависти. К ней. К нему и подавно. Черные разводы стекают по белоснежной раковине, пачкают такое же безупречное полотенце. Оминис не увидит потекшей туши, размазанной впопыхах, но точно почувствует приличный слой вечерней косметики, если захочет коснуться её лица. А он захочет. Но это неважно. Она скажет ему, что не может с ним… просто переспать. Потому что секс на одну ночь не для нее. Не для них. Ковер мягко встречает уставшие от каблуков ступни. Элис не хочет осматриваться, чтобы не запомнить лишнего, но и без этого знает: все, что окружает Оминиса, дарит удивительный опыт всем органам чувств. Когда ты лишен зрения, то пытаешься хоть как-то восполнить пробелы восприятия. Пахнет какими-то ненавязчивыми травами и лесом — парфюм Оминиса стелется вслед, ведет по коридорам к нему самому. Шрамы. Два плотных рубца поперек спины — первое, что она видит сквозь прозрачную рубашку. Он знает. Знает, что она скажет, нарочно сел в эту позу, снял пиджак. Чтобы не сбежала. Чтобы вспомнила о том, что разделено на двоих. Секрет, который они скрыли даже от Себа. — Нечестно, — шепчет Элис, не в силах побороть желание дотронуться, обнять как тогда, много лет назад — в миг их самой тесной близости. «Приезжай». Она помнит его хрип в трубку в самом начале каникул перед седьмым курсом. Как сбежала через окно, как угнала из дома машину, в страхе опоздать. Ксантис, старший из детей Мраксов — обдолбанный ублюдок, чья неуравновешенность зашкаливала и без наркоты, — решил в тот день «научить» Оминиса прописным истинам о силе и семейных ценностях. Не впервые. Но в этот раз не кулаками — высоким торшером с ножкой в виде шипастых рыб. Два удара и рыбьи хребты разодрали спину, чудом ничего не сломав. Испугавшись содеянного, Ксантис сел в машину, оставив брата истекать кровью, что и случилось бы не догадайся Оминис стянуть себя рубашкой и позвонить Элис сразу. Не в скорую. Чтобы без лишних неприятностей отцу, который был в отъезде и отпустил слуг. Повезло, что они не так далеко жили. Повезло, что Элис умела зашивать раны — благо, в Хогвартсе прошла уроки оказания первой помощи. Столько лет спустя она все еще помнит залитую кровью одежду и пол, помнит, как пыталась держать его в сознании, пока везла в частную больницу. Кричала в телефон его отцу, чтобы приехал и приструнил своего выродка. А потом часами обнимала перебинтованную спину, пытаясь унять дрожь Оминиса. Именно после этой «выходки» мистер Морган повесил на окна решетки и больше не оставлял ключи от машины на видном месте. Но сердечный приступ её ненавистного отца, случившийся год назад, не вызвал в душе той радости, что она испытала, прочитав о Ксантисе. «Бесславная кончина наследника Мраксов». Собачья смерть от передоза где-то в подворотне. Вполне ему подходящая. Вот как появилось правило не прикасаться к Оминису. Она сама его и придумала — после случившегося не было сил притворяться, что между ними все осталось по-прежнему. Но дело было не только в этом. Себастьян не должен был узнать о тех шрамах, и откуда они взялись. Иначе бы своими руками убил Ксантиса. Не напугал, не набил морду, как делал с каждым, кто мог представлять угрозу Оминису. Подстерег бы в переулке и проломил голову. Нашел бы способ. Они изо всех старались уберечь его от необдуманных решений. Все напрасно. Обнимающие Оминиса руки дрожат. Противоречивый комок сменяющих друг друга эмоций, какую ни вытащи — все как колючая проволока. Режут, впиваются, вены рвут. Он поворачивается, осторожно прижимает к себе — понятно, что не хотел, но все равно больно. Старые раны тоже можно расковырять до крови. — Больше никаких воспоминаний, — мягкий голос шелестит успокаивающим ветром где-то внутри. — Эта ночь только для нас двоих. Его губы снова оказываются на шее, стекают молоком к линии плеч, касаются ключиц. Руки заставляют встать Элис с кровати, чтобы он смог расстегнуть платье, освобождают от кружевного белья. Обнаженная перед почти одетым Оминисом, она едва сдерживает смущение. Так глупо. Ведь он даже не видит её. — Нервничаешь? Не стоит. Сегодня все будет, как ты захочешь. «Будто у нас есть завтра», — хочет улыбнуться Элис, но осекается, когда он притягивает ее к себе и тихо добавляет: — В следующий раз — как захочу я. Он ведь не знает, что через три дня она улетает из Лондона. Может, так и впрямь будет лучше. Пусть останется хоть что-то на память о ее последних днях здесь. Она касается его лица, желая запомнить каждую черточку — не эфемерной юношеской фантазии, а живого, настоящего, взрослого. Проводит по изгибам бровей, гладит тонкие едва появившиеся морщинки, по очереди дотрагивается до каждой из родинок на его скулах. — Поцелуй меня, — почти умоляет он в самые губы — нет больше того недоступного Мракса, вот он перед ней — тело из белого нефрита, волосы из холодного золота — бери, пей его нежность. И она пьет. Медленно скользит языком, все еще чувствуя привкус ежевики и виски. Дрожит под его руками, родными, желанными, теми, что она сжимала в своих, чтобы только его мир не казался абсолютно черным. Вела за собой, чтобы спасти. От той обреченности, что тщательно пряталась в ядовитых шуточках и высокомерных улыбках. От одиночества, разбавить которое не в состоянии были даже близнецы Сэллоу. От внутренних надломов, что с каждым годом становились все опаснее. Только рядом с ним она чувствовала себя такой сильной, способной на что угодно: вытащить из пропасти или броситься в нее же. Бросается. Скользит к нему под рубашку, стягивая ее через голову — возиться с пуговицами желания нет, — дергает пряжку ремня. Он цокает языком, прямо как после того поцелуя на выпускном. Поспешного, горячего. Не в его стиле, видимо. Тогда он тоже ей улыбнулся, вот как сейчас, как неопытной девочке, которой покажут, как надо. И поцеловал так, как никто не умел. Она отстраняется, краснеет, кажется. — Чего ты хочешь? — тихо спрашивает Оминис, снова прижимая к себе, берет ладони и покрывает поцелуями подушечки пальцев. Элис не знает. Не знает, что он может ей дать, что она может дать ему. Он понимает её молчание, берет ситуацию в свои руки — встает с кровати, неожиданно легко подхватывает Элис под бедра, поднимая над ковром. Целует медленно, томительно, прежде чем опустить на прохладу простыней. Избавляется от остатков одежды, накрывая собой. Лаская бедра, скользит кожей-чешуей по животу. Элис и сама обхватывает его ногами, изнывает, забываясь под его текущими пальцами, выгибается навстречу призыву: ненавязчиво-струящемуся от тела к телу. Язык по очереди обволакивает соски, мокрой дорожкой поднимается к губам для поцелуя-вознаграждения. Сделает все — только попроси. Элис не просит, Оминис и сам знает, что ей нужно, обжигает нутро, не резко, но во всю длину. Истосковавшаяся по ласкам, опьяненная столь желанным, она встречает его легко, стонет в шею, вцепляется в плечи. Ритм он выбирает медленный, чтобы оба, взбудораженные недоступной близостью, не завершили раньше времени. Но она просит не мучить, приподнимает бедра насколько возможно, отталкивает его торс подальше. Быстрее. Нет сил ждать еще больше. Нет терпения. Здесь. Сейчас. Пока жизнь снова не выстроила между ними непреодолимые стены. Раствориться в нем, пока можно, расплавиться, как разогретая внутри планеты лава. Когда она сжимается вокруг, Оминис замирает, безмолвно ждет, спрашивает. И Элис не отпускает, притягивая за шею, чувствуя как жаром обдает сначала в губы, следом где-то внутри. Расслабленное тело теснее сплетается с ней, обнимает как змей кольцами — защитить то, что дорого. Укрыть от всех невзгод хотя бы на миг. Вот что такое — принадлежать ему полностью. Она слышит его дыхание рядом с собой, размеренное, тихое настолько, что сквозь него пробивается бег её наручных часов на тумбочке. Маленькие стрелки отсчитывают последние секунды счастья. Элис осторожно откидывает одеяло, собираясь уйти, пока он спит. Но только поворачивается, чтобы соскользнуть с простыни, Оминис удерживает за плечо. Обхватывает, прижимается всем телом с отчаянной нежностью. Словно она его последний воздух в легких. — Не уходи, — голос дрожит, впиваясь паучьими лапами безысходности, что давно поселилась и в ней самой. Она остается. Переплетает прохладные пальцы со своими, чтобы его мир не превратился в абсолютно черный. Идти к пропасти можно долго, а вот шагнуть в нее — лишь раз. Дальше только падение. Обсидиановая бездна внизу довольно разевает пасть.