Панкейки

Время шло, а никаких вестей так и не было. Боже, что же там происходит? Господь, молю. Дай мне хоть один ответ на мои вопросы. Разве я многого прошу? Ответь, услышь мои мольбы, о Боже. Я отдам всё, что у меня есть, деньги, чувство, что угодно. Хоть отдай меня на растерзания мучеников неверующих, тех, кто пал перед тобой на колени во время смерти своей. Прошу, хоть один ответ, молю. Прошу тебя. Хочу узнать о его состоянии, жив ли он? А может, ты его забрал... О Боже, мольбы услышь мои, что не закончатся так скоро. О боже, я знаю, ты велик... и лишь твои слова – закон всем, но я молю и я прошу помочь мне хоть раз. Скажи, что с ним всё хорошо, скажи, что жизни его ничего не грозит, прошу. Ответь. Сколько бы он не просил, сколько бы он не молил, в ответ лишь тишина, его покинул сам Бог, он остался лишь пятном. Жалким пятном на этой земле, как печально быть отвергнутым всеми, как и сам Бог. Мысли давили на разум, мысли пытались вырваться наружу, он не хотел их слушать, а может это и ответ? Может, так ему пытаются донести ответ? Неужто Боже не покинул его, неужто пытается дать ответ? И писатель прислушивается. Кажется, это было не лучшим решением. На голову давили словно прессом, желание заткнуть это всё было просто невыносимым. Замолчите, пусть они все замолчат, слушать это невыносимо. "Виновен ты и только ты!" "Если бы не ты, его жизнь была бы лучше." "Даже если он и будет в порядке, то уйдёт как только встанет на ноги." Нет, не правда, всё враньё, Боже не может такого сказать, это всё чёрт, он хочет чтоб писатель пал, хочет видеть его разбитым вдребезги, хочет слышать звук его слёз, что для ушей отродья словно симфония арфы. Нет, он не падёт, он не даст себе такого, не позволит. Как же долго идёт время, хочется закрыться ото всех, слышать только тишину, но не такую. Хочется слышать тишину, ощущая чужие пальцы в волосах. Хочется слышать тишину, ощущая под щекой мягкую и до боли тёплую грудь. Хочется слышать тишину и стук его сердца. Разве это много? Разве это слишком? Нет, этого мало, но, увы, он большего и не желает, ему не важно ничего кроме него. Того, чей смех как пение соловья, лучистый, звонкий, жизнерадостный... Писатель не сдерживается, всё же, отродье получает своё. Капли солёной жидкости капают на белоснежный кафель, ах, неохота плакать, но увы – никак. Мужчина хватается за голову, прижимает её к коленям и, задыхаясь, молит пощады. Аллан не может сдержать слёз, они бегут по щекам капая то на колени, то на пол. Жалкий, он слишком жалкий, раз не смог спасти свою любовь? Разве может Луна покинуть Землю и бросить ту? Нет, она до последнего будет охранять Землю, будет только возле неё. Ей не нужны другие, как и Аллану. Ему никто не нужен, лишь его возлюбленный, лишь его детектив. Лишь его Эдогава. Это ведь не много... Правда? Аллан плачет, он не помнит, как долго лил слёзы, но он помнит, как кричал от боли в сердце, он не хотел жить один, он не хотел жить... Дверь распахивается, коляска, врачи, кто-то вздыхает, кто-то перешёптывается, а кто-то и вовсе не понимает как так получилось. Один из медиков подходит к плачущему мужчине и тяжело вздыхает. – Аллан По... верно? – на выдохе спрашивает мужчина в белоснежном халате. – Да. – Понятия не имею, с чего бы мне начать. Ну, что же, новости не самые лучшие, какие бы хотелось услышать. Во-первых, прошлая травма не исчезла полностью, как я могу наблюдать... было столкновение с машиной, верно? — в ответ слышно краткое "Да..." но уже через него можно понять всю боль и печаль мужчины. – Ага... ну, я скажу Вам кратко, вновь раскрытие раны, но уже в разы больше. А во-вторых, состояние у пациента слишком плохое. Мы даже не можем сказать откроет ли он свои глаза вновь или нет... Но в-... не пере-... мис-?... И вот то, чего он боялся больше всего. Он боялся услышать то, что зеленоглазый больше не сможет открыть своих глаз, больше не сможет смеяться, улыбаться, бегать, прыгать... Проще говоря – не сможет ничего. Звон в ушах не позволяет слышать доктора, не позволяет слышать ничего. Ему что-то говорят, но ему всё равно. Он уже не слышит, он потерял то, ради чего всегда просыпался, но он верил, что Эдогава ещё проснётся. Эдгар верил в то, что Рампо ещё будет жить. Он знает, он в это верит.