Шагая в бездну

Пальцы дрожат, стряхивают пепел в заполненную до краев чашку, пачкают ни в чем не повинную белизну скатерти. Курить здесь запрещено, но Элис откровенно плевать, и за ночь ни один служащий не сделал замечаний, будто все кругом знали, отчего ей приходится сидеть на балконе отеля, а не в своем номере. Кто-то из горничных даже принес плед и еще кофе, что так и остался нетронутым. — Я всюду тебя ищу, — Леандер появляется под утро, довольный и выспавшийся, давно выучил, где найти Элис в таких случаях. — Нам нужно быть в другом конце города к полудню. — Если это так важно, мог сказать об этом до того, как привел ту… женщину, — её профессию она не произносит намеренно. — А еще лучше, снял бы нам отдельные номера, — Элис спокойно поднимается с плетенного кресла и, подхватив почти разряженный айфон, идет внутрь. Не первый и не последний раз, когда он развлекается с другими. Это в Лондоне, рядом с их родителями, он мог быть образцом приторно-вежливого, заботливого до оскомины мужа. Но вдали от дома Леандер все чаще позволяет вести себя с ней как заблагорассудится. — Тебя это задевает? — он догоняет на полпути, разворачивает к себе, ждёт, нет, жаждет хоть какой-то реакции. — Ты знаешь, что нет. Знает. Оттого бесится еще больше, покрывается болезненными пятнами, а уголки неестественно-красных губ изгибаются. От обиды. От бессильной злости к такому безразличию. Элис давит внутри почти садистскую улыбку, пусть хоть каждый день новая, к счастью, Леандер достаточно брезглив и предпочитает дорогих проституток и дорогие презервативы. Их брак всегда казался неизбежностью, само собой разумеющимся. Мечтой и соглашением их отцов, которые вели совместные дела, сколько Элис помнит, а дружили задолго до их рождения. Они с Леандром общались с детства, неизменно встречались на все праздники, скучали вместе на больших вечеринках, предоставленные лишь себе. Он был нервным и неуверенным, Элис — полная его противоположность — упряма и своевольна, в союзе эти черты должны были сгладиться. Так считали родители, нарочно устроив их свадьбу пораньше. — Может хватит смотреть так, будто замужем за последним мудаком на свете? — а сам только и ждет, когда она оступится, по его примеру найдет развлечение на ночь, чтобы появился лишний повод называть её своим любимым словом. — А разве нет? — привычка ранить друг друга укоренилась давно: взрощена подростковыми обидами, пропитана взаимным недовольством. Он багровеет, вцепляется ей в предплечье. Не настолько, чтобы оставить видимые следы, физическое насилие не его метод. Как будущий адвокат, Леандер отлично знает, где проходит черта. Он умеет причинять боль по-другому: обесценить одним предложением, растоптать брошенными невзначай фразами, переворачивать как грязное белье саму суть её мыслей. — Не заставляй напоминать, почему ты согласилась на это. Чтобы прикрыть задницу своему дружку Сэллоу. Всё так. Элис никогда не поддалась бы на уговоры, не будь Себастьян… по уши в дерьме. Она сама умоляла отца прибегнуть к помощи мистера Пруэтта, сказала, что сделает всё, если Сэллоу останется на свободе. В это «всё» входил брак, отказ от зарубежного образования, как и от прочих «чересчур претенциозных» по мнению мистера Моргана желаний. Послушная дочь под рукой ему нравилась куда больше. Леандер всегда знал об этом. Оттого и не боялся втаптывать в грязь при каждом удобном случае, ведь легко можно пригрозить возобновлением дела, чего Элис никогда бы не допустила. Она молчит, и кажется, что вязкая слюна, в одну секунду заполнившая рот желчью, сейчас начнет вытекать прямо на пол. Прожжет его насквозь концентрированной ненавистью, отравит и без того тяжелый воздух. — Не выношу этот твой взгляд. — Так зачем согласился жениться? Ведь у тебя был выбор. — Всегда хотел, чтобы такая высокомерная умница смотрела на меня снизу вверх. Ставшие почти пурпурными бляшки на лице ползут от ушей до подбородка. Леандер перемещает руку ей на шею, царапает пальцами — проблемы с кожей сделали их колючими, сухими. Элис не отстраняется, с самого венчания дала слово, что выдержит, как бы противно ни было. Не будет просить убрать руки, не обнажит уязвимое, куда он сможет бить без зазрения совести. — До Хогвартса я и не знал, что ты можешь испытывать к людям что-то кроме презрения, — распаляется он еще сильнее. — И как же я возненавидел вашу троицу — вечно задирали носы, будто остальные пыль под ногами. Будто нет никого вокруг. Наверняка и трахались только вместе. С ними-то ты никогда не была холодной скромницей, коей притворяешься со мной. — Разве я хоть в чем-то тебе отказала? — она и впрямь старалась, и надо отдать должное, Леандер то ли в силу воспитания, то ли ввиду скудной фантазии никогда не принуждал её к чему-то выходящему за рамки. — Подумайте, святая! В следующий раз сниму на камеру, с каким лицом ты это делаешь. Мне только интересно, кого из них ты чаще представляешь подо мной, чтобы не было так противно? Этого бешенного пса Сэллоу? Или слепого лорда? Не выдерживает. Звонкая затрещина отскакивает от стен, разливается отпечатком ладони на без того красном лице Леандра. Элис не медлит, бьет его по колену, как показывал когда-то Себастьян. До пятнадцати лет учась в маленькой частной школе, Элис не сталкивалась с прямой агрессией. Но в Хогвартсе её — острую на язык и крайне амбициозную — невзлюбили быстро. Именно с того момента, как Себ привел её побитую и с изрезанными волосами в их секретное с Оминисом место, началась их дружба. Сэллоу не был абсолютно бескорыстен, Анне, его сестре-близнецу диагностировали рак, экспериментальные препараты фирмы Морганов — вот, что его волновало. Но это не помешало им подружиться. Себастьян не утешал, вместо этого учил защищаться, выгрызать свое место в мире, отвечать силой, если требовалось. За нее он, в отличие от Мракса, не дрался, но и не пришлось. Завистники оставили её в покое, как только узнали, с кем Элис водит дружбу. Можно было наконец стать лучшей ученицей и доказать отцу, что она достигнет успеха на любом пути, какой бы ни выбрала. «В выгодном замужестве такие знания редко пригождаются», — посмеивался мистер Морган, приводя в пример мать и старшую сестру Элис — обе с высшим образованием, которым не воспользовались ни разу. В этом он был прав. Леандру были до лампочки её интересы, он их не пресекал, вовсе нет, просто общих так и не нашлось. И жена стала для него как дорогая декоративная кошечка: можно гордиться и показывать на выставках, делать стильные стрижки и требовать ласки, когда вздумается. Лишь бы когти не выпускала. — Вот сука! — шипит Леандер, скрючившись на полу, пока она забегает в номер. — Открой сейчас же. Иначе охрану позову. «Зови быстрей, — думает Элис, лихорадочно вжимаясь с обратной стороны. — Пока я не сломала тебе нос» .

***

— Открой, — глухие стуки в дверь оказывается самыми что ни есть настоящими. Пока Элис пытается вспомнить, где вчера бросила вещи, Оминис ворчит, оборачиваясь простыней, и идет открывать. Нескольких мгновений перепалки не хватает, чтобы найти хоть что-то кроме полупрозрачной рубашки, и за неимением лучшего она набрасывает хотя бы её. Коренастый мужчина — ни дать не взять охранник из клуба — вовсе не стесняется, проходит внутрь, дергает тумбочки и, не найдя ничего, останавливается на Элис. Подходит близко, даже не отводя взгляда, смотрит как на мебель, что нужно вынести из квартиры. — Теперь ты еще и шлюх домой водишь? — тянет руку, вероятно, чтобы выставить за дверь. И тут же складывается пополам от неожиданного удара. Себастьян научил, как правильно бить в пах, как справиться с врагом в разы превосходящем по массе. — Да ты хоть знаешь, кого ударила? — ревет он, корчась. — Знаю. Всего лишь старший брат Оминиса. Всего лишь Мракс, что, как и прочим, не дает ему права называть её этим поганым словом. Он не похож ни на одного из членов своей семьи: слишком крепко сбитый, волосы темные и жесткие, ни капли утонченности, разве что нос — единственная изящная деталь на топорном лице — говорит о родстве с Оминисом. Но Элис видела его однажды, чтобы запомнить. Когда он выпрямляется, она встречает хмурый взгляд смело, затем поднимает вещи, и удаляется в ванну. — Ты должен уйти, Марволо, — через приоткрытую дверь слышит, как Оминис пытается его выпроводить. — Как видишь, я в порядке. Ко встрече был бы в офисе. — Тогда почему не отвечал? Отец уже в морги позвонил, искать тебя по клубам все равно бесполезно. Знаешь ведь, как он переживает. — Поэтому ты рылся в моих тумбочках? — А ты как хотел, наследничек? Сказал бы мне что со шл… с девушкой развлекаешься. — Она не та, кем ты её назвал. Уходи. Но Элис уходит раньше, ускользает, подхватив туфли, оставленные у входа. И без того много услышала. Так Оминис теперь наследник компании Мраксов? Вовсе не Марволо, как ожидалось. И наверняка им обоим это совсем не по вкусу. Вот что Оминис делает в сомнительных клубах — портит свою безупречную репутацию. Участвовать в этом она не собирается. — Элис, — его голос эхом отдается по коридору. — Пожалуйста, постой. Нет. До самолета почти трое суток, и тихо провести их в своей квартире не составит никакого труда. Она осторожно закрывает дверь, ведущую к пожарной лестнице, ступает босиком на холодные ступеньки. Даже если попытается догнать её в одной простыне, внизу лифта будет ждать разочарование. Но Оминиса она явно недооценила. Телефон настойчиво вибрирует, едва Элис заходит к себе: не стоит удивляться, где номер взял, сама научила не отступать от задуманного. — Убегать было необязательно. Марволо — грубиян, но такого больше не повторится. Мы можем позавтракать где-нибудь. Или поужинать. Днем, к сожалению, занят. — Понимаю, — едко отвечает она. — У наследника Мраксов день наверняка поминутно расписан. И давай ты не будешь тратить его на… очередное клубное приключение. Не хочу попасть на первую полосу скандальных газет, как способ доказать твоему отцу, что ты неподходящая кандидатура для управления компанией. — Прости, — поспешно выдыхает он. — Все слишком неожиданно вышло, и я не собирался тебя впутывать. И знаешь ведь, что ты для меня не девушка на одну ночь. Я просто… боже, Элис, мы ведь не виделись семь лет. Мне столько нужно сказать, спросить. Разве тебе не хочется того же? Хочется. Обнять как вчера. Говорить обо всем на свете. Просто помолчать вместе. — Оминис, — она медлит, прикрывает глаза, — я уезжаю из Лондона. Леандер не дает мне развод, и это единственный способ оказаться от него подальше. — Вас что-нибудь связывает? Дети? Имущество? — Нет. Он это делает исключительно из эгоизма. Притворяется на суде любящим мужем. Умоляет дать ему еще одну возможность. А поскольку Пруэтт и сам адвокат… надеюсь, ты понимаешь. — Не знал, что у вас все так сложно. Давай, я заеду прямо сейчас, и мы обсудим это. Найдем выход. — Нет. Уверена, ему плевать на любого, с кем бы я ни оказалась. Но только не на тебя. Если он узнает, то раздует такой скандал, от которого мы никогда не отмоемся. — Думаешь, я боюсь скандалов? — Возможно, ты нет. Но если акции Мраксов упадут, а скандалы почти всегда к этому приводят, твой отец будет в бешенстве. Не будем давать поводов. Никому. — Элис… — Прошу, не звони мне больше. Не ищи встречи. Так будет проще всем. Она жмёт на завершение вызова. Может, он и не поймет до конца, но примет этот выбор. Всегда принимал, даже если она решала за них всех. Когда Сэллоу крепко влип, по неосторожности убив собственного дядю, именно она предложила воспользоваться услугами профессионалов. В конторе Пруэттов и не такое оправдывали, и Элис знала, что если пообещать отцу смириться с его выбором, он сделает все. Даже наймет своего друга-адвоката ради спасения её бывшего парня. «Подстраивайся под обстоятельства, а не иди против них», — ведь он сам научил этой мудрости. И она подстроилась. Прогнулась, как сказал бы Сэллоу, но разве после случившегося это имело значение? Они были там все вместе. Спорили из-за операции, которую Оминис собирался оплатить, уговаривали Соломона Сэллоу хотя бы попытаться вылечить Анну. Он кричал, чтобы они убирались и не мешали ей спокойно умереть. Нужных слов должно было хватить для разрешения конфликта, и Элис вышла вперед. Единственный раз, когда Себастьян заслонил её собой. Остановил кулак, летящий в её сторону, скрутил за руку, приставил к шее нож-бабочку, которым учил обороняться. Никто не знал тогда, что Соломон так неудачно попытается уйти из-под лезвия. Руки он распускал явно не впервые, а вот как далеко это заходило, Элис предпочитала просто не думать. Не замечать. Замечал только Оминис, часами державший ладонь на спине Себастьяна после каждого возвращения из Фелдкрофта. Он и был причиной, почему Себ предпочитал помалкивать так долго о «грешках» единственного опекуна: попади близнецы в приют или другую семью, с Хогвартсом, куда они поступили по благотворительной программе Мраксов, можно было попрощаться. Стук в дверь раздается так неожиданно, что Элис едва не подпрыгивает на месте. Неужели приехал все-таки? — Я же сказала тебе… — открывает она, и тут же замирает, сжимается как пружина под большим давлением. — Кому сказала и что? — от него несет терпкой сладостью, приторной и душной. С кожей еще более болезненной, чем она помнит, с ужасным галстуком в тон веснушкам, покрывающим Леандра с ног до головы, он напоминает таракана, рыжего, назойливого, по-хозяйски заползающего к ней в квартиру. Осматривается, ищет объедки, топчет туфлями — блестящими словно хитин насекомых — ковер. Таких как он тысячи, только дай им пищу, тут же размножатся. — Мальчишке-посыльному. Что мелочи не дождется, — глухо отвечает Элис, радуясь, что наполовину собранный чемодан она благоразумно заперла в гардеробной. — Не припоминаю, чтобы давала тебе свой новый адрес. С чего он вообще заявился? Года не прошло, как они разъехались, а новое слушание по разводу не раньше следующего месяца. — Не могу навестить свою дорогую жену? Смотрю, не особо скучаешь. Он подходит к ней близко, обдает своим одеколоном, невыносимым как и он сам. Скользит пальцами по шее, заставляя по привычке оцепенеть. — Зачем ты пришел? — Элис еще больше съеживается от понимания, что до сих пор в «шлюшьем платье», которое, к тому же, полностью пропахло Оминисом. — Просить еще один шанс, конечно же. Ведь я люблю тебя. — Ты знаешь, что это не взаимно. Отпусти меня. — Мы ведь могли бы… Она пытается не сорваться. Не показать, насколько он неприятен. Омерзителен до тошноты со своими высушенными будто трупики жуков руками. Со своим взглядом близко посаженных бусин-глаз, не способных разглядеть хоть что-то, атрофированных, как и у большинства бескрылых представителей его вида. Не стоит кормить его ненавистью, безразличие всегда задевало его сильнее. Задело и в этот раз — пунцовые лужи расползаются по лицу. Потрескавшимися пальцами он оцарапывает кожу, будто хитиновыми зазубринами длинных рыжих лап. Чуть сжимает, несильно, но Элис из-за этого давно ненавидит любые воротники, закрывающие шею: они душат, заставляют каждый раз вспоминать. Она уверена, что и сейчас Леандер хочет этого — чтобы как следует воссоздала в голове такой же пасмурный день, но в другой стране, при других обстоятельствах. Уходит. Она смотрит с высоты третьего этажа, как намокает антрацитовая дорога, как Леандер перебирает ногами, пытаясь не промокнуть под внезапным ливнем. Бросает взгляд снизу вверх, открывая дверцу машины. Ставший почти черным асфальт разверзается голодными глазами-лужами.

***

Раскинувшийся бесконечностью залив сливается с потемневшим небом. Увидеть тучи посреди песков Арабских Эмиратов кажется невероятным, но только не для Элис, часто связывающую погоду со своим внутренним состоянием. Мистер Морган не выносил слёз, и в детстве она с нетерпением ждала пасмурных дней, веря, что дождь может плакать вместо нее. — Нравится? — Леандер подходит со спины, застает врасплох своим внезапным объятием, проводит ладонями по животу, обхватывает плечи. — Да, — с виду простое слово, но почему так хочется броситься с сотен ярдов этого роскошного отеля? — Говорил же, все изменится в лучшую сторону. Не для нее. Будто Леандер — откалиброванный механизм, который еще много лет не будет нуждаться в починке. С отличием оконченный университет, не менее блестящая стажировка. Теперь он работает над укреплением собственного имени, не прячась за отцовское. И она рядом с ним. Разобранные запчасти, запылившиеся, сломанные и даже не принадлежащие одному устройству. Университет пришлось бросить, когда у Пруэтта началась международная практика. Самостоятельные занятия не давали ожидаемого результата, и еще ни одна работа, на которую Элис с переменным успехом брали, не длилась больше двух месяцев. Леандра, давно позабывшего о любовницах и уделявшего теперь все внимание ей как жене, это устраивало. — Рождение ребенка одарит нас новыми эмоциями. Вот увидишь, как оно обогатит тебя, избавит от вечной скуки. Скуки? Ну да, о чем же она может мечтать? Только связать себя еще больше с ненавистным человеком, приковать намертво, добровольно намотать якорь на шею. Всего одна фраза, а в ней все его отношение. — Не уверена, что вообще хочу детей, — режет она в ответ, имея ввиду «от тебя», зная, как заденет этим, ведь вся эта поездка «которую не каждый может себе позволить» — подарок родителей на радостную новость. — Не говори глупостей, — почти спокойно парирует он, перекладывает сухие пальцы прямо на шею, слегка подталкивает к панорамному окну. — При всей «учености» ты иногда кажешься дурочкой, так и не осознавшей, чего хочешь. Будто все еще пытаешься доказать отцу, что на что-то способна. Или мне? Расслабься, Элис. Просто наслаждайся тем, что мы тебе даём. Многие мечтают о такой жизни. — Думаешь, я не смогла бы самостоятельно воплотить свои мечты? — Я думаю… — голос не повышает, но сжимает пальцы чуть сильнее, вертит её подбородок, заставляя смотреть не на залив, а в сторону раскинувшегося города-муравейника. — Думаю, что такая избалованная стерва как ты никогда не видела настоящих трудностей. Смотри внимательно. Видишь там под ногами клоаку под названием «жизнь»? Там люди дерутся за еду, там бедность, неравенство и разбитые надежды. Я знаю, о чем говорю, вижу таких в суде и за решеткой ежедневно. Без денег и ты могла бы стать частью этой мясорубки. Так что смотри свысока, пока есть такая возможность. А иначе, кончишь как твой любимый Сэллоу, которых обстоятельства катком размазывают. Хлыстом по кровавой ране — что-то в словах Леандра заставляет все внутри сжаться от страха, от дурного предчувствия. — Что ты сказал? Он замолкает на секунду, явно раздумывая, но вскормленное с детства желание причинять ей боль берет своё. — Забыл уведомить. Полиция вызывала тебя на опознание, но я сказал, что ты беременна и не сможешь смотреть на такое. Твой драгоценный Себастьян пустил себе пулю в лоб. Что-то внутри обрывается. Прыгает вниз в темноту необъятного залива. Умирает от разрыва сердца, так и не долетев до глади воды. Когда это случилось? Как? Почему он… даже не позвонил? Почему Оминис не позвонил? Он ведь обещал… обещал, что присмотрит за ним после смерти Анны. Вопросы острыми камнями застревают в горле, режут, в фарш перемалывают. — Надеюсь, теперь ты поняла, какой может быть «жизнь». Я оставлю тебя ненадолго с этой мыслью. Но чтобы во время ужина никаких слез. Мы сюда не за этим приехали. Сбить его самодовольную улыбку навсегда, содрать его и без того безобразную кожу каким-нибудь ножом для фруктов. Она сумеет. Но она не подарит ему своих слабостей. Вместо этого выдыхает, неслышно, чтобы не понял, какие опасные мысли у нее появились, прислоняется лбом к окну, представляя, как оно выпускает в объятия вечно алчущей пустоты, позволяет ей наконец шагнуть в почерневшую пропасть, что давно облизывает тысячи зубов. Капли начавшегося ливня бегут по стеклу тонкими струйками. «А ты девочка-алмаз», — улыбался Сэллоу в первый месяц их знакомства, когда Элис снова пришла в синяках после стычки с Рейес и её сворой. «Такая же твердая. Ты плакать-то умеешь?». Прикладывал лёд к ранам, а в ответ получал только стиснутые зубы. Слезы и сейчас не идут, оборачиваются бриллиантовой россыпью, мышцы разрывают, а все равно не могут пробиться. «Хотел бы я быть как ты. Непрошибаемым даже изнутри». Она должна была спасти его. Должна была научить этой «твердости». Она ведь… могла? Где-то в сердце клокочущей бездны дождь плачет вместо неё.

***

Она мокнет под ливнем, пытаясь отыскать тот самый дом среди элитных многоэтажек, а говорила, чтобы встреч не искал. И вот ищет сама, приползла как смертельно раненый зверь, подволакивает перебитые в капкане лапы. Водит носом в поисках спасительных отголосков леса. Только бы дома был. Он встречает её распахнутой дверью, запахами мшистых камней, тонким звучанием хвойных иголок. — Рад, что ты пришла. «Нет, Оминис. Ты не будешь рад, когда узнаешь, что принесла с собой». Та боль, что внутри, как яд губительна. Вдохни чуть глубже — заразишься, уже не излечишься. И ведь не хотела нести её, уверенная, что хватает ему травм. Убежденная, что справится сама. Не может. Стоит напротив, смотрит в глаза — застывшую подо льдом воду, не способную пропускать свет — сама дождем обернутая, коснуться боится. Потому что «видит» Оминис по-другому: вглубь, под кожу, через прикосновения и полувздохи. — Элис… — он тянет к себе, хотя разумнее оттолкнуть, и тут же дергается: от холодных капель, от пронизывающей насквозь тоски, что давно уже воет предсмертными криками. — Что случилось? Пруэтт угрожал тебе? Что-то сделал? Просто скажи, я разберусь, — говорит прямо как Сэллоу, отчего вдвойне больнее. Элис мотает головой, открывает рот, а слова, как и слезы, застывают алмазами, режут изнутри, перемалывают. Она не может сказать. Потому что это сделал не Пруэтт. Не отец. Не обстоятельства. Чувством вины сожгла себя заживо: кровь — в пепел, жилы — в сухую корку. Ведь могла звонить хоть иногда Себастьяну. С автоматов, из отелей, пока никто не видел. Могла говорить с ним по-настоящему, а обнимать голосом, пусть мысленно. Целовать веснушки улыбками. Не стала. Бросила на растерзание его личной пропасти, в страхе, что однажды свалится вместе с ним. — Ты промокла, — осознав, что до сих пор не впустил её, Оминис затягивает в дом, хлопает дверью. Просит подождать минуту и возвращается со стаканом воды и двумя таблетками. — Травяное успокоительное, можешь сама убедиться, — протягивает пузырек, и пока она рассматривает название, вдруг наклоняется перед ней, дергает шнурки и молнии, избавляя от мокрого плена. Бережно снимает прилипшую чешую, всю до единой, оголяет нутро: кем-то другим вспоротое, выпотрошенное, ребра наружу выворочены, чтобы до сердца добраться. Только поздно, давно уже лопнуло, растеклось по внутренностям. И ведь не хотела представать такой перед ним, а теперь дрожит, обнаженная как никогда. Хотя что ей скрывать, и сам видит, что насквозь пробита. Извлечь бы шипы, ставшие с ней одним целым, да не получается, вытащи один — истечешь кровью. Но он все равно тянет. Кладет руку на обнаженную спину, закрыть рану пытается. Лечит прикосновением, как когда-то лечил Себа. — Не здесь. А то замерзнешь, — шепчет на ухо, ведет за собой как когда-то она его. Маленькая гостиная встречает панорамными окнами, и Элис едва не выдергивает руку, слыша, как бьется в них дождь. Простреливает крупными разрывными пулями. Оминис держит крепко, не дает вырваться, показывает на кресло в углу: меховое, как огромный ласковый зверь. На него можно почти лечь, утонув в пушистой мягкости, что Элис и делает. Замирает на секунду, пока Оминис стаскивает с себя тонкий свитшот. Хрупкий фарфор на фоне залитых ливнем стекол. — Иди сюда, — он опускается рядом, легко сгребает в свои объятия, укрывает обоих пледом, — я тебя сам согрею. Теплые сливки поверх зачерствевшего сухаря — он отдает свою ласку бережно. Покрывает холодное лицо поцелуями, гладит чуть влажные волосы. Ни о чем не спрашивает, но Элис сама хочет объясниться, выдернуть из глотки колючий кокон — пусть с мясом. — Это из-за… — слова все еще застревают, рвут голосовые связки, но падают наконец на пол окровавленными самоцветами. — Себастьяна? — спрашивает он чуть слышно, чтобы это имя — столь яркое, выжигающее — не срезонировало от стен, не разбило по неосторожности что-нибудь хрупкое. — Хочешь поговорить о нём? — Не хочу. Горькая ложь, завернутая в спасительный шелк. Она бы не врала, но чувствует едва уловимую дрожь под ладонью, тонкие колебания боли. Подавленной, потушенной. В нем тоже не зажило, не затянулось даже. Говорить о Сэллоу сейчас — все равно что самой вонзать нож, полосками плоть нарезать, на обозрение вывешивать. Они оба истерзанные. Разодранные края подцепляют крючьями, соединить пытаются. Только рвут еще больше. Она обхватывает его шею, тянется к губам, пытаясь найти спасение в другом, не менее остром желании, глаза закрывает, чтобы забыться быстрее. Боль притупить. — Нет, Элис. Только не так, — ловит Оминис её ладони, прижимает еще ближе, укутывает собой, забирает дрожь. — Нельзя заглушать скорбь. Мы должны пережить её. Должны отпустить. Спрятанные алмазы льются сами, сыплются блестящими драгоценностями, царапают кожу сверкающей крошкой. Бездна впервые захлебывается настоящими слезами.