Призраки молчат

      Оглушающий писк кардиомонитора мгновенно запускает цепную реакцию. Белые фигуры поспешно вбегают в палату, толпясь у единственной кровати в центре, двигаясь быстро, выверенно, без ненужного промедления. Слышны строгие команды, чёткие фразы, обеспокоенные замечания, отчаянные выкрики и истеричные ругательства. И тишина. И сбившееся дыхание сгорбленных фигур. И писк.       Воздух в помещении тяжёлый и вязкий несмотря на сквозняк от открытых окон.       Хриплый мужской голос произносит:       — Время смерти: 18:28.       А все взгляды постепенно устремляются на застывшую у стены фигуру.       Мальчик не двигается. Тело напряженно, пальцы впиваются в ладони, рот немного приоткрыт, брови сведены, взгляд устремлён куда-то перед собой. А на лице непонимание.       «Мальчишка наверняка в шоке — непросто осознать, что только-что потерял мать» думают врачи и кидают на ребёнка сочувствующие взгляды, выводя в коридор, усаживая на кресло, кидая короткие слова утешения и несколько раз мягко проходясь по светлым волосам, прежде чем оставляют одного.       А Стайлз не понимает. Смотрит на понурые лица врачей, слышит просьбу поскорее приехать в больницу, произнесённую в телефонную трубку, мельком хватается взглядом за прикрытое тканью тело, что поспешно везут в противоположную часть коридора.       Смотрит на соседний стул, встречаясь взглядом с карими глазами матери.       И хочет ответов.

***

      — Ты разве не видишь её?       Отец смотрит подозрительно, немного шокировано и, Стайлз готов поспорить, самую-самую малость с надеждой. Он следует за взглядом сына и поворачивает голову в бок чуть быстрее и отчаяннее чем ему самому хотелось бы, заведомо встречаясь с пустой стеной. Обратно он уже не поворачивается, лишь вставая из-за стола и направляясь в ванную, стараясь не смотреть в детские глаза. Но Стайлз ребёнок наблюдательный — единственный пойманный взгляд позволяет в полной мере прочувствовать эмоции отца.       Он мгновенно об этом жалеет. Боль и разочарование — сыном или собой, непонятно — на родном, любимом лице это явно не то, что ребёнок способен вынести.       Звук шаркающих ног удаляется. Стайлз украдкой смотрит на опущенные плечи.       Мама идет под боком отца, обнимая и невесомо поглаживая его спину.       — Но я не вру!       Скотт коротко вздрагивает, а Стайлз мгновенно осознает свою ошибку. Тот ведь лишь переживает за него, хочет поддержать, успокоить, заверить, что всё будет хорошо, что он справится, что они все справятся, что это нормально, когда трудно посмотреть правде в глаза.       Им обоим по десять, но понимание в глазах Скотта сбивает с ног. Стайлз опускает взгляд, тихо извиняется, но парень напротив не обращает внимание, подаётся вперёд и сжимает в объятьях так крепко, что думать о чём-то плохом просто не получается. Стайлз прячет лицо в подрагивающих плечах и впервые за прошедшую неделю его глаза наполняются слезами.       Они всхлипывают, цепляются друг за друга, вымазываются в соплях и ещё долго не могут восстановить дыхание. Они плачут как дети, коими и являются. Они спят до обеда следующего дня, крепко и безмятежно, ища и находя в друг друге так необходимую сейчас поддержку.       Клаудия из угла комнаты наблюдает за детьми с мягкой улыбкой.       — Я не знаю.       Психолог не настаивает, не выуживает из ребенка более красочный ответ — он выжидает, анализирует и приходит к собственным выводам наиболее логично описывающим ситуацию. Полная картина событий сначала подробно разъясняется отцу, позже, в упрощённой и наиболее смягчённой форме, сыну.       Стайлз принимает эту версию событий на удивление легко. Не сомневается, не настаивает на чём-то своём. Просто смиряется. Вариант с отчаянным отрицанием мозгом болезненной реальности является правдоподобным и чуть-ли не единственным объяснением. А Стайлз просто не хочет объяснять другим то, в чём сам начинает сомневаться. Не хочет снова встречать взгляды полные сочувствия и жалости. Не хочет никому делать больнее, чем есть.       Стайлз замолкает.       Клаудия продолжает молчать.