Ахалтекинец

Перед своим зверинцем, С баронами, с наследным принцем, Король Франциск сидел; С высокого балкона он глядел На поприще, сраженья ожидая… <…> Король дал знак рукою — Со стуком растворилась дверь, И грозный зверь С огромной головою, Косматый лев Выходит… <…> Король опять рукой махнул — Затвор железной двери грянул, И смелый тигр из-за решетки прянул… <…> И в третий раз король махнул рукой — Два барса дружною четой В один прыжок над тигром очутились… <…> И гости ждут, чтоб битва началася. Вдруг женская с балкона сорвалася Перчатка… все глядят за ней… Она упала меж зверей. Тогда на рыцаря Делоржа с лицемерной И колкою улыбкою глядит Его красавица и говорит: «Когда меня, мой рыцарь верный, Ты любишь так, как говоришь, Ты мне перчатку возвратишь». Делорж, не отвечав ни слова, К зверям идет, Перчатку смело он берет И возвращается к собранью снова. У рыцарей и дам при дерзости такой От страха сердце помутилось; А витязь молодой, Как будто ничего с ним не случилось, Спокойно всходит на балкон; Рукоплесканьем встречен он; Его приветствуют красавицыны взгляды… Но, холодно приняв привет ее очей, В лицо перчатку ей Он бросил и сказал: «Не требую награды». «Перчатка», Шиллер (перевод Жуковского)

      Альфреду вдруг стало холодно, несмотря на тридцатиградусную жару в тени, и сквозь духоту, насыщенную солёно-колкими, морскими испарениями он почувствовал тошнотворный запах душистой сирени, медвяной молоденькой травы и опавшей хвои. «Ну точно…» — Джонс провел рукой по своему загорелому плечу, покрытому мурашками: золотистые волоски стояли дыбом. Четыре года подряд он отдыхал на этом курорте, и всякий раз запах сирени и хвои преследовал его, точно неотвязная тень. Но странно, что и по возвращении домой — в Америке — он нет-нет да и ощутит этот слабый, томящий аромат — наваждением, забытым призраком, который сразу же забудется в круговороте учёбы, работы и семейных неурядиц — исчезнет, как следы на песке, омытом прибрежной волной.       Шумело, вспениваясь и ластясь к ногам купающихся, синее море — всё сверкающее, во всполохах знойного полуденного солнца; шуршал мелкий, нежный песок, напоминавший перетёртое в пыль золото. Слышались разговоры, детский смех и звуки водяных брызг. Антонио громко, по-испански многословно, размашисто жестикулируя, рассказывал Гилберту о погружении с аквалангом. Артур — старший брат Альфреда — возражал, насупив брови.       — Эй, смотри-ка, Белоснежка сегодня почтила пляж своим посещением.       Альфред снял черные очки и приподнялся на шезлонге, с недоумением обращаясь к длинно усмехающемуся Антонио:       — Какая еще «Белоснежка»?       — Да ладно, не делай вид, что не понимаешь, о ком я говорю, — отмахнулся испанец. — Обернись.       Альфред схватился за спинку шезлонга и перекрутился в стане, заглядывая себе через плечо. У небольшого открытого бара, под зонтом, стояла группка молодых омег, выпивая коктейли и лимонады; самый высокий из них — бледный, белокурый, крепко сложенный и широкоплечий, как альфа (хотя он точно являлся омегой, ибо слишком округлы были и линия его бедра, и изгиб талии), — бледный, высокий омега глядел прямо на Джонса; и этот аромат — сирени и хвои — исходил именно от него. Альфреда вдруг передёрнуло ощутимым ознобом.       — Как фарфоровая бездушная кукла, — ядовито заметил Артур, прищуривая глаза на «Белоснежку». — Отчего все голову теряют, не пойму.       Антонио подмигнул Альфреду на стоявшего в группе омег Франциска Бонфуа — возлюбленного Кёркленда — и бойко возразил:       — Ты-то у нас человек семейный, женатый — понятное дело! Скоро детишки пойдут.       — Больша́я честь, — закатил глаза Артур, — затащить к себе в кровать половину курорта — омежью половину.       — Никого я никуда не тащу, — ребячески обиделся Джонс, засматривая через плечо, — сами липнут: сколько я вам говорил!       — Ну этот к тебе не прилипнет, не тревожься, — вдруг сказал Гилберт, и ожесточенный блеск, словно лаком, покрыл его глаза. — Скорее, ты у Ивана в ногах через неделю валяться будешь, если он того захочет.       — Это имя его, что ли? — присвистнул Джонс. — То-то я гляжу — внешность у него… северная.       — Так ты, правда, о нем ни слуху ни духу? — изумился Антонио. — Вы же четыре года в одно и то же время на этом курорте отдыхаете! Он вроде тебя: ты — известный сердцеед среди здешних омег…       — …а все альфы сходят с ума по нему, верно? — докончил с белозубой улыбкой Альфред.       А Кёркленд буркнул себе под нос: «Подлинно — сходят с ума, точно у них гон начался».       — Сходят с ума не только альфы, — возразил Карьедо. — Помнишь ту омежку — хорошенькую японочку… как ее там звали?.. Сакура, кажется?       — И что?       — Ты всё унывал в позапрошлом году, что она тебя вдруг ни с того ни с сего бросила, а ты не успел с ней наиграться, — Антонио рассмеялся. — Так это Брагинский ее к себе сманил.       — Он и с омегами балуется? — Альфред недоверчиво приподнял золотистые брови и нервно, смущенно улыбнулся. — Из этих, что ли?..       — Не, он обычно только с альфами, — сказал Гилберт, и имел при этом вид многоопытного специалиста, — омеги ему быстро надоедают, слабоваты для его «развлечений». Впрочем, с альфами он тоже… только балуется.       Альфред наконец оторвался от созерцания Ивана и, очень любопытствуя, повернулся к Байльшмидту:       — Ты-то, Гилберт, откуда обо всем так хорошо осведомлен?       — Как же?! — засмеялся Антонио. — По горькому опыту! Гил в том году в его сети угодил, едва ноги унес.       — Он ненормальный! — вдруг прошипел — яростно и зло — Байльшмидт, сжимая кулак. — Чокнутый! На всю голову!       — А если врежешь такому омеге, то он сам тебе все зубы пересчитает, да? — усмехнулся Артур, наблюдая насмешливо-зелеными глазами за вспышкой Гилбертова гнева.       Байльшмидт указал на свое бледное, альбиносье лицо — губы у него были покрыты маленькими, розоватыми шрамами, — и проговорил, чуть-чуть задыхаясь:       — Один раз мы с ним сидели в лоджии и пили лимонад, и он вдруг взял свой стакан из тонкого стекла и разбил его об стол, сказав мне: «Если любишь меня, съешь-ка эти осколки. Ведь это пустяки, глупый трюк». А я… ни разу такой хренью не занимался и думать не думал, что буду заниматься. Понятное дело, я замешкался, тогда он сам взял осколок и, как-то прожевав, проглотил его, затем взял еще один и стал разжимать мне зубы, запихивать стекло в рот — все губы оцарапал.       — И ты съел? — спросил ошарашенный Джонс.       — Съел, конечно.       — И ты не бросил его после этого?! — удивился Антонио.       — Нет. Да к тому же — его сами не бросают, — Байльшмидт враждебно вздохнул. — Рядом с ним всегда чувствуешь себя в опасности. Заставить под водой пять минут выдержать, или украсть что-нибудь с прилавка на базаре, или прохожего на улице без причины оскорбить, или пальцы дикому зверю просунуть через решетку — это еще цветочки, так, дитя резвится. А вот иное, настоящее, вспомнить — самого наизнанку выворачивает, другое — вслух в обществе не произносят, а некоторые и не представляют, что подобное выдумать возможно.       — Я слыхал, — добавил Артур, — что он одному альфе, который имел неосторожность пожаловаться на зубную боль, вырвал с помощью нити клык.       — А в прошлом году только и речи было о каком-то повесившемся в своем номере бедолаге, которого Брагинский отверг, — подхватил Антонио.       — Но если отказаться выполнять его прихоти? — Альфред опасливо, даже суеверно скосил глаза в сторону бара под зонтиком.       Иван всё еще смотрел в его сторону, стоя полубоком и тоже обернув к Джонсу светлокудрую голову. Он был одет в длинную, почти до колен, белую рубаху, облегавшую его влажные после купания бедра, с косым воротом, украшенным красно-золотыми языческими узорами. На руке его, сжимавшей тонкую ножку бокала вина, поблескивало золотое кольцо с пурпурным рубином. Брагинский всей тяжестью тела опирался на одну обнаженную, белую ногу, пальцами другой — небрежно и задумчиво роясь в чистом, огненно-золотистом песке. Сзади кожа под коленками у него нежно блестела, и там просвечивали голубоватые жилки, так что казалось, будто тело его создано из какого-то необыкновенного, прозрачного вещества, налито розоватой и душистой, словно цветочное масло, кровью, разбавленной молоком. В изгибе, в томном повороте его тела Альфред разглядел столько очарования, столько целомудренного обаяния и холодного величия, что подивился сам себе: как раньше он не обращал на него внимания. Нет, правда, теперь он как будто даже припоминал, что иногда замечал Ивана на пляже, в ресторане, в отеле, скользил по нему поверхностным взглядом, точно по прекрасной античной статуе, от которой не ждешь ни кипения крови, ни жгучего желания, но чья мимолетная красота наполяет душу — душу, не тело — загадочным блаженством и чу́дной созерцательной истомой — истинное произведение искусства и порождение гениального поэтического ума. И вот теперь Альфред увидел не исполненную изящества и грации статую (или вернее — не только ее), но странное существо, которое, несмотря на кожу, сотканную из белых, дремучих метелей, всё же внутри — горело и жило — и это выдавали его блестящие глаза.       — Отказался выполнять прихоти? Тогда — «ступай прочь»! — холодно отозвался Гилберт. — И дело с концом. Тебе, Альфред, молокосос ты этакий, подобный орешек не по зубам.       Джонс вскинул голову, вызывающе смотря на Байльшмидта, и возразил:       — Славная он кобыла, нечего сказать. Но, по-моему, омеги все приблизительно одинаковые; я и со счета сбился, сколько их у меня было. Одни — робкие, послушные, сразу так и льнут; другие — и вправду: побрыкаются, построят из себя недотрог и строптивцев, но всё равно закончат так же, как их более податливые собратья — в моих объятиях.       — Дон Жуан хренов, — осклабился Гилберт. — Спорим, что ты его ни за что не уломаешь?..       — На секс? — приободрился Джонс.       — Нет! — губы Байльшмидта искривились в зловещей усмешке. — Телесная связь между вами еще ничего не докажет, а вот если он тебе покорным станет, скажем, выполнит какое-нибудь твое сумасбродное желание — прилюдно…       — Эй-эй! Это уже излишне! — вмешался встревоженный Артур. — Мне отец велел за тобой, Ал, следить, чтобы ты глупостей не делал.       — Да отстань ты! — Альфред нетерпеливо отмахнулся от старшего брата, который даже побледнел от волнения: веснушки остро побурели на его курносом лице. — Я говорю — глупости! — раздраженно продолжал Джонс, отвечая усмешкой на надменную мину Байльшмидта. — Мне только надо сделать то, что я умею делать лучше всего, — очаровать зазнавшегося омегу, который водит за нос противоположный пол.       — Тебе это по плечу? — Антонио, забавляясь, хихикнул. — Ты любишь рисковать, Ал. Думаешь, до тебя никто не ходил его «покорять» с такой же самоуверенной улыбкой на лице? Погляди на Байльшмидта: ведь раньше он не был настолько нервным.       — Мне не нравится эта затея, — слабо протестовал Артур. — А если у тебя, Ал, крышу снесет, как у всех?       — Я — не все! — гордо сказал Альфред. — Так что, по рукам, Гилберт?       Уголок Гилбертовых губ, перерезанный крошечным шрамом, презрительно дернулся:       — По рукам, сосунок.       Альфреду уже не сиделось на месте: хотелось как можно скорее начать приводить свой план в исполнение. Он опять обернулся к бару под зонтиком, положив локоть на спинку шезлонга и приняв самую обворожительную позу, на которую только был способен: подлинно — блистательный Аполлон или юный Адонис. Иван еще раз глянул на Джонса исподлобья и резко отвернулся.       — Хватит амуров считать, Франциск. Лучше скажи: кто это такой — рядом с твоим занудным англичанином-женишком? — вдруг спросил Брагинский, опуская глаза и выводя кончиками пальцев на песке какие-то фигуры.       Иван уже некоторое время наблюдал за Альфредом: как он, искупавшись, выскакивал из воды и, мокрый, обнаженный по пояс, бежал, на ходу встряхивая золотистыми волосами и белея страстной улыбкой, и смуглое, в юных, еще не сформировавшихся до конца комочках мышц тело его лоснилось морской влагой и солнечным теплом; как он лежал на песке, вытянувшись во весь рост, закутавшись в полотенце, точно в тогу, опершись рукой оземь и положив на нее острый подбородок; как стоял на берегу, заломив за голову, между лопаток, ладони и по-детски раскачиваясь с пяток на носки, вероятно, мечтал, глядя на синюю морскую даль.       Франциск перевел взгляд на Альфреда и судорожно сглотнул.       — О ком ты, не понимаю?.. — пробормотал он.       — Вон тот, — Иван указал пальцем на Джонса, — такой мальчик молоденький… и породистый же ахалтекинец, однако.       — Это ведь младший брат твоего жениха, Франциск! — звонко воскликнул рыжий, сверкающий итальянской игривостью и напевностью Феличиано Варгас. — Взаправду — красавец неписаный.       Брагинский как-то странно улыбнулся, а Бонфуа умоляюще схватил его за руку:       — Пожалуйста, ты только не думай ни о чем таком, Ваня! Он еще совсем ребёнок, невинный!       — Ребёнок? Невинный?! — встрял возмущенный Николай — единственный альфа в их компании (который, впрочем, из-за своего хрупкого и изящного телосложения на такового совсем не походил), младший братец Ивана — такой же, как старший, бледный, туманноглазый и пасмурный — точь-в-точь зимнее сибирское небо. — Да у него все омеги этого курорта в постели перебывали. Казанова он тот еще, а не ребёнок!       — Разве ты с ним ни разу не встречался, Ваня? — спросил удивленный Феличиано. — Вы ведь четыре года на одном курорте, в одном и том же отеле отдыхаете, и никогда не пересекались?       — Я его раньше не замечал, — рассеянно ответил Брагинский, — а сегодня весь день не могу отделаться от какого-то запаха… знаете, такой предгрозовой, насыщенный азотом воздух, и свежие ягоды — брусника, малина и княженика, и еще что-то… как будто влажный чернозём. Я его и раньше часто слышал, — и он вдруг улыбнулся кривой, томящей улыбкой, которая явственно выражала недобрые помыслы. — Так уж и все омеги с ним переспали?       Франциск даже встрепенулся весь от страха за Джонса; губы у него задрожали.       — Ух, как ты загорелся, даже румянец на щеках запылал! — оживленно прощебетал Феличиано и, подняв палец, назидательно предостерег: — Только смотри — осторожнее: у немеченых омег от одного его запаха голова кругом и сами на себя не похожи становятся.       — Точно, — ревниво отозвался Николай. — Как бесноватые. Течки вроде нет, а жар, трясучка и слезы!..       — Ну, это не про меня, — Иван повел плечами и самодовольно усмехнулся, постукивая рубином своего кольца по стеклу бокала в такт какой-то своей внутренней — диковатой, полуязыческой — музыке.       Феличиано протяжно и задумчиво вздохнул, говоря:       — Помню, и у меня по нему всё сердце изныло, но — слава богу! — я тогда нашел Антонио — своего истинного, а то бы и… в воду бросился, оттого что Альфред ко мне охладел.       — Ты глупенький, Феличиано, — с нежностью улыбнулся Иван, — альфы того не стоят. Впрочем, с ними любопытно бывает поразвлечься, да и в постели они сгодятся, если выносливы, а в сущности — ни ума у них, ни чуткой души, точно из одного грубого, холодного камня их всех выточили.       — И в Альфреде, знаешь ли, ничего такого особенного нет, — затараторил перепуганный насмерть Франциск, — ничего такого, чтобы на него время тратить. Для тебя-то, Ваня, достойных кандидатов — куда-а-а как достаточно!       — Да и к тому же ты совсем не во вкусе Альфреда, — весело кивнул Варгас, а Бонфуа от его слов в ужасе расширил глаза.       — Почему это — не в его вкусе? — Иван неприязненным жестом заправил свою медвяно отливающую на солнце прядь волос за ухо.       — Он мне когда-то рассказывал, что предпочитает жизнерадостных, подвижных омег — заботливых и ласковых, — возразил Феличиано. — Ну, еще таких, которые любят подчиняться. А ты ведь… не такой… а он поддаваться чужой воле тоже не привык.       — «Подчиняться» ему! Какой дерзкий, необъезженный жеребец! — Иван широко и задорно рассмеялся. — О, я сам могу его подчинить и обуздать, так что это он, ласковый и покорный, ходить за мной станет, точно дитя за матерью или собака за хозяином.       — Глупо, Ваня, глупо! — забормотал Франциск. — Альфред — совсем еще юноша, университет только-только оканчивает. Ты ведь не собираешься ему жизнь ломать?       — Я никому ничего не ломаю, — возразил, презрительно щурясь, Иван. — Сами они то руки на себя накладывают, то мне угрожают, то… всё вздор!       — Ну, правда, брат, — спокойно заметил Николай. — От Альфреда у омег в голове туманится, зачем оно тебе?       — Тоже… влюбишься! — мечтательно протянул Феличиано.       — Не влюблюсь, — качнул головой Иван.       — Да вот, спорим же, — Варгас протянул Брагинскому изящную, в золотистом загаре ладонь. — Ставлю на то, что ты в него втюхаешься и хвостиком вилять начнешь.       Иван взял его смуглую маленькую ладонь в свою — белую и на целую фалангу крупнее, сказав с гордостью степного орла:       — А я говорю: он, как и прочие альфы, будет исполнять все те безрассудства, что я ему прикажу.       Франциск ахнул и зажал себе рот рукой. Надо было срочно, срочно что-то предпринять, чтобы спасти бедного Альфреда!