Мошпит на трассе

Приехать на гонку, которую устраивает новый чел, Назар считает своим долгом. Ниссан продаётся без эксцессов на этот раз; Борис — как залог успеха. Не то, чтобы Паньшин был тогда в качестве магнита для неприятностей, просто так совпало. Плюс одно свободное место в гараже, плюс очень приятная сумма на счёт; Миша с предпродажной подготовкой постарался, как и в прошлый раз, впрочем, хоть и почти от сердца Скайлайн оторвал. В качестве компенсации за моральные, так сказать, травмы Назар решает сделать что-нибудь приятное. Гонка будет проходить в субботу, в пятницу вечером Вотяков едет выбирать себе новую тачку среди того, что есть сейчас у Яни. Семь часов, в гараже ещё все на месте. Паньшин тусуется в чилл-зоне с Фёдором и Бризи, они взахлёб обсуждают какие-то технические вопросы и, кажется, спорят. Вотяков отпускает Бориса домой и идет в офис положить в сейф бабки, которые забрал в другом офисе, торчит там минут 15, приводя все в порядок, спускается по лестнице, а эти трое до сих пор швыряют друг в друга аргументами, Фёдор так вообще уже бомбит не на шутку. Вникать в то, что там происходит, у Облы нет желания, он стоит чуть в стороне и смотрит на Мишу в упор, пока тот не чувствует на себе взгляд. Паньшин застревает посреди предложения на пару секунд, пока у них с Назаром зрительный контакт, потом моргает и заканчивает мысль, че-то ещё говорит, а потом подходит. Дискуссия с его уходом не прекращается. Паньшин встает ровно на границе личного пространства и вскидывает брови, типа, ты че-то хотел? — Собирайся, поехали. — У меня ещё смена не закончилась. — Уже закончилась, я начальство. Закончил твою смену только что. Миша делает лицо из серии «резонно», вытирает ладони о комбез: — Начальство, а в душ сгонять хоть можно? — Можно. У тебя 10 минут. Пока Паньшин смывает с себя только что закончившуюся смену, Назар берет себе бутылку Боржоми в автомате и разваливается на диване. Фёдор все ещё бомбит, Обла смотрит на него не без интереса, дергает носком белого Shox TL и поправляет спортивки на коленке. Ромик, впрочем, свои пять копеек вставляет при любой возможности. Миша выходит свежий и прекрасный, Вотяков встает, кидает ему ключи от Доджа, прощается с пацанами, которым все ещё насрать на происходящее вокруг. В машине Паньшин задается логичным вопросом: — Куда начальство едет? — Начальство едет сюда, — Обла показывает адрес на открытой в телефоне карте. Место за городом, ехать минут 15 вглубь, почти перпендикулярно морю. Миша кивает и выезжает из гаража. — А че начальство собирается там делать? Если не секрет, канеш. — Начальство покупает новую машину, — предупреждая вопрос, Назар поворачивается на сидении, поджимает под себя левую ногу. — Поможешь выбрать. На самом деле, он примерно знает, что хочет, и помощь ему в этом деле не сильно нужна, но говорить прямым текстом, что он просто хотел поехать именно с Мишей, потому что хотелось побыть наедине, он не будет. Это и так понятно, наверное. Яни осматривает блестящие новенькие тачки, выставленные сейчас на улице перед большим ангаром под включёнными прожекторам. Как и всегда, представить все хочется максимально пафосно и выгодно. Несмотря на то, что Вотяков гарантированно возьмёт сегодня что-то, подобное уже давно вошло в привычку. Кто тут папа, Яни давно уже показал, но уровень надо держать. Сегодня у него на выбор две Митсу — серебристый Эклипс и ещё одна Эво — тоже белая — и чёрный Хендай Тибурон прошлого года. Он сюда приехал на черном Порше Бокстер, который очень хотел впарить Криду, но пока еще не договорился. У Булаткина какие-то там траблы, и ему не до покупок новых дорогих игрушек; машина-кабрик, сейчас с открытым верхом ездить — самое то, и Бадуров гоняет на ней сам. В салоне сидит одна из самых топовых его малышек, одетая исключительно в бренды, свешивает через закрытую дверь длинные ноги в розовых кедах Шанель и тапает что-то в телефоне, непонятно как попадая по буквами длиннющими ногтями. Сам Бадуров поправляет цепки на шее, заправляет за ухо выбившуюся из хвоста косичку и сметает очередной листик с идеально-отполированного носа Эклипса, когда на площадку с характерным урчанием подъезжает кислотный Додж. Назар, всю недолгую дорогу сегодня просидевший, как нормальный человек, и решивший не закидывать в кои-то веки свои дорогие ноги на своего не менее дорогого (по прибыли, да и по тратам тоже, че уж там) сотрудника, смотрит через лобовое на три машины и выдыхает тихое "ууу", кидает на Мишу косой взгляд и вылезает. — Салют, брат, — Назар поднимает руку еще на подходе, Бадуров отбивает ладонь, потом пожимает, приподнимает подбородок, мол, ну, смотри, че есть! Обычный разговор че-как, че нового, комплименты черному Поршу; оттуда малышка машет пальчиками в символическом "привет" и снова утыкается в телефон. Назар угарает, глядя на белую Эво. Тонко-тонко. Паньшин обходит все тачки и заглядывает каждой под капот, спрашивает у Яникса про всякие технические параметры, подзывает Назара к Эклипсу и тычет пальцами во все внутренности под капотом, выражая тихое "вау" начинкой, потом говорит, что у Эво тоже заебумба и практически не уступает. Хендай он бы брать не стал. — Еще одну японочку тебе в коллекцию, — Паньшин улыбается, смотрит искоса. Вотяков улыбается в ответ и ваще не знает, какую из них взять. Бля, хоть обе забирай, честное слово. А потом в башке че-то щелкает; он хотел Эво, он купит Эво, как и сказал тогда Буде. Сам, никаких подарков ему не надо. Все сам. — Мы прокатимся? — вопрос к Яни, но можно было его и не задавать. Тот кивает "конечно", Назар садится на пассажирское белой Эво, пока Миша закрывает капот, встречается с ним взглядом через лобовое и многозначительно приподнимает бровь. Паньшин зеркалит этот жест, вытирает ладони и штаны и садится за руль. — Эт че, изощренная месть, или че? — он поворачивает ключ в зажигании, который Бадуров не вынимал, слушает, как работает мотор и смотрит на Назара. — Я ее давно хотел, — Обла не уверен, месть это, или как вообще называется вся эта хуета. Кому он че этим докажет — непонятно. Грише, себе, всем остальным? Паньшин усмехается и с места в карьер, как говорится. Дает кружок, дрифтует слегонца, выебывается по полной. Назар смотрит на него и надеется, что слюни сейчас не потекут; глаза уже точно блестят как-то не слишком здорово. — Пиздец ты понторез. Миша только скалит зубы, возвращается и ставит машину так же, как она стояла. В салоне пахнет резиной, Вотяков отпускает верхнюю ручку двери, за которую держался слишком сильно, разминает пальцы и идет договариваться с Яниксом, куда и во сколько завтра пригнать эту девочку. Обсуждать денежные вопросы нет смысла, они давно уже не в тех отношениях, чтобы не доверять друг другу, и простой фразы "завтра завезу" Янису хватает. Отбитые ладони и рукопожатия на прощание, стандартное "с тобой всегда приятно иметь дело", пассажирское и рев Доджа, мягко стартующего обратно в сторону моря. — Погнали за Мацесту на Красный штурм, там есть съезд прям к морю. Погода заебись, настроение — еще лучше. Время еще ваще детское — даже девяти часов нету, он солнце уже давно закатилось. Темно, снаружи уже не жарко, в салоне кондер и приятные 20 градусов. Хавчик навынос по дороге; Миша ебашит с ветерком и в объезд пробок, потом по трассе вдоль моря. В подстаканнике 0.33 черри колы, Назар смотрит, как Миша пьет, как дергается его кадык, и как по стенкам банки сползают капли конденсата. Михаил Паньшин говорит складно и красиво, у него хорошо подвешен язык и мало слов-паразитов, он очень заразительно смеется и ему всегда есть, что сказать, что ответить и что пошутить. Почему он работает обычным механиком, Обла не очень понимает: этот чел стопудов может больше; он мог бы быть на какой-то руководящей должности, мог бы быть сам себе начальник. Ближайший разворот далеко, потом обратно, съезд с трассы на хрустящую щебнем дорожку, переходящую в песок, поворот и короткий тоннель под железной дорогой, а потом черное небо и черное море, волнорезы и никого сейчас, хотя курортный сезон уже очень близко. Миша подъезжает почти к самой границе, глушит мотор и смотрит перед собой; Назар смотрит на него в упор, отстегивает ремень безопасности и под его уезжающее на место шуршание протягивает правую руку, вжимается горячей ладонью в колючую щеку и поворачивает лицом к себе, возит большим пальцем по нижней губе. Смотрит сначала в глаза — почти черные в темноте, потом на свой палец, на приоткрытый рот. — Я думал, один раз — и отпустит, — тихий смешок себе под нос. Никогда еще так не ошибался. Миша несколько раз про себя задаётся вопросом о том, в чём их основная с Назаром схожесть? Их вечерние разговоры о тачках, даже какие-то попытки посоветоваться с ним, хотя Вотяков привык основу своей работы делать в одиночку, льстят, но он пытается выявить что-то более масштабное, что не развело их по разным сторонам одного рабочего места с очевидным нельзя так, нам ещё вместе работать или с более идиотским между нами ничего быть не может, потому что потому, ведь адреналин после той гонки был сродни миксу виагры и экстази, что подмешали в напиток обоим, но какого-то хера никак не отпускает. Паньшин смотрит ему в глаза, чувствуя налёт совершенно не мужской сентиментальности, что не свойственна ни его профессии, ни его характеру — никогда такой хуйни не было и вот опять! — он смотрит и улыбается, потому что замечает, как его собственная улыбка заставляет Назара тоже светить зубами, чуть задрав подбородок, видимо, по привычке; смотрит, потому что не может не смотреть, как в блестящих, чуть расширенных из-за темноты зрачках, отражается спектр эмоций, которым даже название ещё не придумали. Миша тоже думал, что отпустит, но не его самого, а Назара — а в итоге обороты набираются похлеще, чем у двигателя самой скоростной тачки в период разгона; тоже своего рода механика, только куда сложнее. За бортом их тюнингованного космического корабля холодно, внутри — особая атмосфера, подобной которой ни с кем никогда не было и не будет. Никакого «раньше было лучше», лучшее наверняка только впереди, но лишь при условии нахождения рядом человека, с которым знакомство началось ну вообще не с того. А теперь тёплая ладонь на щеке, взгляд точно в глаза, и пальцы сами тянутся оттянуть ремень безопасности и перекинуть его через голову, а потом подвинуться так, чтобы упиреться коленом в рычаг коробки, и совсем неаккуратно потянуть Назара к себе за низ тишки обеими руками, чтобы первым поцелуем немного промазать и впечататься в подбородок, но тут же исправиться, слабо укусив нижнюю губу, чуть потянуть на себя — уловить мимолётный взгляд, который не хочется терять, но с закрытыми глазами целоваться приятнее, — и чуть надавить языком на зубы, чтоб не выпендривался и открыл рот. Не без смешков и попыток че-то друг другу доказать прям во время поцелуя. Неозвученный старт игры «кто первый отстранится, тот и проиграл», а в итоге приходится вытирать мокрый рот ладонью и смотреть, чуть сощурившись, потому что последний укус был чуточку больноватым. — Пошли пройдёмся, — из космического корабля с печкой прямиком в открытый космос с запахом моря и галькой разного калибра под ногами. Тут и правда холодно, и Паньшин, думая, что его от ветра защитит природная шерсть, жертвует свой стоник Назару. Гладит себя ладонями по предплечьям, но почти сразу привыкает и перестаёт думать о всё ещё холодном ветре по вечерам и ночам даже в самом тёплом регионе России. Пляж выглядит аскетично, появляется мнение, что Назар успел хорошо изучить город на своих двоих прежде, чем обзавестись водителем с угрюмым лицом как одной из важнейших шестерёнок своей слаженной и охуенно продуктивной в плане работы команды. В этом механизме, пожалуй, сейчас не хватает только одного человека, и Паньшин прощупывает эту тему издалека. Из такого далека, что его имя проскальзывает в речи всего раз, а потом забывается, будто в жизни Вотякова такого человека не было вовсе. — Знаешь, ещё до той гонки несчастной, мне Гриша говорил, что нам надо познакомиться. Вроде как свести нас хотел, и тогда я должен был показать себя немного иначе, — на самом деле, за бортом не так темно, как кажется из наглухо затонированной тачки. Миша пару раз пинает особо крупные камни, осматривается по сторонам, высматривая из всех пирсов тут менее разъёбанный. На один из таких он шагает, при этом смело подпрыгивая, проверяя на прочность, и только после этого протягивает Назару руку. Чем ближе к воде — тем холоднее, чем холоднее — тем лучше, ведь не надо искать повод, чтобы вскинуть левую бровь, попросив хоть как-нибудь согреть. Миша встаёт напротив, руки пихая под куртку, обнимая: смотрит снизу вверх. Запоминает все черты лица до единой, носом ведя по линии подбородка и мягко кусая в шею, тут же проходясь по месту укуса языком, ведёт почти до уха, даже на носочки немного приподнимается, стараясь не думать о том, как нелепо это выглядит со стороны. Пальцами он гладит Назара по лопаткам прям поверх тишки и не очень хочет отпускать, хотя уже согрелся. Рассматривает настолько близко, что идеальность слепит — сам он не сказать, чтобы полная противоположность, скорее что-то из серии «слегка не дотягивает», но уже не парится и не комплексует. Чуть позже он обязательно расскажет Вотякову о своих планах — о том, что раздаст долги, подкопит и обязательно выкупит свою родненькую сто-шку, ведь тот хозяин, что сейчас, не очень-то и заботится о бизнесе, который наверняка продаст из-за того, что лучшие работники вместе со своей клиентской базой слиняли. Продаст ему, а он всё охуеть как модернизирует. Расскажет потом, потому что не говори гоп, пока не перепрыгнешь — очень меткая и символическая фраза, которую нужно прокручивать в голове перед тем, как кого-нибудь посвящать в свои планы. «Немного не дотягивать», Паньшин уверен, он будет до того момента, как перестанет идеализировать Назара, ставя его в недостижимую точку даже собственного восприятия — восприятия человека, который видел его слишком близко и мог заметить какие-никакие, но недостатки. Пока совсем не стемнело, они добираются до тачки. Ксенон освещает огромное количество пространства вокруг себя при отключении сигнализации, Миша тормозит у двери, держит ручку, почти готовясь открыть, Вотяков делает тоже самое. — Назар? — М? — Сядь назад, — медлит секунду, добавляя: — Пожалуйста. Никаких вопросов, высказанных вслух, а в лицо Миша сейчас предпочитает не смотреть. Садится на водительское, поворачивает ключ наполовину, чтобы зажечь приборку. Автоматически включается магнитола с охуительной акустикой и так себе музыкой — негромко совсем; он тянется к бардачку, копается недолго совсем, вытаскивая оттуда ещё неоткрытую пачку влажных салфеток, кидает на переднее пассажирское. Вздыхает, смотрит в зеркало, сразу встречаясь со взглядом Назара. Тот кусает нижнюю губу, наверное, не знает, чего ждать, хотя может и догадывается? Тачка на ручник, чтоб наверняка, ключ в зажигании Паньшин оставляет, но музыку вырубает совсем. До упора двигает оба сидения вперёд, открывает водительскую дверь, выходит. Пересаживается на заднее. Зацепив пальцами рукава, он вытряхивает Назара из своей куртки, кидает её на водительское, пальцами проходится по предплечьям от запястья до локтей, от локтей к плечам, задирает тишку и ведёт по животу. Хочется сказать, мол, «расслабься ты, я и так видел, что у тебя там всё заебись» — ну пресс там и всё такое, но пока мысли доходят рта, он уже занят чужим языком — а следом бац, и отключение связи с мозгом. Помнит, что че-то хотел сказать, но вот что конкретно уже не помнит. Ошибка 404 — not found.