Ахалтекинец

      Первым в этот день решился атаковать соперника именно Иван. Стоя по пояс в воде, спиной к Альфреду, который купался рядом, заигрывая с каким-то тщедушным омегой, Брагинский вдруг испуганно вскрикнул: «Ой, медуза!» — и, шагнув назад, как будто случайно натолкнулся на Джонса, так что того резко обдало запахом сирени и сердце захлебнулось от волнения.       — Простите, — улыбнулся Иван, обернувшись и встретившись взглядом с глазами Альфреда, в которых плескалось изумление и настороженность.       — Н-ничего страшного, — рассмеялся Джонс, показывая свои красивые, белые зубы. — А вы что же, боитесь медуз?       — Они жалятся, — с невинной повадкой опуская ресницы, сказал Брагинский.       — Ну, эта-то совсем маленькая, — Альфред зачерпнул прозрачную, шелковую на ощупь медузу вместе с теплой водой. — Подставьте ладони…       Он вдруг с детской непосредственностью взял руку Ивана за запястье, так что Брагинский машинально поднял и другую, складывая ладони пригоршней. И непрошеный густой румянец залил щеки Ивана: его никто никогда так не хватал — нежно и без разрешения. Брагинский сумрачно разглядывал медузу в своих ладонях.       «Бинго! — внутренне возликовал Альфред. — Он уже в моих руках! Как весь сжался и покраснел, это было даже слишком просто. Только уж очень высоченный — не люблю, когда на меня сверху смотрят».       — А хотите, — снова заговорил Джонс с одиссеевской улыбкой, — я вам рака или краба поймаю? Их тут на дне много, правда, маленькие.       — Ой, а они-то не кусаются? — жалобно спросил Брагинский.       — Нет! — рассмеялся Альфред. — Но пальцы лучше не суйте!       «Совсем он не страшный, и сходить с ума тут не по чему», — подумал Джонс и, надев очки для плавания, висевшие у него на шее, нырнул под воду.       Солнце подёрнулось облаками, и волны с каждой минутой раскачивались всё выше и шире, но было по-прежнему жарко и еще оставалась надежда, что погода прояснится и бури не будет. Иван, приподняв руки, глядел вниз, где возле самых его ног, у дна, плавал, виясь морским змеем, Альфред. Выныривая, Джонс подавал Брагинскому то крошечного рачка, шевелящего паучьими лапками, то камешек причудливой формы, то ракушку. Иван каждый раз благосклонно улыбался его находке, и Альфред весь светился от радости, заметив его улыбку.       «Вот и попался, жеребёночек, — думал не без злорадства Брагинский, когда Джонс под водой задевал его белые, стройные ноги то рукой, то плечом — словно ненарочно. — Точно с дитяткой вожусь. Правда, он довольно красив, но не понимаю, отчего тут в омут бросаться».       — А как вас зовут? — спросил Альфред, наконец догадавшись, что длить общение в таком поверхностном ключе не отвечает его хитроумному плану.       — Ваня. А тебя?       — Альфред, — Джонс снова белозубо заулыбался — с видом ребёнка, которому удалась очередная шалость; даже веснушки на его щеках порыжели от удовольствия. — У тебя кожа такая светлая. Совсем не загораешь?       — Если не буду наносить солнцезащитный крем, то стану красным, как сваренный рак. Не очень-то привлекательно, к тому же больно, — Иван хитро прищурился. — А у тебя ужасно соблазнительный загар, как у какой-нибудь голливудской звезды.       Альфред смущенно засмеялся и убрал с лица темно-золотую от влаги чёлку.       «Боже, они все ведутся на подобную глупую лесть», — мысленно усмехнулся Иван.       «Уже и на мое тело облизывается. Скоро в ноги мне упадет и будет умолять, чтобы я его взял», — польщенно подумал Альфред.       Их обоих слегка подбрасывало на волнах; море и небо потемнели — упали первые капли дождя. Артур, безуспешно звавший младшего брата с берега, ушел вместе с Гилбертом и Антонио на крытую веранду одного из пляжных баров.       — Не хочешь вылезти? — спросил Джонс. — Опасно вот так плавать.       — Испугался?       Альфред прикусил губу и подумал: «Заигрывает он так, что ли? Или дразнит?..», — а вслух сказал с игривой интонацией:       — Если ты хочешь остаться, то мне тоже надо быть начеку: вдруг придется спасать.       — Вон, видишь, красный буй, — Иван протянул руку к горизонту, и пурпурный рубин на его пальцы вдруг зловеще глянул на Альфреда. — Кто быстрее доплывет, тот и победил.       — Какое ребячество!       — Не хочешь — не надо, — беспечно отозвался Ваня.       Брагинский вдруг исчез за волной. Джонс видел в помутившейся воде, как он, точно дельфин, быстро-быстро поплыл по направлению к грозовому горизонту. Альфред без раздумий натянул очки на глаза и ринулся следом. Плывя то кролем, то брасом, Джонс очень скоро нагнал Брагинского. Правда, когда он заглядывал вниз, в море, откуда веяло жутким бездонным холодом, судорожная дрожь пробегала по его телу. Волны становились всё выше, всё мощнее, и несколько раз Альфреда накрывало с головой, так что приходилось долго отплёвываться от горечи, а сверху по лицу хлестал дождь, не давая передохнуть как следует и на поверхности. С берега им, кажется, кто-то махал и свистел, но Брагинский этого не замечал: в отличие от Джонса, ни гроза, ни глубина его не пугали.       — Стой, Ва-аня! Туда дальше нельзя! — крикнул Альфред. — Ва…       Джонс хотел глотнуть воздуха, но внезапно его с такой силой отшвырнуло в сторону, словно он был легоньким обломком корабля; в уши, нос и глаза (соскользнули очки для купания) хлынула ледяная вода. Остатки воздуха разом вырвались из легких; пузырьки летучими шариками взмыли вверх, щелкая и скользя по щекам. Альфреда душило; свело одной, страшной судорогой тело; он запаниковал, пытаясь выгрести на поверхность, но не понимал, куда плыть.       Но почти в тот же момент чья-то рука схватила Джонса поперек тела и уверенно потащила, к ужасу Альфреда, куда-то вниз. Джонс впился пальцами в упругое, сильное тело, вырываясь, в диком испуге, но вдруг — вздохнул свободно, услышал ясный шум дождя. Значит, его тащили не вниз, а вверх. Иван, увлекая за собой Альфреда, спокойно двигался по направлению к берегу, приподнимая голову над волнами. Лицо его было совсем белым, как у утопленницы-русалки; губы поголубели от холода. Джонс почувствовал, что, вырываясь, сильно оцарапался о кольцо Брагинского, да и у самого Ивана плечо, за которое держался Альфред, оказалось покрыто подкровавленными полосами. Вскоре Брагинский отпустил Джонса, и тот смог плыть сам, хотя его всё еще трясло после удушья и испуга.       Когда они достигли берега, дождь почти перестал, хотя почерневшее море всё еще бурлило. Иван стоял, полуобернувшись, и разговаривал с дежурным по пляжу, который ругал их за опасную выходку. Альфред сидел на песке, обняв одно колено рукой; его мутило от соленой воды, которой он наглотался; на языке ощущалась поганая горечь, и такая же постыдная горечь — в душе, оттого что чуть не утонул и еще — потому что Брагинский не заговаривал о случившемся, как будто жалел Джонса. Отвратительно.       Альфред поднял голову и посмотрел на Ивана, который, задрав локти, обтирал мокрым полотенцем свои волосы; изящный абрис его ребер и гармоничная линия груди проступали сквозь намокшую тонкую материю майки; под мышками у него была гладкая впадинка, как у статуи.       — Может, сходим на базар или в ресторан? — весело спросил Брагинский. — А то на море — ужасная скука.

***

      К вечеру снова стало очень жарко. Раскаленное солнце, как натопленная печь, желтело на темно-синем, в мареве горизонте. На улицах было очень оживленно; перед мусульманскими мечетями молились на коленях люди; с башен доносились завораживающе-мелодичные молитвы и хвалы Богу.       Иван шел с Альфредом по огромному базару, вдыхая пряные ароматы специй, восточных сладостей и хлебов, вдыхая запах грозовой свежести, исходивший от Джонса. Он был несколько сердит на Альфреда: в планы Брагинского совершенно не входило утопить его. «Бедный жеребёнок, наверное, испугался и не захочет теперь, чтобы я на него так запросто узду накинул. Придётся заново приручать», — с досадой думал Иван. Однако, видя, что Джонс не отступается от него и по-прежнему приветлив, Брагинский успокаивался.       Альфред же в смятении думал о том, как бы ему теперь восстановить свой авторитет перед омегой. Самолюбие его оказалось сильно задето — тут уж было не до шуток. Если бы Иван нуждался в помощи или защите, Джонс бы героически спас его, закрыл своим телом, но…       Когда они стояли у одного из прилавков, рассматривая украшения и блестящие безделушки, к Ивану вдруг привязался с комплиментами и ухаживаниями какой-то альфа. Однако почти сразу же ухаживания эти перешли в грубые домогательства, и Альфред хотел было что-то сказать, оттолкнуть наглеца, но Иван сам, совершенно хладнокровно схватил альфу за грудки и встряхнул его с такой чудовищной силой, что тот, отходя в ужасе, шатался, точно в штормовую качку на борту корабля.       «Да-да, медузу ты испугался, а верзилу два метром роста — нет. Забыл, что разыгрываешь роль милого омеги», — разочарованно вздохнул Джонс, впрочем, Брагинского это делало в его глазах даже привлекательнее и любопытнее. И уже иным блеском манили из-под тени соломенной шляпы глубокие, тихие глаза Ивана.       — Эй, Альфред, примерь-ка, — Брагинский взял с прилавка широкий позолоченный браслет с голубыми камнями из дутого стекла.       — Я такое не ношу, — смущенно улыбнулся Джонс.       — Но тебе очень пойдет, — возразил Брагинский. — Дай руку.       Иван надел браслет Альфреду на запястье и несколько мгновений не мог отчего-то отвести взгляда от его небольшой, красивой руки, оплетённой вздутыми жилами и синими венами. Она, мягкая и вместе с тем полная грубой физической силы, как будто принадлежала одновременно и зрелому мужчине, и совсем еще нежному подростку. Ивану даже пришло в голову дикое желание поцеловать эту руку. «И вправду несчастны те омеги, которые в него влюбятся. Ведь он красив, как Ахилл, но тот еще кобель», — усмехнулся про себя Брагинский.       Продавец из-за прилавка протянул Ивану браслет из маленьких черных камней, похожих на жемчужины и перевитых золотистыми подвесками.       — Это на ногу, на ножку, — заговорил с льстивой улыбкой торговец.       Иван скинул обувь и нацепил тонкий браслет на свою щиколотку.       — Ну, Ал, хорошо? — спросил, прижмуриваясь, Брагинский.       Джонс кивнул. Ступня у Ивана была белой и ухоженной; для его телосложения довольно тонкой — щиколотка, и ногти розовые, округлые, кораллового оттенка. «Наверное, многих альф так и тянет эту ногу поцеловать, — подумал Альфред, и ему стало как-то не по себе, к лицу прилил горячий румянец. — Бедолаги. Эта же нога и втопчет их в грязь. Нужно совсем не иметь гордости, чтобы позволять помыкать собой подобным образом».       Ужинали они в ресторане*. Почти совсем стемнело, только на горизонте, за черным океаном, бледно желтела полоска света. Принесли свежих устриц во льду, томительно пахнувших солью, морем и лимоном. Неподалеку играл уличный оркестр; протяжно и скорбно взвизгивала скрипка — музыкой Орфея, утратившего в подземном царстве свою Эвридику; на веранде, где сидели Иван и Альфред, было прохладно, шумно и многолюдно.       Брагинский, опершись локтями о стол, взял с блюда одну устрицу и серебристый ножик с костяной ручкой.       — …ты и вправду совсем не испугался? Там, в море. Я ведь и тебя мог утопить.       — Возможно, — отозвался Иван. — Но ведь я сам тебя туда потащил. Так что я виноват.       — Нет же! — возразил Джонс почти с обидой. — Это был мой выбор — плыть с тобой.       — Но если бы не я, ты бы не захлебнулся.       — Если бы я не родился, то не подвергался бы опасности умереть.       — Рождение твоим выбором не являлось, — Иван указал ножиком на Альфреда.       — Зато дальнейшая жизнь — это мой выбор. И плыть с тобой было моим свободным выбором, — сказал Джонс с ребячливой складкой на лбу; уж очень он злился на себя, что наглотался воды и исцарапал Ивана, который пришел ему на помощь — совсем это было негероически.       Брагинский пожал плечами, но лицо у него было нежным и довольным. «Дитя», — подумал он.       — Так ты не испугался? — снова осторожно спросил Джонс. — Огромные волны, шторм, глубина.       — Наверное… может быть… — Иван пожал плечами. — Ведь есть стихии куда опаснее и страшнее.       — Смерть? — рассмеялся Альфред, и легкое золото его ресниц затрепетало с ласкою и тоскою. — Или… любовь?       Брагинский шутливо, но как-то смущенно закатил глаза, говоря:       — Не знаю. Я еще не умирал и никогда не любил.       — Я тоже не любил. Все омеги такие глупые и поверхностные.       — Все альфы ужасно грубые и похотливые, — подхватил лукаво Иван.       Альфред приподнял брови.       — Вот, — продолжал Брагинский, томно прикрывая свои крупные, византийские глаза, — видишь эту устрицу? Ведь она живая, спряталась в самой себе и не догадывается, что в скором времени ей причинят такую чудовищную боль — ножом буду отрезать ее от ножки, которой она цепляется за свою драгоценную раковину, единственное убежище. Это, конечно, жестоко. А ведь иногда таким образом поступают и с живыми людьми, с их душой и чувствами.       — Уж ни одного за всю жизнь не встретил нормального альфы? — с доверчивой улыбкой спросил Альфред. — Мне кажется… то есть до меня слухи доходили…       — Ну-ну?       — …что альфы от тебя без ума.       Иван махнул рукой — горько и оскорбленно, потом ножом указал на свою шею, вокруг которой сжимался узкий, еле заметный шрам:       — Это один мой любовник сделал: пытался задушить, когда я не захотел с ним спать. Без ума-то они без ума, но всё почему-то думают, что имеют на меня какое-то особенное право. А что я думаю — им неинтересно.       — Да как же — задушить… — растерялся Джонс. — Ты же обратился после этого в полицию?..       Альфреда поразило, что Иван так спокойно рассуждает об этом.       — А у тебя-то с омегами что за недопонимания? — в свою очередь спросил Брагинский. — До меня, знаешь ли, тоже слухи доходили, будто ты им, бедняжкам, головы кружишь.       Альфред смущенно и как-то сердито почесал в затылке.       — Да у меня к омегам, на самом деле, никаких претензий. В конце концов, они меня ни прирезать, ни задушить не пробовали, а остальное — вздор, — отозвался он.       — Но?..       Альфред вздохнул и сказал:       — Но по их понятиям, я гожусь только для половых сношений, а, когда рот открываю, они все почему-то хихикать начинают, хотя многие из них были вовсе не глупы. Я, кажется, никогда вот так с омегой не разговаривал… чтобы без поцелуев, без секса, мне даже дико. И не только омеги… отец, и братья, и сестры никогда не воспринимали меня всерьез, а ведь я уже не ребенок.       — Что ж, это и вправду трудно, — Иван ласково усмехнулся, — слушать, что ты говоришь, не отвлекаясь на твою внешность. Не стоит их винить.       «Да он точно по уши в меня влюблен, — подумал польщенный Альфред, — такие комплименты отвешивает, что аж в дрожь бросает».       Джонс, конечно же, знал, что очень красив. Иногда даже останавливался перед зеркалом и подолгу рассматривал себя, уподобляясь гордому и жестокому Нарциссу, склонявшемуся с любовной тоской к своему отражению в ручье, но, в отличие от древнегреческого юноши, Альфред ничего особенного ни в лице своем, ни в теле не замечал. По крайней мере, тонуть тут было не в чем и не с чего: не от веснушек же, раззолоченных ресниц или голубых глаз…       Они прогуливались по набережной, вдоль белоснежной балюстрады. На черном бархатном небе были рассыпаны звезды, и серебряная дорожка луны трепетала отблеском на темном, сонно гудящем море.       Иван вдруг вспрыгнул на холодную балюстраду и уселся на ней, откинувшись назад. Альфред машинально протянул к нему руку, поддерживая его за талию; внизу к морю простирался крутой обрыв, поросший редкими деревьями и сорняками.       — Бывает у тебя, Ал, подобное чувство, что прямо так и подмывает что-нибудь безумное сделать? — спросил Иван.       Джонс мгновенно ощутил прилив адреналина в крови; тело его напряглось, как если бы он почуял опасность.       — Нет. Я не то чтобы большой фанат риска… — забормотал Альфред.       Иван перекинул ноги через перила и, ухватившись рукой за ближайший ствол чахлого дерева, вскинул голову на Джонса.       — Не надо, Ваня! — воскликнул Альфред; зубы у него застучали от страха. — Дай сюда руку, я тебя обратно втащу! С ума сошел?!       Иван, неловко взмахнув руками, скатился вниз по склону, уцепившись за другое молоденькое деревце. Теперь понятно, почему Гилберт в тот раз сказал: «Рядом с ним всегда чувствуешь себя в опасности». Рядом с ним — точно между Сциллой и Харибдой, потеряешь бдительность и — не доплыть тебе до родной Итаки, хитроумный Одиссей, не обнять тебе верной Пенелопы и доблестного сына Телемаха. Альфред перемахнул через балюстраду и, обдирая себе руки о кору и колючки, спустился к Ивану.       — Вернемся, не нужно!.. — умоляюще позвал он. — Упадешь же! Шею сломаешь!       Но Брагинский еще раз оттолкнулся и заскользил по склону, однако внезапно, запнувшись за какой-то камень, упал и, если бы не подвернувшийся терновый куст, расшибся бы насмерть. Альфред, дрожа, спустился за ним следом, в полутьму. Иван стоял, прижавшись спиной к мокрому отвесному пласту породы.       — Поранился? — Джонс схватил его за плечи. — Какой же ты идиот!       — Не страшно: ногу только оцарапал.       Альфред опустился перед ним на колени и снял с его ступни легкий полуботинок. Возле щиколотки, на которой висел браслет, виднелась глубокая кровавая царапина.       — Говорю же, — продолжал Иван, — только пластырем заклеить и…       Он задохнулся, почувствовав прикосновение чужих горячих, обветренных губ возле того места, где струился браслет, и еще — ниже на ступне, и возле пальцев. Джонс крепко сжимал в руках его ногу, не позволяя отдернуть.       «Если ему можно, то и мне можно…» — с ревностью подумал Иван, но быстро опомнился — закрыл лицо ладонями и громко, со слезами расхохотался. Альфред в недоумении вскинул голову, прижимая Ванину ногу к своей груди и приподнимая ее, полусогнутую, под коленкой.       «Какой же я идиот, идиот! Руки ему хотел целовать!..» — прошептал Брагинский.

***

      На следующее утро Альфред стоял на берегу моря и глядел, как прозрачные волны, набегая, омывают его ступни холодными брызгами и белоснежной пеной. Было еще очень рано и безлюдно; дул свежий бриз. Джонс чувствовал, что вместе с морской водой на душу его тоже набегают колючие, солёные волны — волны тревоги, какой-то смутной неудовлетворенности и недовольства собой. Он хмурил золотистые брови, и ему снова чудился душистый, шепчущий запах сирени, ощущение его мягкой кожи на губах, тепло его ступни, пахнувшей морской солью и песком, на ладонях. Ему чудился странный смех Ивана. Всю ночь Джонс не мог сомкнуть глаз.       Внезапно Альфред поднял голову и увидел, как с другого конца пляжа к нему бежит Артур, взмахивая руками.       — Слыхал? в отеле… такое произошло!.. — Кёркленд уперся руками в колени, стараясь отдышаться; он бежал всю дорогу.       — Что произошло?..       — Кажется, Брагинский твой застрелил какого-то альфу.       Альфред сорвался с места и понесся вдоль берега, словно напуганный горячий жеребец, не чуя узды, взметая рои брызг и песка.